Обоюдоострое лезвие

Тишина между нами изменилась. Раньше она была колючей, наполненной невысказанными обвинениями и подозрениями. Теперь в ней появилось напряжение другого рода — густое, электрическое, почти слышимое. Охота Эндрю не прекратилась. Она трансформировалась. Теперь он не просто выискивал провалы в моей легенде; он изучал меня самого, как будто я был сложным пазлом, который он решил собрать, просто чтобы доказать, что может. Он стал моим тенью. Моим неофициальным, безмолвным поводырем. Это было иронией высшего порядка. Он, единственный, кто подозревал правду, взял на себя роль проводника для слепого. — Лестница, — говорил он своим монотонным, лишенным эмоций голосом, когда мы спускались. Или — Дверь слева. Я кивал и делал вид, что следую его указаниям, хотя прекрасно видел и лестницу, и дверь. Но в этих моментах была странная близость. Его голос, звучавший так близко к моему уху, его присутствие, физическое и неумолимое, стали якорем в моем мире, состоящем из притворства. Я начал ловить себя на том, что жду этих моментов. Жду его голоса. Однажды вечером, возвращаясь с тренировки, он остановился у автомата с напитками. — Что будешь? — спросил он, и вопрос прозвучал как вызов. —Воду, — ответил я. Эндрю хмыкнул, доставая мелочь. Он купил две бутылки и протянул одну мне. Он не сунул ее мне в руку, не направлял. Он просто держал в воздухе и ждал. Это была очередная проверка. Сможет ли слепой точно определить, где находится бутылка? Я видел размытый контур его руки и пластика. Я видел достаточно. Но я сделал вид, что не уверен, и осторожно протянул руку, намеренно промахнувшись на сантиметр, прежде чем взять бутылку. Его пальцы слегка дрогнули, когда я наконец коснулся ее. Я не был уверен, было ли это разочарованием или удовлетворением. — Спасибо, — пробормотал я, откручивая крышку. Он не ответил. Он просто наблюдал, как я пью. Его взгляд был тяжелым, как свинец. В другой раз, когда мы шли по коридору, кто-то из первокурсников, не заметив нас, резко выскочил из двери прямо на меня. Я инстинктивно отпрыгнул назад, мое тело среагировало быстрее, чем мозг, успел подумать о притворстве. Парень извинился и убежал. Я замер, чувствуя, как горит на мне взгляд Эндрю. — Быстрая реакция, — заметил он. В его голосе не было ни насмешки, ни одобрения. Констатация. — У меня хороший слух, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Очевидно, — он сделал паузу. — Или ты просто видишь лучше, чем признаешься. Мое сердце упало куда-то в ботинки. Но я покачал головой. — Я просто научился выживать. Он фыркнул, но больше не стал развивать тему. Однако с того дня его прикосновения стали чаще. Легкий толчок локтем, чтобы указать направление. Рука на моем плече, чтобы остановить. Каждое прикосновение было словно удар тока, и каждое было проверкой моего контроля. Я учился не вздрагивать. Учился принимать его тактильный контроль как нечто само собой разущееся. А в это время Аарон все дальше отдалялся в свой мир с Кейтлин. Я видел их вместе в столовой, их головы были близко наклонены друг к другу. Он смеялся, и это был настоящий, свободный смех, который я никогда не слышал от него в стенах общежития. Он строил свою нормальную жизнь, свой побег. Иногда он бросал на нас с Эндрю тревожный взгляд, словно не понимая, что происходит, и не желая вникать. Его собственный брат был для него загадкой, возможно, более пугающей, чем для меня. Наступила ночь, когда все изменилось окончательно. Мы были на крыше. Снова. Это стало нашим местом. Местом, где правила притворства были тоньше, а маски легче поддавались. Говорили мы мало. Он стоял, прислонившись к парапету, курил. Я сидел на бетонном выступе, слушая ночной город и чувствуя его присутствие каждой клеткой. — Почему ты боишься? — внезапно спросил он, прерывая тишину. Вопрос был настолько прямым, что застал меня врасплох. — Я не боюсь. — Врешь. Ты боишься чего-то. Или кого-то. И это не я. Я — просто неудобство. Я сглотнул. Он был чертовски проницателен. —У всех есть прошлое, Миньярд. —У некоторых оно страшнее, чем у других. Он оттолкнулся от парапета и подошел ко мне. Он остановился так близко, что его колени почти касались моих. Я поднял голову, глядя в его размытое лицо. Я видел очертания его скул, темные пятна глаз. — Я не твой враг, Джостен, — произнес он тихо, и в его голосе впервые прозвучала не просто констатация, а нечто большее. Почти… предложение. — Я не знаю, кто именно мой враг, — признался я, и это была чистая правда. Рейнолдс? Да. Но в моем положении врагом мог стать любой. — Знаю — сказал он. — Но пока ты полезен мне, твои враги тоже мои. Это была не защита. Это была сделка. Самый честный поступок, на который был способен Миньярд. И в своей честности это было пугающе. Я встал. Теперь мы стояли лицом к лицу. Я чувствовал тепло его тела, вдыхал его запах — дым, мыло и что-то неуловимо металлическое. — А что я получаю взамен? — прошептал я, вздыхая его запах. — Меня, — он ответил без колебаний смотря четко в глазницы Нила. — До тех пор, пока это работает для нас обоих. Это было опасно. Невозможно. Но я так устал быть одним. Я не знаю, кто из нас сделал первый шаг. Возможно, мы просто рухнули навстречу друг другу, как два небесных тела, связанные неумолимой гравитацией. Его губы нашли мои с неистовой, жадной силой. В этом не было нежности. Это была битва. Это было заявление. Его руки вцепились в мои бедра, прижимая меня к нему так сильно, что у меня перехватило дыхание. Я ответил ему с той же яростью, впиваясь пальцами в его куртку, в его волосы, пытаясь поглотить, присвоить, стать ближе. Он оторвался, его дыхание было тяжелым и прерывистым. — Смотри на меня, — приказал он хрипло. — Я сказал, смотри на меня. Это был момент истины. Последний бастион. Я замер, мое сердце колотилось в груди, как птица в клетке. Я не мог. Я не мог открыть ему это. Не сейчас. Не так. Но он ждал. Его взгляд горел в полумраке, требуя подчинения. И я сдался. Я позволил своему расфокусированному взгляду сойтись на нем. Я смотрел прямо в его глаза. Впервые. Я видел их — темные, бездонные, полные той же бури, что бушевала во мне. Я видел легкое расширение его зрачков, когда он заметил изменение. Он не отшатнулся. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел в мои белые, бездонные глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни отвращения. Было лишь леденящее душу понимание. Правда висела между нами, тяжелая и невысказанная. Затем он снова поцеловал меня, и в этом поцелуе была уже не только ярость, но и нечто иное. Принятие? Презрение? Я не мог понять. Его руки скользнули под мою футболку, его прикосновения были грубыми и требовательными, и я отвечал ему тем же. Мы рухнули на холодный бетон, и мир сузился до точек соприкосновения: его губы на моей шее, его руки на моей коже, его тяжелое тело, прижимающее меня к полу. Это было некрасиво, отчаянно и по-своему прекрасно. Мы были двумя сломанными частями, которые нашли друг друга не для того, чтобы исцелить, а чтобы срастись под неправильным углом, образуя новую, еще более опасную форму. Позже, когда мы лежали в темноте, приводя в порядодок одежду и дыхание, он снова заговорил. — Завтра, — сказал он. — Мы поговорим. Это не был вопрос. Это был приговор. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Я чувствовал себя одновременно опустошенным и полным. Он знал. Он знал мою самую большую тайну. И теперь у меня была его. Теперь мы были связаны этой опасной, обоюдоострой правдой. Когда мы спускались с крыши, внизу, в тени деревьев, я заметил двух мужчин. Они не походили на студентов. Их позы были слишком напряженными, взгляды — слишком внимательными. Они смотрели на наше общежитие. Я схватил Эндрю за руку, заставив его остановиться. — Что? — он нахмурился. Я не мог указать на них. Вместо этого я наклонился ближе и прошептал ему на ухо, делая вид, что просто делюсь чем-то интимным. — У главного входа. Двое. Не наши. Эндрю не повернул головы. Его взгляд скользнул в указанном направлении. Он все понял мгновенно. — Твои? — произнес он без колебаний. — Они следили за мной? — Не отвечая на вопрос, спросил Нил сам себя. — Возможно. Или за мной. — Он отпустил мою руку. — Неважно. Теперь они знают, что мы вместе. В его голосе не было страха. Было холодное, почти радостное ожидание. — Это меняет правила игры, Джостен. Да. Меняет. Теперь у нас были не только наши личные тайны, но и общий враг. И эта мысль, как ни странно, была самой утешительной из всех. Я был не один. Даже если союзник был таким же опасным, как и любая угроза извне. Мы вошли в общежитие, и дверь закрылась за нами, отсекая внешний мир. Но тревога, которую я почувствовал, уже пустила корни глубоко внутри. Игра только начиналась, и ставки стали смертельно высокими.