Часть 6. Систематичность

Систематичность — это эхо, которое повторяет твой вчерашний вздох. Это календарь, где все листы — с одной и той же датой.

***

Темнота в «Вороньем Гнезде» ощущалась правильно. Это было не просто отсутствие света, а нечто живое, плотное, вязкое, как смола. Она просачивалась в лёгкие, обволакивала мысли, замедляла время. Чёрный цвет был всюду: на каждой поверхности, в каждом предмете, в глазах его обитателей. Это был траур по жизни, которой больше нет, скорбь по солнцу, по выбору, по самому себе. Натаниэль Веснински был всего лишь очередной тенью, призванной занять место среди других призраков. Его дни слились в однородную массу боли и унижений. Подъём в такую рань, что солнце ещё долго нельзя было бы увидеть за горизонтом. Хотя, здесь это не имело значения: время шло по своим законам, а единственными источниками света оставались лампы. Он просыпался от озноба, пробиравшего до костей в этом подземном "гробу". Четыре длительные тренировки в сутках были не отработкой навыков, а ритуализированным насилием. Каждый неверный пас, каждое замешательство, каждый взгляд, брошенный не туда — любые неуместные действия моментально карались. Иногда, ударом клюшки по уже отбитым почкам, иногда, ледяным презрением, которое жгло сильнее любого огня. Били, не сдерживая накопленный гнев. До гематом, до кашля кровью, до звона в ушах и потери сознания. Каждый изматывающий день сменялся другим, всё такими же болезненным, абсолютно идентичным предыдущему и предвещающим последующий.

***

"Каждое твоё пререкание приближает моих людей к «Норе». Ты не успеешь одуматься, прежде чем последствия будут необратимы". "Если ты не будешь приносить пользу, я лично убью каждого из "Лисов" на твоих глазах. Всех до единого, по очереди. Они будут умирать долго и мучительно, и ты будешь смотреть на их страдания из первых рядов". Эти слова висели в воздухе его комнаты, смешиваясь с запахом старой крови и страха. Они были тем кляпом, который заставлял его глотать собственные оскорбления, тем капканом, в котором он оказался. И Натаниэль молчал. Безропотно, беспрекословно выполняя всё, что приказывал Рико. Хотя нутро просилось наружу. Он стал смирным, послушным инструментом в руках капитана. Взгляд его, когда-то живой и яростный, потух и стал стеклянным, отражая лишь тусклый свет ламп. Но это смирение было обманом, тончайшим слоем льда над бурлящими эмоциями. Он не боялся Рико. Не боялся Тэцудзи с его резной тростью, оставлявшей новые узоры поверх старых шрамов. Ему было плевать, что с ним сделают. Его страдания стали ценой безопасности "Лисов". Мэтта, который стал для него, по словам самого Бойда, лучшим другом. Дэн, чья стальная воля не сломалась под напором травли. Никки с его наивной верой в добро. Элисон, которая училась быть сильной. Кевина, который должен выбраться из своего кошмара и исполнить их мечту. Ради всех них он вытерпит. Он будет играть в эту чёртову марионетку, будет существовать под контролем её нитей, даже если это продлится всю его оставшуюся жизнь. Однажды ночью, после особенно изматывающей тренировки, он лежал на чужой кровати, под чужими одеялами, и слушал, как стучит его сердце. Оно отдавалось в висках глухими, неровными ударами, словно барабан, отсчитывающий последние секунды до взрыва. Тук-тук. Тук-тук. Он лежал неподвижно, и ему казалось, что всё его тело качается в такт этому биению, раскачивается на волнах боли и истощения. Он слышал, как сердце разбивается о рёбра, как трещит по швам, пытаясь вырваться из этой клетки. В ушах стоял навязчивый, высокий звон, заглушающий всё, кроме этого внутреннего гула разрушения.       "Могу я получить ещё один шанс?", — пронеслось в голове бессвязной детской мольбой. Не шанс выжить — с этим он как-нибудь справится сам. Шанс вернуться. Вернуться к автобусу, пахнущему бензином и чипсами, к дурацким спорам в общей гостиной, к ночным тренировкам с Кевином под одиноким прожектором, к тёплой тяжести руки Мэтта на плече. Всего один шанс. Один глоток того воздуха, той жизни. Его мысли прервал звук открывающейся двери. В проёме, заливаемом тусклым светом из коридора, стоял Рико. Он не говорил ни слова, просто стоял и смотрел, и этого было достаточно, чтобы по спине Нила пробежали ледяные мурашки, несмотря на всё его самообладание.       — Встань. Идём, — голос Рико был ровным, без эмоций. Приказ. Он поднялся. Кости ныли, протестуя каждому движению. Он не смотрел в глаза Рико, уставившись в точку где-то на его груди. Подчинение. Только подчинение. Они шли по бесконечным чёрным коридорам, и Натаниэль чувствовал, как стены смыкаются за его спиной. Он был пешкой в игре, правил которой не понимал. Но он запомнит их. Он шёл, стиснув зубы до хруста, и в такт его шагам в голове стучало лишь одно слово: "назад". Эта мысль была ему чужда, ведь он всю осознанную жизнь, то и делал что убегал. Однако сейчас бегство от того, что он приобрел ощущалось смертельной пыткой. Он хочет вернуться. И где-то далеко, в Пальметто, солнце пробивалось сквозь тонкие занавески на окнах и освещало комнаты общежития, напоминая о том, что жизнь, настоящая жизнь, всё ещё ждала своего часа. Сейчас же, Рико продолжал вести его куда-то. На очередную пытку или наказание за ещё неозвученную провинность. Какая разница? В прошлый раз основной удар принял на себя Жан.       "Жан…" Кажется он был единственным человеком в этом блядском месте. Правда, Натаниэль до сих пор не мог смириться с тем, что он, не смотря на их частые словесные перепалки и взгляды полные призрения, всегда, абсолютно всегда, старался брать большую часть наказаний на себя. Парень хотел понять, что творится в голове у его напарника. Или уже можно сказать "друга". Так и хотелось потянуть к нему свою изуродованную шрамами руку и прикоснуться. Просто прикоснуться. Но одно дело, если эти прикосновения необходимы для обработки ран, и совсем другое, если они невесомые и ненавязчивые, бессмысленные. Натаниэль не понимал своих чувств, он толком то и не умел "правильно" чувствовать. Ведь никогда прежде он не проводил достаточно времени с другим человеком, чтобы его присутствие стало настолько привычным, а мысли то и дело возвращались к нему. Ему это незнакомо. Так что он пугался этих чувств, всякий раз отдёргивая руки, и сжимая ладони в кулаки. Из раздумий выдернул удар по челюсти, но не его, а того, кем были заняты его мысли. Натаниэль, не медля ни секунды, ринулся вперёд и закрыл Моро собой. Удар по рёбрам выбил из лёгких весь воздух, он попытался вдохнуть, и тут же был повален на пол кем-то, кто подошёл сзади и нанёс удар по обоим ногам. Он попытался закрыть голову руками, но били в живот, руки рефлекторно опустились туда, и удар пришёлся по плечу. Кто-то схватил его за футболку, приподняв с пола, и начал наносить удары по лицу, а затем резко отпустил, из-за чего тот с глухим стуком уронил голову. Такого рода "защита слабых" была неприемлема. На эти самопожертвования Вороны смотрели с отвращением, будто нет ничего хуже проявления сочувствия и желания защитить, будто это удел слабаков и сопливых героев. Было ли больно? Нет. Ему не будет больно, если он защищает "дорогого" ему человека. Он переживет. И не с таким справлялся. Распластавшегося на полу Веснински пинали ещё несколько минут, пока Морияма, до этого безучастно наблюдавший за данным действом в стороне, жестом не приказал воронам прекратить. Те сразу же отступили от тела и ушли в коридор.       — Какая жертвенность, — Рико наклонился к обессиленому парню и продолжил. — Тошно от вас обоих. Пытаетесь друг друга выгородить, но это ничего не изменит. Он перевёл взгляд на сидящего у стены Жана.       — Моро, — тот вздрогнул от обращения. — Забери его. В моей комнате он больше не нужен. На последок он окинул обоих пренебрежительным взглядом и ушёл, оставив их в тишине, нарушаемую лишь тихим, но тяжёлым дыханием.

***

Жан довёл Натаниэля до комнаты, облакотив на себя. Убедившись что дверь заперта, тот повалился на кровать, выдохнув через рот, и положил руку на лицо так, что локтем закрыл глаза. Он дёрнулся от холодного прикосновения ватки, смоченной в каких-то медикаментах, и поднял взгляд на бледного француза перед собой.       — Я не просил защищать меня, — в привычной манере начал Моро. — Мне это не нужно. Веснински лишь хмыкнул на это.       "Ворчит и лечит".       — Я ничего смешного не говорил, идиот.       — Я лишь отплатил тебе той же монетой.