Часть 7. Доверие

Доверие — это добровольная уязвимость. Решение закрыть глаза и упасть назад, в пустоту, с одной лишь надеждой на то, что тебя поймают. В этом жесте — вся трагедия и всё величие человеческих отношений.

***

Пустующая после тренировки раздевалка «Воронов» казалась чужим пространством: тёмные ящики, холодный бетон и запах пота, который, казалось, въелся в стены помещения. Жан сидел на полу, касаясь спиной стены, и крупно дрожал, словно дерево под штормовым ветром. Он опустил голову, почти упираясь лицом в колено, которое подтянул к себе, пальцы с яростным отчаянием впивались в щиколотку. Паническая атака застала Моро неожиданным ударом под дых, приковав к одному месту, не позволяя двинуться. Сердце билось так громко, что казалось, его могли бы услышать сквозь стены. Он пытался вцепиться в реальность: холодный пол, запах пыли, гул в ушах. Но всё расползалось, будто под ним рушился пол. Он не знал что именно его сломало. Может, слова или действия Рико, а может, просто накопленные волнения вырвались наружу. Всё слишком громко, слишком быстро, слишком близко. Запах пота душил, был противным, пот лип ко лбу и шее, неприятно приклеивая ткань джерси к спине. Хотелось избавиться от всего, что мешает ему свободно дышать, но он не мог ничего сделать. Он не мог вырваться из собственной головы. Дрожь шла по венам, сердце стучало неумолимо, как набат. Каждая мысль била молотом о черепную коробку. Он чувствовал, как внутри что-то рушится — куски себя, до сих пор запертого, беззащитно обнажались и обжигались на резком воздухе. Тогда Натаниэль вошёл в комнату, тихо, почти незаметно. Его тень вытянулась по стене, затем он сел на пол, не слишком близко, но достаточно, чтобы быть замеченным. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения — лишь готовность быть рядом. Он молча придвинулся к Жану, стараясь не нарушать его личное пространство, после чего взял его ладонь и положил на свою грудную клетку.       — Jean, regarde ça , — сказал он мягко. — Respire avec moi. Inspirez — un, deux, trois. Expirez — un, deux, trois. Жан поднял глаза. Тусклый свет ламп отражался в них дрожащим пламенем. Он попытался мысленно согласиться: "Раз, два, три…".       — Ты не один, — продолжал Натаниэль, голосом ровным, как тихий ручей. — Я здесь. Когда приступ ослаб, Жан наклонил голову. На щеках блестели капли — не совсем слёзы, скорее соль, что растеклась по лицу. Тогда Натаниэль положил вторую руку ему на щеку, большим пальцем проведя по скуле. Моро прильнул к его руке, казавшейся ужасно горячей на контрасте с собственной холодной испариной. Он измученно уткнулся в неё, желая согреться, быть в безопасности.       — Спасибо, — выдавил он хрипло. — Я думал, что умру.       — Ты не умрёшь, — ответил Натаниэль. — Ты дышишь. И ты жив. Их взгляды встретились. В этом молчании было больше, чем слова могли передать: страх и доверие, уязвимость и желание быть понятым. Тишина между вдохами становилась длиннее. Постепенно тело переставало дрожать.       — Всё нормально, — тихо сказал Натаниэль. — Это просто мозг, не ты. Он пугает, но не убивает. Жан кивнул. На него навалилась усталость, будто он бежал мили.       — Прости… Я… — он опустил голову.       — Не извиняйся, — Натаниэль мягко усмехнулся. — У всех бывает. Только не все признаются. Они сидели молча. Комната гудела, как живое существо, вокруг — только их дыхание и звук старого трубопровода. Жан взглянул на него: в тусклом свете ламп его лицо казалось вырезанным из стали. Но глаза — усталые, такие же пустые как у фарфоровой куклы. В них было что-то, что он не мог расшифровать.       — А у тебя… бывает? — спросил Жан. — Такое… когда всё внутри орёт, а снаружи тишина? Натаниэль посмотрел на него и еле заметно кивнул.       — Бывает. Чаще, чем кажется, — его голос не дрогнул. — Просто я научился делать вид, что нет. Он чуть повернулся, облокотившись о стену, и Жан увидел на его шее тонкую линию шрама — след чужой руки. И ему стало по-настоящему страшно за него. Он видел шрамы Натаниэля множество раз во время обработки ран, видел как появляются новые. У него тоже были шрамы, которые он зарабатывал в «Гнезде» на протяжении многих лет, но те были совершенно другими. Морияма причинял боль, чтобы подчинить, сломить, отобрать волю. Шрамы на теле Веснински — следы борьбы за жизнь, напоминающие о том, что когда-то он бежал от самой смерти, преследующей его по пятам, наносящей удары быстро и чётко. И он всё ещё жив, но надолго ли? Натаниэль помог Жану встать, придерживая его за талию, и они медленно побрели в свою комнату. Он усадил его на кровать и проверил на наличие травм. Томно выдохнув, он подошёл к тумбе, откуда достал аптечку, и сев напротив, начал залечивать раны. Жан лишь молча наблюдал за его действиями. Кажется, он был не в том состоянии, чтобы показывать свой характер. Поэтому, смирившись, стал осматривать своего напарника. Овал лица, небрежно лежащие волосы, прилипнувшие ко лбу после душа, кожа, выглядевшая более загорелой на фоне его собственной, слегка нахмуренные брови. Грубые на вид, мозолистые, с давно сбитыми костяшками руки, вопреки ожиданиям, касались его с запредельной нежностью. Так же легко, как первый снег падает на землю, и от этого по телу шли волны мурашек. Прикосновения Жану были до чёртиков противны. Его трогали насильно, чтобы ударить, связать, раздеть, прижать к оголённой коже и делать всё, что только вздумается — физическая близость никогда не была его выбором. Но когда Натаниэль коротко сжимал его плечо перед выходом на поле, когда растирал его ладони, чтобы вернуть в реальность после очередного кошмара, когда осторожно завязывал бинты на его ранах — ему никогда не было страшно. Когда его касался Натаниэль, кожу не жгло фантомной болью, а мысли не заполнялись воспоминаниями о самых худших ночах в стенах Эвермора. Он не привык к такой доброжелательности со стороны другого человека, не привык к тому, что ему может быть не страшно, а совсем спокойно. Приятно? Это казалось неправильным. И что-то внутри кричало оттолкнуть, показать, что ему не нужна помощь, велеть не приближаться. Но он попросту не мог. Не сейчас, не с Натаниэлем.

***

Он склонился перед зеркалом, оперевшись руками о раковину. Свет дрожал. Отражение тоже. Он видел не себя — его. Те же черты. Те же глаза. Та же холодная выправка. Исподлобья на него смотрело чудовище. Мерзкая, бездушная тварь. Ненависть поднималась тошнотворной волной. Горло сжимало. Он ударил кулаком по стеклу, звонкий треск пронёсся по коридору, мелкое дребезжание зазвенело в ушах. Кровь капала на пол, пачкая плитку, кисть кололо острой болью, но Натаниэль продолжал смотреть в разбитое зеркало, разглядывать лицо своего кошмара, каждую деталь которого помнил наизусть, желая сорвать с себя кожу, лишь бы не походить на него. Он он был частью него./егочастью       "Ты стал им", — шёпот в голове был не чужим — своим.       — Я не он, — выдохнул тот в пустоту. Но отражение улыбнулось — маниакально, холодно. Так, как умел лишь один человек. С каждым днём он всё сильнее чувствовал, как теряет себя. Как чужие привычки, чужой голос, чужие решения вплетаются в его собственные. Он мог сколько угодно притворяться, но больше не мог отрицать: где-то внутри он действительно превращался в копию человека, которого ненавидел больше всех. Он не знал что с этим делать. Только смотрел. Пока не почувствовал, что зеркальный взгляд пожирает его изнутри.

***

А сверху уже начиналась весна. И Лисы продолжали жить. Это было правильно. Время не стоит на месте, нужно уметь двигаться вперед. Месяц пролетел довольно быстро. Команда старалась вернуться в прежнее состояние. Они были настолько поглощены трауром, что не заметили как кончился февраль. Ребята начали чаще ходить на встречи с Бетси. Сейчас они как никогда в этом нуждались. Некоторые проводили на приёмах намного больше отложенного времени, но никто и не думал напоминать им об этом. Ваймак и сам не хотел верить в смерть Джостена, но им нельзя было продолжать находиться в таком подвешенном состоянии, поэтому, скрепя сердце, тренер вернул строгость. Матчи были почти на носу, и подавленных Лисов размазали бы по полю, не возьми они себя в руки. Усиленные тренировки помогали занять голову, боль в мышцах откладывала мысли на задний план, а разборы стратегий и тактик противников разбавляли напряженную тишину. На диване в общем зале расположились Сэт, Мэтт и Кевин. Они смотрели очередной матч по экси, и Дэй в слух разбирал их стратегии, ошибки, изъяны, ну, и моменты с удачными решениями, как в зал ввалился Никки.       — Опять свои игры смотрите!? — цокнул тот. — Боже, вам самим ещё не надоело? Мэтт его не услышал, находясь глубоко в своих мыслях, Кевин лишь отмахнулся от назойливого товарища, зато Сэт отреагировал сразу, будто лишь ждал повода для стычек.       — Это куда лучше твоих жалких сопливых сериалов. Иди почихай где нибудь, педик! И, будь так добр, не мешай, — вывалил он на одном дыхании с явными нотками сарказма. Похожие моменты стали происходить чаще. Дэн сама для себя признала, что слушать привычную ругать сокомандников намного легче и приятнее, чем находиться во всепоглощающей тишине.

***

Следующими, кто отошёл после тех двоих были Кевин, Аарон и Рене. Если Миньярд и Уокер просто смирились с участью бытия (ведь рано или поздно нас всех настигнет смерть?), то Кевин зациклился на том, чтобы стать лучше. На ночных тренировках он, казалось, выкладывался ещё больше, чем раньше. Очевидно, куда больше, чем было нужно. Но боль отрезвляла — ему больно, значит он жив. Если же он будет недостаточно хорош, если «Лисы» проиграют или будут дисквалифицированы, спастись от Морияма будет уже нельзя. Покушением на жизнь Гордона и убийством Джостена Рико ясно дал понять, что воспользуется малейшей возможностью отобрать у Кевина право играть в другой команде, существовать вне «Гнезда», иметь свои собственные желания, жить. Он должен быть сильнее и тренировать команду, бороться за свою и их жизни.

***

Рене проводила больше времени с Элисон и Дэн, всячески стараясь их подбодрить. Они стали проводить больше времени на прогулках по городу, походах в торговые центры и кафе. Это действительно помогало вернуть жизни прежние цвета. И, пусть не быстро, но они преодолели свою тоску.

***

Сэт и Элисон уехали на ночное свидание, а Монстры, как всегда отправились в Колумбию. В эту пятницу в общежитии остались лишь Мэтт, Дэн и Рене. Они улеглись на диване в комнате девочек, пили чай с печеньем, которое приготовили вместе и болтали о всём подряд. Обстановка была комфортной. Они часто так собирались, когда их сокомандники сбегали на выходные. Но Мэтт всё равно выглядел подавленным и уставшим. Он лежал головой на коленях Дэн, слушая тихий шум телевизора и разговор двух девушек, пока она накручивала пряди его волос на палец и гладила по голове. Возможно, ему потребуется больше времени, чтобы принять смерть друга. Возможно, он никогда не сможет смириться с этим полностью, и в эти спокойные, уютные вечера его мысли будут возвращаться к тому потерянному мальчику, который не знал, что кто-то может о нём заботиться и ждать.

***

Обычный выходной вечер, слишком ленивый, чтобы слушать причитания Кевина, поэтому, непонятно как, но Никки удалось затащить в их комнату пиццу с газировкой. Он играл в приставку с Аароном, а Кевин и Эндрю молча наблюдали за их яростными попытками столкнуть друг друга с дивана. Они почти закончили, но, не ожидая своей очереди, Эндрю поднялся с места и направился к выходу из комнаты, проигнорировав озадаченные взгляды. Да, он мог бы покурить в комнате, просто открыв окно. Да, погода на улице всё ещё недостаточно тёплая. Но он пойдёт на крышу. Холодный воздух щипал лицо, а ветер, забравшийся под ткань толстовки, заставил поёжиться. Плевать ему. Парень сел на холодный парапет крыши, достал сигарету из пачки и прикурил её. Гул мыслей немного стих. Его голова были переполнена ими, но в то же время абсолютно пуста. Мысли эти не приносили никакой пользы, а значит были мусором. Мысли эти были о Ниле. Зачем думать о том, чего нельзя исправить? Эндрю не верил в сожаления. Смерть Джостена — просто очередное неудобство в его жизни, мешающее Кевину спокойно играть. Это не имело значения. Он не надеялся на исполнение своих глупых фантазий, он ничего не хотел. Но когда он узнал о смерти Нила, ясно почувствовал, как что-то глубоко внутри схлопнулось. Тихо настолько, что думалось — показалось. Это умерла его маленькая надежда, желание. Это чувство было слабостью, оно мешало, раздражало. Его не должно было быть, но от него никак не получалось избавиться. Он ненавидел это всем своим нутром.