Вернутся к фанфику
Глава 5
28 января 2026, 19:48Дин находился в тёмном помещении, единственным источником света в котором были тусклые полоски света, падающие на пол из-за плотно закрытых полосок жалюзи. Нуарное выцветшее пространство — будто кто-то вытащил из комнаты цвет, оставив только тени и пыль. Свет резал пол на неровные прямоугольники, как кадры старой плёнки.
Где-то тикали часы. Неровно и с паузами, словно сомневались, стоит ли продолжать звучать. Этот звук цеплялся за нервы, напоминал сердцебиение — не его, Дина, а чьё-то ещё, кого-то, скрытого за стенами. Дин сделал шаг и пол тихо скрипнул, слишком громко для такой тишины. Он остановился, прислушался, но получил только эхо собственного дыхания.
— Дин, — неожиданно послышался тихий, хриплый голос из-за спины.
Дин резко повернулся и встретился взглядом с двумя голубыми радужками.
— Дин, — повторил голос.
— Мы знакомы? — спросил Дин, прежде чем успел подумать. Голос прозвучал глухо, будто его приглушили стенами.
Человек — если это был человек — стоял в тени между полосами света. Плащ тянулся вниз тяжёлой линией, лицо оставалось наполовину скрытым, но глаза были слишком ясными для этого места. Не отражали свет — будто сами его излучали, холодно и ровно.
Силуэт покачал головой. Дин не знал, как трактовать его ответ.
— Дин, — снова, в третий раз сказал человек в плаще. — Мне так жаль.
Эти слова прозвучали странно — не как извинение и не как утешение. Скорее как факт, давно принятый и больше не обсуждаемый.
— За что? — насторожился Дин. — Если ты пришёл извиняться, мог бы быть конкретнее.
Незнакомец сделал шаг вперёд, и свет на миг коснулся его лица — ровно настолько, чтобы стало ясно: в этом взгляде нет осуждения. И нет жалости. Только внимание — такое, каким смотрят на рану, зная, что она не заживёт, но всё равно проверяют, не стало ли хуже.
— Ты потерял больше, чем думаешь, — сказал он. — И меньше, чем тебе кажется.
— Гениально, — буркнул Дин. — А теперь попробуй по-человечески.
— По-человечески у тебя не получается, — ответил тот спокойно. — Ты всё ещё считаешь, что память — это список. Имена, лица, даты. Но это не так. Память — это направление. И ты его утратил.
Часы тикнули громче, будто подчёркивая каждое слово.
— Я помню достаточно, — упрямо сказал Дин. — Я знаю, кто я.
— Да, — согласился незнакомец. — Но ты не знаешь, кем ты был рядом с кем-то другим.
Слова задели глубже, чем хотелось бы. В груди неприятно ёкнуло. Как когда ищешь в кармане кредитку, а находишь пустоту.
— Ты ходишь вокруг да около, — сказал Дин. — Если хочешь что-то сказать — говори. Пожалуйста, я прошу тебя.
Силуэт чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к ветру, которого здесь не было.
— Есть вещи, которые нельзя вернуть целиком, — произнёс он. — Их можно только узнать заново. Не по какому-то имени. По тому, как мир меняется, когда они рядом… и когда исчезают.
— И ты решил сообщить мне это в тёмной комнате? — усмехнулся Дин. — Отличный выбор обстановки.
— Ты всегда лучше понимал в темноте, — ответил он без тени иронии. — Когда переставал притворяться, что всё под контролем.
Дин открыл рот, чтобы огрызнуться, но слова не пришли. Вместо них возникло странное, тянущее чувство — будто кто-то стоит слишком близко, не касаясь, но заполняя собой пространство.
— Когда ты начнёшь вспоминать, — продолжил незнакомец тише, — ты решишь, что это ошибка. Что так быть не должно. Что было проще, когда этого не было. Не верь этому.
— Почему? — спросил Дин.
Голубые глаза задержались на нём чуть дольше.
— Потому что, даже забыв, ты всё равно продолжал идти в ту же сторону.
Свет дрогнул. Полосы на полу поплыли, растянулись, будто плёнку потянули в проекторе.
— Подожди, — сказал Дин, делая шаг вперёд. — Ты так и не сказал, кто ты.
Силуэт отступил в тень, почти растворяясь в ней.
— Ты вспомнишь, — ответил голос, уже откуда-то издалека. — Не потому, что я скажу. А потому, что иначе ты не сможешь идти дальше.
Часы сделали ещё один неровный тик — и замолчали.
Комната опустела. Остались только жалюзи, пыль и ощущение утраты, у которой пока не было имени. И странное чувство в груди — будто кто-то ушёл, так и оставив дверь незапертой.
Получится ли открыть эту дверь?
***
Дин очнулся в бункере. Воздух здесь был другим — тёплым, сухим, пахло деревом и лекарствами. Не было ни гнили, ни прелости того мерзкого здания. Он не помнил, как оказался здесь. Помнил, как боролся с этой тварью, помнил, как железо клинка выскальзывало из пальцев, как кровь хлестала в виски, а дыхание резало горло, превращая каждый выдох в кашель. Последним воспоминанием был холодный пол и тень, нависшая над ним, а дальше — только пустота. Он попробовал приподняться, но боль отозвалась в виске и в месте левого глаза. Всё тело казалось тяжёлым, словно налитым раскалённым оловом. Он попробовал открыть глаз, но повязка ему не позволила. Дин схватился рукой за голову и прошипел что-то невразумительное, но очень похожее на слово «пиздец». Он рухнул обратно на подушку и какое-то время просто лежал, слушая, как тихо скрипят половицы. Сердце билось неровно, то ускоряясь, то проваливаясь, и каждое движение отзывалось болью в голове. Где-то рядом скрипнула дверь, и в проёме показалась Оливия. Она остановилась, будто не решаясь войти сразу, и только потом медленно подошла, держа в руках миску с водой и чистую ткань. Её взгляд скользнул к повязке, и она быстро отвела глаза, сжав губы. На миг показалось, что она что-то скажет, но вместо этого села на стул рядом и уронила плечи. В воздухе повисла тишина. Дин видел её сжатые руки, видел, как она почти до боли впилась пальцами в ткань. — Это не твоя… — начал было Дин, но Оливия резко перебила его: — Моя. Моя вина. Если бы я просто не стояла там, как вкопанная… Испуганная. Я бы сделала хоть что-то, а теперь… — она сморщилась и с болью посмотрела на Дина — Теперь ты лежишь вот так, а я называю себя охотницей, — выдавила она, и голос сорвался. — Я должна была двигаться. Я должна была помочь. А вместо этого смотрела, как всё происходит, и ждала, когда кто-то другой справится. Она резко отвернулась, будто стыдно было даже находиться рядом. Дин молча следил за тем, как её плечи дёргались от сдерживаемого дыхания. Он чувствовал пульсирующую боль под повязкой, слышал собственное хриплое дыхание. Он понимал, что Оливия, пусть битва уже прошла, но она всё ещё борется с кем-то, и, скорее всего, этот кто-то — это она сама. Дин тяжело выдохнул и закрыл здоровый глаз. Он мог бы сказать, что её символы сдержали то, что иначе разорвало бы их всех. Что именно её действия дали им время. Но он знал — слова не пробьют то, что она сама уже решила о себе. Пусть он и знал её совсем не долго, но он уже успел увидеть то, как она относится к себе — слишком жестоко, куда жестче, чем любой монстр, с которым ему доводилось сталкиваться. Она могла неделями таскать на себе чужую вину, раз за разом возвращаться к одному и тому же моменту, пока он не становился для неё единственной правдой. Дин знал этот её взгляд — пустой, будто она смотрела сквозь него, а на самом деле прожёвывала собственные ошибки до боли, до какой-то вязкой кашицы, которой она умасливала и перемывала самой себе кости. Он когда-то видел его в зеркале. И потому промолчал. Вместо слов он с усилием протянул руку, перехватил её пальцы и сжал, не давая вырваться. Оливия дёрнулась, но не убрала руки. Она сидела неподвижно, упрямо стиснув губы, и только тогда позволила себе вдохнуть глубже. — И вот я снова обрабатываю тебе раны. Забавно, а? — тихо сказала она. — Становится традицией, — хмыкнул Дин. — Традиция, от которой я бы с радостью отказалась, — пробормотала она и осторожно сняла повязку. — Знаешь, я думала, что привыкну. Что кровь перестанет пугать. Но каждый раз, когда вижу её… — она запнулась, качнула головой. — Всё равно не могу. — Это нормально, — хрипло отозвался Дин, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Если тебе начнёт нравиться вид крови, вот тогда и стоит беспокоиться. Оливия коротко усмехнулась, но глаза её оставались напряжёнными. Она смочила ткань в миске и осторожно приложила к краю раны. Кожа обожгла, словно туда плеснули кислотой, и Дин сквозь зубы выругался. — Прости, — быстро произнесла она, отдёргивая руку. — Не останавливайся, — он сжал пальцы на простыне так, что костяшки побелели. — Я не хрустальная ваза. Она кивнула и продолжила, но движения стали ещё осторожнее. Он чувствовал, как её пальцы слегка дрожат, когда она меняла повязку. — Готово. И, Дин… — она в смущении уставилась в пол. — Я… Я не думаю, что ты сможешь видеть снова. Дин покачал головой. Ну конечно. Как могло быть иначе? — Мой глаз, он… — Дин указал пальцем на рану, несмотря на то, как кружилась голова и с каким трудом у него вышло это движение. Оливия покачала головой. Он уловил этот её жест краем зрения, и этого было достаточно. Всё, что нужно было услышать, она уже сказала раньше. В глубине души он понимал: чудес не бывает. Больше нет. Не после решения Джека. Оливия снова промокнула пустую глазницу — Дин был уверен, там ничего не осталось, — и он, не будь в нём столько упрямства и самоконтроля, точно взвизгнул бы, как свинья, которую ведут на убой. Боль была неописуемая: резкая, будто кто-то снова и снова вонзал в его голову раскалённый гвоздь. Она пробегала по нервам, уходила в висок, расползалась по челюсти, ударяла в затылок. Казалось, что в мозгу кто-то открыл дверь, и сквозь неё проносился ураган, рвущий всё изнутри. Каждый вдох становился коротким и рваным. В груди скапливался жар, от которого хотелось выть, но вместо этого Дин стиснул зубы так сильно, что аж скрежет раздался в ушах. Ему приходилось держать себя в руках, как никогда. Если поддаться хоть на секунду — он утонет в этом, растворится в боли. Оливия двигалась осторожно, но каждый её жест отзывался внутри него, словно удар. Он чувствовал, как пот холодными каплями катился по спине, как тело дрожало, даже когда он пытался сохранить неподвижность. Наконец она закончила — убрала окровавленную ткань, закрепила свежий бинт и выпрямилась, чуть откинувшись назад, чтобы перевести дыхание. Дин остался лежать, уставившись в потолок здоровым глазом, и только сейчас позволил себе длинный, рваный выдох. Словно до этого держал всё внутри и боялся выпустить хоть звук, чтобы не признать боль. Слабость. Слабость. Слово, как яд, расползалось по горлу, давило на грудь. Он ненавидел его. Ненавидел больше самой боли. Дин резко повернул голову к Оливии, и здоровый глаз сверкнул так, что она тут же замерла на месте, прижав к себе свёрнутую ткань. — Насмотрелась? — сорвалось у него хрипло, с агрессией и металлом в голосе. Она не ответила. Только чуть сильнее сжала ткань в руках, и эта её молчаливая стойкость вывела его ещё сильнее. Дин отвёл глаза первым, стиснул зубы. В груди поднялась злость — на себя, на неё, на то, что позволил это увидеть. Она не сказала ни слова, но тишина была хуже любой фразы. Он резко вдохнул, будто собирался что-то добавить, но только махнул рукой и отвернулся к стене. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Слово стучало в висках, перекрывая боль. Всё внутри клокотало от бессилия и стыда, перемешанного с той самой злостью, которую он не смог удержать, как не сдерживают кровь из раны — когда она уже пошла, уже хлещет, и тебе остаётся только смотреть. Он слышал, как она встала. Как тихо прошуршала ткань в её руках, как скрипнула доска под её шагом. Она ничего не сказала. Ни упрёка, ни того тёплого словца, что она порой кидала в воздух между слов, будто проверяя границы Дина и то, дойдёт ли до него хотя бы один лучик её тепла. С каждым её шагом по полу у Дина всё сильнее сжимался желудок. Как будто он не просто сорвался. Как будто он вышвырнул из комнаты и Оливию, и что-то хрупкое, совсем не видимое, что начинало между ними складываться. Что-то… доверительное. Неназванное. Можно ли назвать это… дружбой? Вряд ли. Не настолько всё плохо. Дверь закрылась за ней почти неслышно, и всё вокруг сгустилось. Стены комнаты давили на него, будто сейчас они обрушатся и похоронят его прямо здесь. Он резко выдохнул, рывком сел на кровати, не замечая, как бинты натянулись, а плечо отозвалось тупой болью. Он не мог больше сидеть на месте. Всё внутри требовало движения, хоть какого-то, чтобы заглушить гул в висках, чтобы перестать чувствовать собственное чересчур частое дыхание. Дин поднялся, шатаясь, и добрался до шкафа, где в дверце висело старое, потемневшее зеркало. Трещина пересекала его по диагонали, ломая отражение на две неровные части. Он схватился за косяк, чтобы не упасть, и уставился в своё отражение. Оно убило его. На него смотрел человек, которого он не узнавал. Щетина, синеватые круги под глазами, кожа серого оттенка. Грубая повязка закрывала половину лица. Он провёл по ней пальцами, чувствуя ткань и липкость мази. Под ней — пустое место. Пустое. Пустое. Пустое. В горле что-то хрустнуло, дыхание стало коротким, неровным. Дин отшатнулся от зеркала, но продолжал держаться за косяк, будто тот был последним, что удерживает его от падения. Сначала он просто стоял, стиснув зубы. Потом пальцы на косяке побелели, ногти впились в дерево. Ему казалось, что в груди растёт что-то тяжёлое, не помещающееся в рёбрах. И вдруг это вышло. Он резко ударил ладонью по шкафу, так, что зеркало дрогнуло. Потом ещё раз, кулаком. И ещё. Стекло треснуло громче, осколки осыпались, тонко звеня о пол. Дин не останавливался — бил по дверце, по стене, по всему, что попадалось под руку. Воздуха не хватало. Грудь вздымалась, он хватал ртом воздух, как утопающий, но только вырывались обрывки звука, похожие на рычание. Руки дрожали. Ноги подгибались, но он продолжал метаться по комнате — срывая простыню с кровати, опрокидывая стул, хватаясь за голову. Устроил дестрой. Слёзы, которых он не заметил, катились по щеке. Глухой, почти звериный звук вырвался из него — хрип, сдавленный, но такого масштаба, что в нём была вся злость, вся боль, всё, что он держал внутри. Он опустился на колени прямо среди осколков, уткнулся лбом в ладони. Плечи ходили ходуном. Казалось, тело само пытается вытолкнуть всё, что накопилось, это чёртово бессилие. Но вместе с этим не приходило облегчение. Дин был один. Полностью, бесповоротно. Как бы он ни пытался утешить себя и привести весомые, казалось бы, аргументы — рядом семья (или то, что от неё осталось) — племянник, рядом Оливия, Клэр… Но он не чувствовал себя частью этого. Все эти имена, лица, голоса — племянник, Оливия, Клэр — были рядом, но не становились близкими. Это было не то, что Сэм. Не то, что отец. Не то, что тот, кого он отчаянно пытался вспомнить. Они помогали, они были здесь, но он не ощущал с ними связи. Всё это казалось временным. Скоро это пройдёт, скоро он снова останется наедине с собой в своём небольшом жалком мирке. И чтобы было не так больно, нужно дать этому чувству пронзить себя сразу, не споря с собой и не увиливая. Так было легче. Он попытался вдохнуть, но лёгкие будто не слушались. Комок в горле не давал говорить. Казалось, что если он сейчас откроет рот, то просто сорвётся, закричит так, что никто не сможет его остановить. Но крика не было. Только сдавленный хрип и горячие слёзы, которые он даже не пытался скрыть. Дин сжал кулаки, уткнулся ими в пол, закрыв здоровый глаз. Он ненавидел себя за то, что дошёл до этого — до истерики. За то, что позволил кому-то увидеть его слабым. За то, что выжил и теперь вынужден справляться со всем этим.***
Утро опускалось на бункер медленно и тяжело, текуче, как мёд — а в каждом меду, Дин знал, да и найдётся ложка дёгтя. Или, в этом случае — целое ведро. Он, покачиваясь, вышел из комнаты. Предметы казались странно плоскими, будто мир кто-то неаккуратно вырезал из картона и расставил без расстояний между слоями. Он потянулся к косяку — промахнулся на пару сантиметров и стукнулся костяшками. Тихо выругался. Пол был то ближе, чем ожидалось, то вдруг «проваливался» под ним, и шаги выходили неровными, как у пьяного. Левую сторону он почти не чувствовал: она исчезала, обрывалась в никуда, и Дину приходилось всё время поворачивать голову, чтобы убедиться, что там вообще что-то есть. В гостиной, меж полок с книгами и разложенных на столе карт, он заметил Клэр. Она сидела, поджав под себя ноги, уронив голову на спинку дивана, и спала так, как спят только после долгой, изматывающей ночи — неглубоко, тревожно, будто в любой момент готовая вскочить. Рядом валялась куртка, небрежно брошенная на пол, а на столе остывала кружка с кофе, к которой она так и не притронулась. Дин остановился, не решаясь сразу подойти. В этом было что-то неправильное — видеть её такой. Обычно собранную, колючую, готовую огрызнуться или ударить первой. Сейчас же она выглядела моложе, почти хрупкой, и это резануло сильнее, чем тёплый свет настольных ламп. Он сделал шаг ближе — слишком резко — и задел краем бедра стол. Карты прошуршали, одна соскользнула на пол. Клэр дёрнулась, резко вскинув голову. Глаза её на секунду были пустыми, не узнающими, а потом фокус вернулся — и вместе с ним тревога. — Чёрт… — выдохнула она и тут же выпрямилась. — Ты… ты встал. Дин кивнул, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Извини. Не хотел разбудить. Она внимательно посмотрела на него — не как обычно, а цепко, будто пересчитывала на нём все возможные повреждения. Взгляд задержался на повязке, на том, как он держался чуть скованно, как осторожно переносил вес с ноги на ногу. — Ты вообще в курсе, сколько ты был в отключке? — спросила она наконец, понизив голос, будто боялась спугнуть момент. Дин нахмурился. — Пару часов? Клэр хмыкнула — коротко, без веселья. — Несколько дней, Винчестер. Ты отключился там, в той комнате с чудищем, и больше не приходил в себя. Ни сразу, ни в машине. Она поднялась, потянулась, словно затёкшая от долгого сидения, и прошлась по комнате, подбирая с пола карту и машинально кладя её на стол. — Мы сначала думали, что ты просто в шоке. Потом — что кровопотеря. Потом стало ясно, что дело хуже. Рана на плече начала воспаляться, температура подскочила. А твой глаз… — она покачала головой. Дин сглотнул, опираясь ладонью о спинку стула. — И вы… — Перетащили тебя сюда, — перебила она. — В бункер. В лазарет. Тут хоть есть нормальное оборудование и лекарства, а не всё это полевое дерьмо. — Она махнула рукой в сторону коридора. — Оливия не отходила от тебя, а Дин-младший… — Клэр замялась на секунду. — Он думал, что ты не выкарабкаешься. — А ты? — в упор спросил Дин, глядя на неё единственным здоровым глазом. Клэр пожала плечами. — Я не знала, что думать. И до сих пор не знаю. Я знаю только то, что вы, Винчестеры, и не из такого выкарабкивались. Пусть на то и была воля Господа… Но я уверена, в такой живучести есть и ваша собственная заслуга. Когда Дин услышал «Винчестеры» в множественном числе, зрение перед ним слегка размылось, а сам он покачнулся. Винчестеры — всегда Сэм и Дин, а не только Дин, один, раненный, уязвимый, одинокий. — Что-то стало известно про Сэма? — озвучил он свои мысли. Клэр покачала головой почти сразу, слишком быстро — будто отвечала на этот вопрос уже не в первый раз. — Ничего, — сказала она глухо. — Совсем ничего. Мы прошерстили всё, что могли. Старые контакты, охотничьи сети, архивы. Проверили больницы, морги, камеры, всё, что имело хоть какой-то смысл. После того как… — она запнулась, — после того как его тело исчезло, он будто растворился. Дин кивнул, медленно, чтобы не выдать, как внутри всё сжимается. В голове вспыхнуло глупое, упрямое желание: чтобы Сэм был где угодно — в бегах, в плену, чёрт возьми, даже по ту сторону, — лишь бы где-то. Лишь бы это «ничего» не было концом. «Винчестеры», повторил он про себя. Во множественном числе. Так было всегда. И если мир решил оставить его в единственном числе — значит, он ещё не понял, с кем связался. Молчание затянулось. Дин сел за стол и положил голову на руки — место под повязкой жгло, будто его раз за разом касались раскалённым куском железа. Он закрыл глаз и выдохнул сквозь зубы. Боль в голове была не острой — тянущей, навязчивой, как напоминание, от которого не отвернуться. Она пульсировала в такт мыслям, и от этого казалось, что каждое воспоминание и каждая догадка оставляет новый ожог. Он медленно выпрямился, проведя ладонью по столешнице, будто проверяя, что она всё ещё твёрдая. Мир всё ещё плыл, но внутри что-то начало выстраиваться — не план, нет, скорее упрямое намерение. То самое, которое поднимало его с земли десятки раз. Даже если мироздание и вертело им, как хочет. Как чёртову куклу вуду. — Эй, — тихо сказала Клэр, как будто не хотела, чтобы их услышали. — Он найдётся. Я точно знаю. Дин не сразу поднял на неё взгляд. Он смотрел в стол, в царапины и потёртости, оставленные годами — следы чужих локтей, оружия, бессонных ночей. Бункер помнил больше, чем люди. Иногда ему казалось, что стены знают ответ, но упрямо молчат. — Ты говоришь это так, будто знаешь наверняка, — наконец произнёс он, хрипло, без упрёка. Клэр пожала плечами, но не отвела глаз. — Да, — сказала она просто. — Это же Сэм. Дин коротко кивнул. Не в знак согласия — скорее принимая сказанное как факт, за который можно держаться. Некоторое время они сидели молча. Тишина была не тяжёлой, а скорее рабочей. Будто они оба знали, что он продолжится, просто словам нужно созреть. Он снова провёл ладонью по столу, чувствуя под пальцами мелкие зазубрины. Потом убрал руку и медленно сжал её в кулак. Движение вышло осторожным, будто он проверял, не подведёт ли собственное тело. — Клэр, — сказал он наконец, понизив голос ещё сильнее. — Мне нужно кое-что понять. Она чуть напряглась, сразу это уловив. Дин заметил, как изменилось её дыхание, как она подалась вперёд — внимательная, собранная. — В том доме, — продолжил он, подбирая слова, — когда мы столкнулись с этой тварью… ангельский клинок, который я нашёл… он вёл себя странно. Он замолчал на секунду, словно проверяя, не звучит ли это глупо даже для охотника. — Я держал его, — сказал он медленно, — но в какой-то момент появилось ощущение, будто это не я выбираю, куда бить. Как будто он сам… потянул. Нашёл цель. Я просто не успел остановиться, знаешь? Дин поднял на неё взгляд. В нём не было паники — только настороженность и злость человека, который не любит сюрпризы, особенно такие. — Оружие должно оставаться оружием, — добавил он жёстко. — Железкой. Вещью в руке. Я видел ангельские клинки раньше и, не побоюсь сказать, много раз. Они убивают, да. Они опасные. Но они не действуют самостоятельно. Клэр молчала, глядя на него внимательно, так внимательно, что аж странно. Не перебивала — и это само по себе было ответом. Конечно, она не знала. Клэр выдохнула и наконец покачала головой. — Нет, — сказала она. — Я не знаю, что это было. И ничего похожего раньше не видела. Ангельский клинок — это… — она замялась, подбирая слово, — тупой инструмент. Да, редкий. Да, смертельно опасный. Но тупой. Он не должен самовольничать. Дин хмыкнул без веселья. — Вот и я о том же. Она на секунду отвела взгляд, потом снова посмотрела на него, уже с другим выражением — не просто внимательным, а почти настороженным. — Ты сказал: «который ты нашёл», — произнесла она. — Где именно? Дин провёл ладонью по лицу, будто стирая с него усталость. — У могилы, — сказал он. — Сразу после того, как очнулся. Земля ещё была… свежая. Я едва стоял на ногах. — Он усмехнулся криво. — Чёртово пробуждение, да? Клэр нахмурилась. — У могилы? Просто… лежал там? Дин кивнул. Слова повисли между ними. Клэр медленно опустилась на стул напротив, сцепив пальцы. — Это странно, — сказала она наконец. — Даже для нашего дерьмового мира. Ангельские клинки не валяются где попало. И уж точно не появляются рядом с мёртвыми охотниками. — Особенно с теми, кого только что вытащили обратно, — добавил Дин. Он поймал себя на том, что сжимает кулак слишком сильно, и заставил пальцы разжаться. — Я не помню, как брал его, — продолжил он тише. — Не помню, чтобы искал. Он просто был там. Как будто… — Дин замолчал, скривился, — как будто мне его дали. Клэр подняла на него взгляд. — Или дали не тебе, — сказала она осторожно. — А положили там из-за тебя. Эта мысль отозвалась внутри неприятным холодом. Дин медленно кивнул. — Вот это мне и не нравится. Если клинок оказался там не случайно… если он отреагировал на ту тварь сам… — он выдохнул. — Значит, он как-то связан со всем этим. С моим возвращением. С тем, что происходит с Сэмом. С этой тварью. Клэр молчала, переваривая сказанное. Потом тихо сказала: — Тогда это не просто кухонный ножик, Дин. Это… маркер. Или ключ. Или ловушка. Или, я не знаю… — Или всё сразу, — буркнул Дин. Он поднялся, опираясь на стол, и мир снова слегка поплыл, но теперь он уже знал, как с этим справляться. — Я не люблю, когда за меня выбирают, — сказал он жёстко. — Особенно так. Если этот клинок думает, что может вести меня за руку… — он усмехнулся, холодно. — Значит, ему стоит напомнить, кто здесь хозяин, понимаешь? Клэр посмотрела на него долго, потом кивнула. — Тогда нам нужно узнать о нём всё, — сказала она. — Откуда он взялся. Кто мог его оставить. И почему именно ты. Дин кивнул в ответ. — Ага. Потому что я чертовски не люблю загадки, которые режут мне глаза. Или, о, — он саркастично улыбнулся, обводя повязку пальцем — глаз, в моём случае. — Дин Винчестер шутит. Аллилуйя! — улыбнулась Клэр, и её взгляд смягчился. Но ненадолго. Вскоре она снова нахмурилась и направила на Дина взгляд исподлобья. — Дин, — начала она. — Мне тоже нужно кое-что тебе сказать. Клэр помолчала секунду, словно решая, с какой стороны к этому вообще подступиться. Потом опёрлась локтями о стол, скрестила руки — знакомый жест. Защитный… — Смотри, — сказала она осторожно. — Ты сейчас здесь… и это для всех немного слишком. Дин приподнял бровь, но промолчал. — Ты этого не просил, я знаю, — продолжила она. — Но как только ты появился, всё вокруг как будто… сместилось. Фокус. — Она неопределённо повела рукой. — Оливия слушает тебя внимательнее, чем сама от себя ожидала. Я… — Клэр запнулась и отвела взгляд, — я тоже ловлю себя на том, что жду, что ты скажешь дальше. Но я — другой случай. Мы были знакомы раньше. Она снова посмотрела на него, уже жёстче. — А для него это выглядит иначе. Дин понял, о ком речь, ещё до того, как она уточнила. — Он привык быть тем, кто знает, что делает, — сказала Клэр. — Тем, кто ведёт. Кто объясняет. Кто берёт на себя решения, даже если делает вид, что это не так. А тут вдруг появляешься ты — живой, настоящий, не легенда из книжек, — и все почему-то начинают ориентироваться на тебя. Она пожала плечами. — И это бесит его. Пугает. Делает его… резким. Дин медленно выдохнул. Где-то внутри неприятно кольнуло узнавание. — Он не смотрит на тебя, как на врага, — добавила Клэр, словно торопясь смягчить сказанное. — Скорее как на что-то, что может отнять место, которое он сам себе долго и упорно отвоёвывал. И, знаешь… — она усмехнулась криво, — странно сближаться с человеком, которого ты всю жизнь знал по чужим историям. Особенно если эти истории, они, ну… про идеал, согласись. Дин опустил взгляд. Кончики пальцев упёрлись в стол — крепче, чем нужно. Идеал? — Я не собираюсь у него ничего отнимать, — сказал он тихо. — Я знаю, — ответила Клэр сразу. — Но он — нет. Не до конца. Повисла пауза. Не тяжёлая, но плотная, как воздух перед грозой. — Просто… — она вздохнула, — будь с ним аккуратнее. Он сейчас на взводе. И если вдруг сорвётся — это не потому, что ты что-то сделал неправильно. А потому, что он не понимает, где теперь его место. Дин кивнул, медленно. — Знакомое чувство, — буркнул он. Клэр хмыкнула. — Вот именно. Странно. Дин замечал, что племянник иногда поглядывает на него искоса, но слышать такое — чересчур. Он и представить себе не мог, что этот новый член его семьи так скептически к нему настроен. В голове всё ещё держался образ — упрямый, собранный парень, который держит оборону, потому что иначе всё развалится. Дин видел таких. Чёрт, он сам был таким. Легенда, подумал Дин с кривой усмешкой. Да пошла она к чёрту. Он никогда не просил быть ориентиром. Никогда не хотел, чтобы на него равнялись — тем более сейчас, когда сам еле держится на ногах и промахивается мимо ебучего дверного косяка. И всё же это происходило. Люди тянулись к нему по инерции, по привычке мира искать Винчестера, который знает, что делать. Дин провёл ладонью по лицу, задержавшись на щетине. Кожа под пальцами была горячей, будто всё тело всё ещё не решило, живо оно или просто упрямо делает вид. Он медленно выдохнул и уставился в стену напротив — серую, по-бункерному безличную. «Если честно», подумал он, «я бы и сам себе сейчас не доверял». Племянник видел его не таким, каким его помнили истории. Не тем Дином, что входил в комнату и сразу становилось ясно — всем пизда! Он видел одноглазого мужика, который спотыкается о мебель, носит повязку и слишком часто молчит тогда, когда раньше отпускал идиотские шутки. Видел угрозу не в том, в чём думал. Видел лишь неуверенность, замаскированную под опыт. И, может, именно это бесило сильнее всего. Дин усмехнулся, коротко, без веселья. Сэм бы понял. Сэм всегда понимал такие вещи быстро. Сэм бы сказал что-нибудь умное, аккуратное, разложил бы всё по полочкам, а потом всё равно дал бы сыну самому наломать дров — потому что иначе никак. Чёрт тебя побери, Сэм. Он почувствовал, как привычно сжалось что-то под рёбрами, но не стал давить это чувство. Пусть будет. Он устал всё время держать заслон. — Ладно, — пробормотал он себе под нос. — Значит, аккуратнее. Если племянник видит в нём соперника — значит, Дину придётся показать, что он не пришёл отбирать. Если тот боится потерять контроль — значит, Дину придётся научиться отступать. Это было непривычно. Почти противоестественно. Но, чёрт возьми, он уже потерял глаз. Потерял Сэма. Потерял того, чьё имя даже вспомнить не может. Может, пора потерять и пару старых привычек. Он оттолкнулся от стола и медленно выпрямился. Мир снова слегка поплыл, но он переждал, не спеша. Теперь он знал: спешка — это роскошь для тех, у кого всё на месте. «Мы разберёмся», подумал он. «Как всегда». Даже если в данной ситуации это «мы» поменялось. Дин встал из-за стола и направился к выходу из гостиной. Напоследок обернулся на Клэр и сказал: — Спасибо. За то, что сказала. — Без проблем, кэп, — отсалютовала она, пусть этот жест и не смог перекрыть беспокойства в её глазах. — Береги себя, — сказала она просто. — Хотя бы попробуй. — Постараюсь, — ответил он и понял, что это почти правда. В коридоре он столкнулся с Оливией. Буквально — слишком поздно заметил её слева и задел плечом. Она дёрнулась, машинально прижимая к груди блокнот, потом вскинула взгляд. На секунду между ними повисло что-то неловкое, плотное. Он вспомнил, как рявкнул на неё ранее, как сорвался. Как видел в её глазах не страх — растерянность… И это по какой-то причине жгло сильнее, чем рана под повязкой. Сильно больнее. — Извини, — сказал он сухо, имея в виду только столкновение, и сделал шаг в сторону, освобождая проход. Оливия смотрела на него внимательно, будто ждала большего. Слова застряли у него в горле. Извиняться по-настоящему означало бы открыть что-то, что он сейчас просто не выдержит. Не сегодня. Не с этой болью, которая пульсировала где-то под кожей и делала всё слишком острым, скользким на ощупь и едким на вкус. — Ты как? — осторожно спросила она. — Нормально, — ответил он холоднее, чем собирался. — Было и хуже. Он увидел, как она сжала губы, как кивнула — принимая эту стену, не пытаясь её проломить. И за это стало ещё стыднее. Дин прошёл мимо, не оглядываясь. Вина осталась где-то между ними, не сказанная, не оформленная, тяжёлая. Он знал: потом она никуда не денется. Потом догонит, как обычно. Привычно. Сейчас же он просто шёл вперёд по коридору бункера, считая шаги и углы, удерживая мир в фокусе одним глазом и всем тем упрямством, которое у него ещё осталось. Наверное это, чёрт возьми, всё, что от него осталось.***
Дин стоял под тёплыми струями воды в душевом отсеке, как вдруг его накрыло — без предупреждения и без логики, как всегда и бывает. Он резко вдохнул, вода стекала по плечам, по шее, а в голове — полоски света. Тёмная комната, точно из нуарного фильма. И голос. Не громкий, не властный — спокойный до невозможности. Такой, который не приказывает и не уговаривает, а просто… есть. Как константа. Дин упёрся ладонями в кафель, опустив голову. Сердце забилось быстрее, будто тело вспомнило раньше разума. Он зажмурил глаз, но это не помогло — образ вспыхнул снова: тёмный плащ, голубые глаза, слишком живые и яркие для сна. И это чёртово чувство, будто рядом стоял кто-то, кто знал его лучше, чем он сам. — Чёрт… — выдохнул он, и голос утонул в шуме воды. Он не помнил имени. Ни лица полностью, ни времени, ни того, кем был этот человек. Только присутствие. И сочувствие. Странное, тяжёлое, почти невыносимое — как если бы тебя видели насквозь и всё равно не отворачивались. Это был уже второй раз. Первый — в поле. Второй — в той нуарной комнате с жалюзи и тикающими часами. И каждый раз этот кто-то говорил так, будто продолжал разговор, начатый давно. До его смерти, во всяком случае. Дин медленно выпрямился, позволив воде смыть напряжение с плеч, но не из головы. «Незнакомец на букву К», — всплыло вдруг, нелепо и упрямо. Даже не имя — зацепка. Как первая буква слова, которое вертится на языке, но не даётся. Почему именно «К»? Он не знал. Но тело отозвалось на эту мысль странным толчком, будто он нащупал край чего-то важного. Клинок. Он вспомнил, как металл нагрелся в его руке, как повёл его вперёд. Как будто узнал цель раньше, чем он сам. Как будто был не просто оружием, а чем-то направляющим. Сэм. Про него думать не хотелось, но он тоже пришёл в голову. К. Сэм. Клинок. Слишком много нитей, сходящихся в одной точке, чтобы это было случайностью. — Вы что, решили поиграть со мной в загадки? — тихо сказал Дин пустому помещению, воде, плитке, собственному отражению, которого он избегал. — Потому что я, чёрт возьми, не фанат. Буква не отпускала. К, к, к — кто? Она крутилась в голове, как застрявшая иголка на пластинке. Костыль для памяти, которая отказывалась идти сама. Дин пробовал подставлять варианты, как когда-то подбирал коды к сейфам: перебором, упрямо, без особой надежды. Ничего не цеплялось. Но каждый раз, когда он мысленно возвращался к этой букве, внутри что-то отзывалось — не болью, а, скорее, давлением. Как если бы он упирался лбом в закрытую дверь и точно знал: за ней есть комната. Есть кто-то. И если толкнуть сильнее — она наверняка откроется, ведь так? Дин закрутил кран, вышел из душа, оделся наспех и накинул на плечо полотенце. Вода упрямо пыталась попасть под обе повязки — на плече и на глазу, — но он лишь раздражённо шипел, не собираясь снова обращаться к Оливии за перевязкой. Не сейчас. Он сел на край кровати, полотенце соскользнуло с плеч, и холодный воздух царапнул кожу. Плечо заныло сильнее, словно рана тоже участвовала в этих размышлениях, будто бы память и тело договорились мстить синхронно. «Ну спасибо» — подумал Дин. К — это не просто человек, понял он вдруг. Это что-то, что было рядом слишком долго, чтобы исчезнуть без следа. Кто-то, кто знал его не как легенду, не как Винчестера, не как оружие или солдата — а как человека. И, чёрт возьми, если такое вообще было, то неудивительно, что память решила это спрятать. Слишком уязвимо. Слишком опасно. — Ты мне снишься, — тупо сказал Дин в пустоту. Что с этими словами делать, он не знал. Клинок всплыл в голове снова — тяжёлый, тёплый, будто живой. Он нашёл его у могилы. У его собственной могилы. Странное место для оружия. Ещё более странное — для ключа, если Клэр была хоть в чём-то права. Если души уходят — значит, кто-то открывает двери. И если кто-то закрывает — значит, знает, где петли. И значит, кто-то впустил его душу обратно в этот мир. И кто — тоже отличная загадка на подумать за завтраком. Он медленно выдохнул и опёрся локтями о колени, сцепив пальцы. Мысли выстроились в нечто похожее на путь. Не карту, для неё это слишком рано — но хоть какое-то направление. — Ладно, — пробормотал он, устало, но уже без прежней пустоты. — Будем считать, что ты оставил мне хлебные крошки. Посмотрим, куда они ведут. Если этот К приходит во сне — значит, бояться не стоит. Значит, он не враг. А если он не враг… тогда, чёрт возьми, он часть команды. Даже если команда об этом пока не знает. Дин поднялся, ощущая, как мир снова качнулся, и на секунду прикрыл глаз. Потеря глубины больше не злила — она злила раньше. Теперь это было просто условие. Новое правило игры. — Я тебя найду, — сказал он тихо, почти беззвучно. — И вспомню. Или ты сам придёшь. Но так просто ты от меня не отделаешься.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!