Вернутся к фанфику
Глава 6
31 января 2026, 16:36Дни тянулись, как жвачка — и не простая, а намертво застрявшая в волосах. Чувство того, что нужно как-то продолжать жить, не отпускало, закручивало Дина в чёртову спираль рефлексии и тяжёлых дум, не дающих, но только забирающих силы к существованию.
Он ловил себя на том, что время в бункере перестало ощущаться линейно. Утро не отличалось от вечера, вечер — от ночи. Всё слипалось в вязкую массу из боли в плече, тупого жжения под повязкой и постоянного ощущения, будто мир слегка смещён вправо. Глаз, которого больше не было, чёрт бы его побрал. Дин всё ещё задевал косяки, всё ещё промахивался мимо ручки кружки, всё ещё злился каждый раз, когда ловил на себе взгляды. Это было хуже всего — когда на него смотрели. И смотрели не с сочувствием даже, а с жалостью. Такой, что ненароком разъедала что-то внутри.
Блядская слабость.
Он повторял это про себя, как мантру, как попытку прибить гвоздём то, что всё равно выпирало. Слабость — это, вообще, удобное слово. Оно позволяло злиться, позволяло сжать зубы и идти дальше, не разбираясь, что именно происходит внутри.
Но Дин был слаб. Правда. До костей, до самой его сути, всё внутри него верещало, плакало и истерично смеялось, когда мысли доходили до этой чувствительной точки — чересчур интимной. Когда-то он был силён, да. Но это было до ада. До множественных потерь Сэма… о. Да. Точно. Дин не забывал — он помнил. Почти всё. Всё, кроме этого куска памяти, оторванного так грубо, будто кто-то выдрал страницу прямо из середины книги, не заботясь о том, что сюжет больше не сходится.
Дин стал проводить больше времени один. Не потому, что его выгоняли или что-то в этом роде — наоборот, слишком часто предлагали помощь. «Тебе подсобить?», «Ты уверен, что справишься с этим делом?», «Может, тебе лучше отдохнуть?» — эти фразы въедались под кожу хуже любой боли — поднимали шерсть дыбом, словно его гладили против неё. Он начал избегать кухни в часы, когда там собирались остальные, уходил из библиотеки, если слышал шаги за спиной, делал вид, что занят, даже в случаях, когда просто сидел, уставившись в стену. А делал он так часто.
Иногда он ловил себя на том, что прислушивался к реакциям.
Как Оливия смотрела на него с этой самой жалостью. Предлагала помощь, но молчала — молчала чаще, чем обычно. Ничего не забыто. Просто приносила ему больше кофе, когда уже явно хватит — совершенно без слов.
Как Клэр вела себя так, будто ничего не случилось, но выходило это у неё крайне натянуто. Такое бывает, когда пытаешься замазать акриловую краску, но та ещё не засохла — оставляет следы и разводы, делаешь только хуже. Так и здесь. Только хуже, Клэр, думал Дин.
Как племянник замирал, заметив его в проходе, как менялся тон его голоса, становился суше. Не враждебный, нет, скорее настороженный. Как у зверя, который не знает, стоит ему рычать или отступить.
Это задевало. Чёрт, ещё как задевало.
И в какой-то момент Дин понял, что если не найдёт, куда это деть, — сорвётся. Не героично, а тупо и неконтролируемо, как это уже бывало. Так что он делал то, что умел лучше всего: уходил туда, где всё было честно — баш на баш. Где проблемы имели форму, кружочек на башке и немалое расстояние. Правила были, но они ему подходили. Что бывало не всегда — правила, его, по большей части, бесили, поэтому он не раз находил лазейки в том, как их нарушать. Но не в этот раз.
Оружейная встретила его знакомым запахом масла и металла. Здесь было прохладнее, чем в коридорах, и тише — это было хорошо, это было правильно. Нужная ему тишина, которую он сейчас разорвёт.
Дин закрыл за собой дверь, щёлкнул ручкой и секунду просто постоял, прислушиваясь к собственному дыханию. Оно было неровным, нервным. Он чувствовал, что стоит на крайне тонком льду, который вот-вот проломится под его весом и окунёт в пучину истерики и неконтролируемой ярости. Но пока он балансировал, и это успокаивало.
Он выбрал пистолет — привычный вес, знакомая рукоять. Проверил магазин, щёлкнул затвором. Мишени уже висели: бумажные силуэты с размеченными зонами. У них не было лиц, не было и какой-то глупой биографии. Тупые, безликие фигуры. Идеально.
Первый выстрел ушёл выше.
Дин выругался и сжал челюсть.
— Соберись, — бросил он в пустоту.
Он выстрелил снова. Пуля легла левее, срезав край силуэта.
Третий выстрел ушёл вниз.
Дин замер, не опуская пистолет. Несколько секунд он просто смотрел на мишень, будто та была виновата в происходящем. Потом медленно выдохнул через нос и сменил стойку — чуть шире ноги, корпус развернул сильнее, как делал раньше, когда плечо или колени ныли после старых ранений. Ох, он уже не был так молод, как когда-то.
Выстрел.
Слишком далеко вправо.
— Чёрт, — процедил он сквозь зубы.
Он знал, почему. Не в теории, а на практике. Дурацкая глубина, которую он больше не видел. То, что раньше считывалось автоматически, теперь требовало расчёта, а расчёт — это пауза. Пауза — это сомнение. И, заканчивая наконец эту глупую цепочку, сомнение — это промах.
Он попробовал прицеливаться дольше. Вышло слишком долго. Рука начала дрожать.
Очередной выстрел прошёлся мимо центра.
Злость подступила тошнотой, прошла через трохею и лизнула глотку изжогой. Дин сменил магазин, щёлкнул затвором громче, чем нужно было, и шагнул ближе к линии.
— Давай, — пробормотал он. — Давай же.
Дин начал стрелять серией, почти без разбора, почти яростно — но до настоящей ярости ему не хватало ещё несколько промахов, лимит которых он постепенно нащупывал и тем самым исчерпывал. Его терпение истекало, и в этом не было ничьей вины, кроме его самого. Его настоящая, единственная стихия — чёртова вина.
Он мотнул головой, отгоняя мысли. Сосредоточиться, нужно было сосредоточиться.
Попадания расползались. Центр мишени перестал существовать — осталась рваная россыпь дыр, хаотичная и неаккуратная.
Дин опустил оружие и тяжело вдохнул. Сердце колотилось, плечо отдавало тупой болью, а под повязкой будто кто-то медленно, методично ковырялся раскалённым гвоздём. Он провёл языком по зубам, чувствуя чёткое отвращение к себе.
— Вот значит как, — тихо сказал он.
Он снова поднял пистолет. Прицелился не в центр, а чуть левее — осознавая, что делает. Против инстинкта, выработанного годами, если не десятилетиями.
Выстрел.
Пуля легла почти туда, куда он хотел.
Дин моргнул. Потом хмыкнул.
— Значит, вот так, — сказал он. — По новой.
Он не стал радоваться. Даже не позволил себе выдохнуть с облегчением, словно даже такое маленькое проявление слабости могло всё испортить. Просто задержал взгляд на мишени, запоминая расположение центра.
Он выстрелил ещё раз, теперь чуть ниже. Получилось ещё ближе к центру, но всё равно со смещением.
Каждый выстрел теперь требовал расчёта. Не мышечной памяти, а целенаправленной мысли. А мысль всегда медленнее, мысль даёт время страху, сомнениям и злости пролезть под кожу.
Он медленно опустил оружие и провёл ладонью по лицу. Щетина царапнула кожу. Рука покрылась мурашками, напоминая ему о том, что он — всё ещё он, ему всё ещё нужно бриться и приводить себя в порядок. И от этого хотелось либо истерично засмеяться, либо разбить что-нибудь.
— Отлично, — пробормотал он без всякого восторга.
Он сменил мишень. Старая выглядела жалко. Новая была чистой, белой — даже, можно сказать, девственной.
Дин снова встал на линию, уже не торопясь. Выдохнул, взял для себя небольшую паузу. Он заставил себя не искать центр взглядом, а прикидывать расстояние телом, плечом, которое саднило, положением руки. Дин словно пытался отыскать детали пазла, из которого был собран, но кто-то небрежным движением руки разбил его. Был ли это он сам? Наверняка.
Выстрел.
Очередное попадание, пусть сбоку, но ровное.
Он кивнул сам себе, пусть недостаточно одобрительно, но, хей, это хоть что-то, ведь так?
В голове мелькнула неприятная мысль: в бою не будет времени на это. Не будет секунды на «так, взять чуть левее, хорошо, теперь поправить положение плеча, отлично, теперь можно стрелять». Там адреналин будет перекрывать всё остальное, будут крики, будет спешка. Не до этого.
Эта мысль застряла и начала зудеть.
Дин опёрся о стол, положил пистолет рядом, закрыл глаз и задышал медленно, квадратом, считая вдохи, как когда-то учил Сэм — ирония, чёрт бы её побрал. Он не знал, вернётся ли когда-нибудь прежняя точность и не знал, сможет ли доверять себе так же, как раньше. Но знал точно он одно — что не остановится. Не в данный момент, уж точно не сейчас. Если мир усложняет правила, он приспособится и научится по ним играть.
Щелчок двери он услышал не сразу, скорее почувствовал, как воздух сотрясло чужое дыхание. Чужое присутствие заставило что-то внутри Дина ёкнуть. Это была неприятная новость.
— Красиво стреляешь, — раздалось сзади. Голос был ровный, но натянутый, как плохо спрятанный провод под напряжением.
Дин не обернулся сразу — медленно открыл глаз, выпрямился, только потом повернул голову.
Дин-младший стоял у входа в оружейную, скрестив руки на груди. Взгляд его тёмных глаз скользнул по мишеням, по пистолету на столе, задержался на россыпи дыр, которые никак не тянули на аккуратную россыпь посередине — там, где был отмечен центр.
— Не подкрадывайся, — устало сказал Дин. — Я сейчас не в настроении.
— Вижу, — отозвался тот.
Повисла пауза, липкая, как засохший мёд.
— Ты не должен тут быть, — наконец сказал племянник.— В таком состоянии.
Дин усмехнулся и положил ладонь на край стола.
— А в каком, по-твоему, состоянии я должен быть? В постели под пледом? С мисочкой куриного бульона? Нет, сэр, спасибо.
— Не переиначивай, — ответил Дин-младший. — Я этого не говорил. Просто ты стреляешь, будто… — он провёл рукой по волосам, — Не получается у тебя, вот что я хочу сказать.
Дин медленно повернулся к нему полностью.
— А ты, значит, решил быть инструктором по стрельбе? — голос старался быть спокойным, но, увы, в нём уже шевелилось что-то острое. — Или надсмотрщиком?
Племянник дёрнул плечом.
— Я отвечаю за этот бункер. За людей здесь. И когда я вижу, что ты…
— Что я что? — перебил Дин. — Учусь стрелять по новой? Это, по-твоему, плохо?
— Плохо то, что ты делаешь вид, будто всё в порядке, — резко ответил племянник. — А это вот вообще не так.
Дин хмыкнул и отвернулся, глядя на мишень. Белая бумага раздражала, была уж слишком чистой. Хотелось её прострелить — ну, или просто разорвать на куски.
— О, извини, — бросил он. — Забыл спросить разрешения, прежде чем ходить по своему же дому.
Ответ прилетел мгновенно:
— Очнись. Это наш дом. Ты здесь… — племянник запнулся, будто подбирая слово, — на птичьих правах.
Дин медленно повернулся. Не рывком, слишком уж он устал для этого. Его взгляд был ровным и холодным, как металл, который только-только вытащили из ледяной воды.
— Ага, — сказал он тихо. — Щас.
Лёд, на котором он стоял, начал трескаться.
— Я живу здесь уже не первый год, — продолжал племянник, и в голосе его сквозило яростью. — Это место держалось без тебя. Мы его защищали, мы его чинили, мы ухаживали за ним. И ты приходишь — на всё готовое, и ведёшь себя так, будто всё так, как было раньше. Будто ты здесь, блядь, хозяин.
Слова били не в грудь — ниже, туда, где и так было пусто, куда-то в живот. Туда, где зияла дыра, которую он никакими усилиями не мог заполнить. Которую он заливал алкоголем, бессонными ночами и стрельбой из пистолета. Дин молчал секунду дольше, чем требовалось, решая, что сейчас опаснее: говорить или молчать.
Дин перевёл взгляд на мишень, потом обратно на племянника, затем устало вздохнул, не забыв перед этим скрипнуть зубами.
— Я не пришёл у тебя что-то отбирать. И не пришёл командовать. Я просто… — он замолчал на мгновение и стиснул челюсть, — Я даже не знаю, кто и зачем вернул меня, тебе это ясно? Я знаю, что не должен быть здесь, знаю, что я третье колесо. Но я хочу быть полезным. И для этого, уж прости, мне нужно тренироваться.
Дин-младший смотрел на него исподлобья, и в этом взгляде не было триумфа. Только напряжение, тугое, как перетянутая струна. Выглядел он при этом как хищник, готовый в любую секунду броситься в атаку.
— Полезным, — повторил племянник тихо, словно пробуя слово на вкус. — Ты думаешь, проблема в твоей пользе?
Дин ответил не сразу. Он опустил пистолет на стол — медленно и аккуратно. Пальцы задержались на холодном металле, потом он убрал руку, будто обжёгся.
— Хочешь поговорить об этом? Ладно, давай поговорим. Не знаю. Думаю, проблема в том, что я не умею быть… — он криво усмехнулся.— Ничем. Пустым местом, если хочешь, называй это так. Я не умею сидеть и ждать. Не умею быть тем, за кого волнуются, а не тем, кто наперебой лезет в горячую точку.
Он поднял взгляд. В нём, думал Дин, наверняка читалась усталость. И, может, немного жесткости.
Дин-младший спрятал глаза. Может, во взгляде его дяди скрылось ещё что-то, чего сам он не ожидал — напор ли? Возможно.
— Если я перестану это делать, перестану тренироваться, перестану продолжать жить хоть как-то, — продолжил он тише, — если перестану стрелять, тренироваться, пытаться… я просто развалюсь, Дин, — из его уст собственное имя звучало странно, но Дин пропустил эту мысль. — Ты этого хочешь?
Молчание между ними стало другим, вязким. Племянник отвёл взгляд первым, стиснул челюсть, быстро провёл рукой по волосам точно так же, как делал это раньше Сэм, когда не знал, куда деть негодование.
— Ты думаешь, мне легко на это смотреть? — глухо сказал он. — Ты приходишь… Идеальный. Как из сказок про легендарных братьев Винчестеров. Пусть раненый, пусть старый, но все вокруг всё равно сразу тянутся к тебе. А я…
— Ты ревнуешь? — прищурившись спросил Дин. — Ты сейчас серьёзно? Среди всего, что происходит, ты находишь время на ревность? — он глухо хохотнул, провёл рукой по лицу и внимательно посмотрел на племянника. — Да что с тобой не так, дитё?
Дин-младший вздрогнул от этой его интонации и от этого резкого «дитё». Он выпрямился, будто его только что ударили по самолюбию, и в следующую секунду злость наконец-то прорвалась наружу.
— А ты правда не понимаешь? — голос его сорвался, стал выше, резче. — Или просто притворяешься?
Он сделал шаг вперёд, почти в линию для стрельбы, и тут же остановился, словно сам себя одёрнул.
— Я всю жизнь слышал о тебе. Всю. Легенды, байки, охотничьи истории. «Дин Винчестер сделал то», «Дин Винчестер вытащил их оттуда», «Если бы не Дин…» — он усмехнулся, зло. — И я восхищался тобой. Но со стороны. Даже мечтал встретить тебя. Но на деле…
— На деле я не так идеален? За это тоже стоит извиниться? Что у тебя в голове, парень, я так и не могу понять. Ты хочешь чтобы я был твоим кумиром, или наоборот, хочешь, чтобы я сбавил обороты? Я тебя бешу конкретно из-за чего? И что мне с этим делать, мать твою?
— Я… — племянник сжал пальцами переносицу и громко выдохнул. — Я не знаю. Блядь. Просто всё крутится вокруг тебя, понимаешь? Это… раздражает.
— Значит, ревность, — усмехнулся Дин. — И что ты от меня хочешь с этим?
— Не устраивай мне терапию, — огрызнулся Дин-младший. — Я… Просто… Я хочу, чтобы ты… — он запнулся и снова сжал челюсть. — Чтобы ты перестал быть центром тяжести. Хоть на минуту.
Дин моргнул.
— Плохие новости, — сказал он спокойно. — Я тоже не в восторге от этой роли.
— Но ты всё равно её занимаешь, — бросил племянник. — Даже когда молчишь. Даже когда просто стоишь в комнате. Все смотрят сначала на тебя, а потом уж… Спрашивают тебя. Ждут от тебя чего-то. А я… — он махнул рукой, не договорив.
Он тяжело выдохнул, будто эти слова застряли в лёгких.
— И я не понимаю, кто я теперь, если ты снова здесь.
Что-то внутри Дина щёлкнуло. Ну конечно.
— Это про Оливию, не так ли?
Племянник дёрнулся, слишком резко, чтобы это можно было принять за равнодушие. Взгляд его метнулся в сторону — коротко и выдающе с поличным.
— Не лезь, — сказал он жёстко. — Это не твоё дело.
Дин вздохнул и опёрся руками о стол. Посмотрел на пол, затем на потолок. Грустно улыбнулся.
— Хорошо, я тебя понял, — сказал Дин, покачав головой. — Ты боишься остаться вторым планом.
— Я не боюсь, — огрызнулся племянник, но его голос дал трещину. — Я злюсь.
— Это одно и то же, — тихо ответил Дин.
— Слушай, — продолжил он, уже без снисходительной улыбки. — Я не пришёл забирать у тебя чьё-то внимание. Я не соревнуюсь. Мне, честно, хватает своих демонов. И одного чёртового глаза.
Он коротко усмехнулся, но улыбка тут же исчезла.
— Если ты думаешь, что я наслаждаюсь тем, что на меня смотрят… — он покачал головой. — Ты плохо меня знаешь. Это вообще не корона или что-то в этом духе. Это груз, который я тяну за собой.
Племянник молчал. Плечи его были напряжены, словно он готовился к удару.
— Это забавно, — продолжил Дин, оттолкнувшись от стола. — Ты пришёл разозлить меня, а только вытащил из себя чистосердечное признание. Поздравляю, что-ли.
— Знаешь, что самое смешное? — продолжил он, не глядя на племянника. — Я всю жизнь был вторым планом. Для отца — инструмент, для мира, для самого Бога — пушечное мясо. Даже для Сэма… — он осёкся, стиснул зубы, — даже там я часто был тем, кто прикрывает спину, а не тем, на кого смотрят. Кем восхищаются.
Он развернулся и встретился с карими радужками глаз Дина-младшего.
— Так что не надо делать из меня какого-то пожирателя внимания. Я не питаюсь взглядами. Я просто… живу, как умею. Это от меня не зависит. И Оливия, поверь, это понимает. В отличие от тебя, прости уж.
Племянник сжал кулаки, потом разжал. Этот жест был знаком Дину. Затем он прикусил губу, она задрожала. Будто бы сейчас расплачется.
— Прости, — неожиданно для них обоих сказал Дин-младший. — Я… Я не знаю, что на меня находит. Клэр попросила проверить тебя здесь, а я злился. И я всё ещё злюсь, правда. Просто так происходит, что я не понимаю, на что конкретно. И поэтому я ищу причины. И они глупые.
«Он ещё совсем ребёнок» — удивлённо подумал Дин. Он не осознавал этого так чётко раньше.
— Дин, — начал Дин, как племянник перебил его:
— Так, ну, — резко вдохнув, протараторил он, — Ты в порядке, всё в порядке, глаз не болит, плечо, судя по твоей стрельбе, работает, на этом моя задача выполнена, на этом, наверное, всё, спасибо за беседу, я пойду…
…и он уже развернулся, сделал это быстро, будто хотел вырваться из оружейной прежде, чем собственные слова его догонят.
— Эй, парень, — окликнул его Дин.
Племянник замер на полушаге. Плечи всё ещё были напряжены, а спина неестественно выпрямлена. Он обернулся далеко не сразу.
— Я не закончил, — добавил Дин спокойнее.
Тот медленно повернулся. Взгляд у него был упрямый, но уже не злой, а скорее растерянный, незнающий, куда себя деть.
— Я не жду, что ты разберёшься в себе за один разговор, — сказал Дин. — Чёрт, я и сам этим не справлюсь. Но если ты злишься — то злись. Только не делай из меня мишень, лады?
Он кивнул в сторону простреленного силуэта вдали.
— С ними хотя бы всё честно, плюсом — они молчат.
Дин-младший сглотнул и провёл ладонью по лицу.
— Я правда думал, что ты… — он запнулся. — Что ты будешь другим. Жёстче. И холоднее. Типа… да.
— А я вот думал, что буду мёртв, — сухо ответил Дин. — У всех свои сюрпризы.
На секунду между ними повисло что-то странное. Если посмотреть издалека, то напоминало перемирие.
— Я не собираюсь отнимать у тебя это место, — продолжил Дин уже тише. — Этот бункер, этих людей. Или твою злость — она твоя, упивайся ей как хочешь. Просто… не делай вид, что я тебе враг. Я и так по уши в своих.
Дин-младший коротко, почти незаметно кивнул.
— Я… понял, — сказал он.
Он снова повернулся к выходу, но на этот раз остановился сам.
— Если что… — он замялся, — если плечо совсем прихватит — скажи. Не геройствуй.
Дин фыркнул.
— Гарантий давать не буду.
Тот хмыкнул в ответ, — едва заметно, — и вышел, закрыв за собой дверь.
Дин остался один. Оружейная снова стала просто оружейной: металл, масло, мишени. Он посмотрел на белый силуэт перед собой, прицелился, теперь уже спокойно.
Выстрел.
Попадание легло ровно туда, куда он рассчитывал.
— Сойдёт, — пробормотал он.
***
Дин много думал в последние дни. Слишком много. Так много, что мысли начинали водить хороводы, повторяться, теряться и путаться. Но, как бы он ни ненавидел это занятие, оно помогало ему оставаться в строю — если это можно было так назвать. Потому что делал он это из рук вон плохо. Он думал об Оливии. О том, как резко на неё сорвался, как увидел в её глазах не обиду даже, а самую настоящую растерянность. Это было хуже, ведь злость он умел принимать, умел отражать, а вот растерянность — нет. Она не заслуживала этого. Не после всего, что сделала: как сидела у его кровати, как молча приносила кофе, как не лезла туда, куда не надо. Ладно, это ложь. Лезла она. Но только туда, куда надо. И Дин знал, что должен извиниться. Не формально, а честно — мол, так и так, Лив, это было не про тебя. Надо было сказать, что это была боль, страх, усталость, всё сразу. Но каждый раз, когда представлял этот разговор, внутри что-то сжималось, и он откладывал его на потом, как откладывают опасную охоту, надеясь, что она сама как-нибудь рассосётся. Хоть он и знал — не рассосётся. Будет гнить где-то на задворках его сознания. Он думал о Дине-младшем. О его злости, о его ревности, о том, как в этих вспышках угадывался Сэм, до боли знакомо. И это пугало, а пугало потому, что он видел в племяннике не врага и не соперника, а собственное отражение. Человека, который слишком рано взвалил на себя ответственность и теперь не знает, куда девать страх, что он не справится. Дин понимал это лучше, чем хотел бы. И от этого становилось сложнее: нельзя было просто отмахнуться, нельзя было поставить его на место. Это было бы неправильным. Нужно было учиться быть рядом, не давя и не заслоняя собой весь свет. А он никогда не был хорош в таких вещах. Хоть и пытался, и, пусть это могло бы быть поводом для гордости, Дин никогда бы его не принял. Он думал о Клэр. О том, как она держится, упрямо и жёстко, будто все проблемы можно выдержать, если покрепче сжать пальцы. Она делала вид, что всё в порядке, но Дин видел в ней трещины. Он видел, как она следит за ним, как проверяет, в порядке ли он, не развалился ли окончательно. В ней было слишком много заботы для человека, который притворяется, что ему всё равно. И Дин был благодарен ей за это. Пусть она и изменилась, но сделала она это в лучшую сторону. Он чувствовал за ней мудрость и опыт, которые, Дин сам не даст соврать, хорошо работали, когда дело доходило до проблем. О Сэме он не думал. Старался не думать. Зато думал об этом К. Об этом чёртовом силуэте, о голубых глазах, о голосе, об этом хриплом, вроде бы знакомом, а вроде — нет, голосе. Этот К. приходил к нему во сне, говорил загадками, смотрел так, будто знал его лучше, чем он сам. И Дин не понимал, что хуже: то, что он не помнит этого кого-то, или то, что чувствует, что потеря была важной. Настолько важной, что её отсутствие отзывалось болью почти что физической — наравне с болью под обеими повязками. Был ли этот К мужчиной? Наверное, да. Голос был мужским, силуэт тоже. Кого же он подпустил так близко к себе? Загадка. Ещё одна, блядь. Иногда ему казалось, что все эти мысли — Оливия, племянник, Клэр, К, — связаны между собой. Что это не просто хаос, а узор, который он пока не может разглядеть из-за того, что смотрит на него только одним глазом. Мир стал плоским, перекошенным, но где-то под этим искажением скрывалась некая… логика. И если он разгадает этот паззл, найдёт потерявшиеся кусочки, то всё станет понятно. По крайней мере, Дин на это надеялся. За этими думами он и бродил по бункеру — медленно, почти бесцельно, позволяя ногам самим выбирать маршрут вместо головы. Коридоры тянулись знакомыми кишками, лампы гудели ровно и скучно, двери скрипели, когда кто-то ходил туда-сюда по помещениям. Бункер жил своей обычной, упрямо-устойчивой жизнью, и в этом было что-то утешающее. Мир мог рушиться где угодно, но здесь всё ещё были стены, металл, книги и оружие. Он остановился у перил, ведущих на нижние уровни, и какое-то время просто смотрел вниз, щурясь здоровым глазом. Глубина по-прежнему обманывала. Расстояния казались другими, чем были на самом деле, и каждый шаг приходилось просчитывать. Раньше он бы не заметил этого. Сейчас замечал. Что дальше? Формально, конечно, план существовал, и звучал он так: понять, кто копается в могилах, узнать, где находится Сэм и что за тварь лишила Дина глаза. Они тратили на поиски львиную долю времени, честно — шерстили новостные каналы, звонили охотникам, делали вылазки, проверяли места. Пусто, всё пусто. Нигде не было ни Сэма, ни похожих тварей. Так что под этим пунктом, на деле, подразумевалась лишь попытка что-то сделать. Глупая и отчаянная попытка, которая не вела ни к чему. Или, может, Дин просто мыслил крайне пессимистично — а что ему оставалось делать? Дин уже думал спускаться, даже направил шаг к лестнице, как вдруг заверещал дверной замок. Тот самый — большой, главный дверной замок, который оповещает жильцов бункера, если кто-то хочет попасть внутрь. На звук прибежал племянник. Оба Винчестера напряглись, глядя на дверь. Звонок повторился. Дин и племянник переглянулись. В этом взгляде было всё: автоматическая оценка угрозы, усталость, готовность к худшему. Племянник потянулся к оружию первым, и Дин понял, что то рефлекс, отточенный годами. Дин заметил это и, не комментируя, просто сместился чуть в сторону, чтобы не мешать и при этом видеть дверь под удобным углом. У самого в руках уже лежал пистолет. Дядя тоже не промах. — Ждёшь кого-то? — тихо спросил племянник. Дин покачал головой. Довольно быстро к ним подтянулись и Клэр с Оливией. Вид у Клэр был помятый: на щеке — след от подушки, волосы спутанные, но в руках у неё покоился нож. Оливия же выглядела обеспокоенно, но жёстко — такой её Дин видел, когда сам впервые пришёл в бункер. В руке у неё был знакомый револьвер. Сердце пропустило удар. А вдруг… А вдруг это Сэм? Замок снова подал голос — теперь уже раздражённо, будто его обладателю надоело ждать. Вибрация прошла по металлу двери, отозвалась в стенах. — Открывай. Только медленно, — буркнул Дин, крепче сжимая пистолет. Вот, возможно, и время проверить полезность его тренировок. На другой случай за поясом разместился ангельский клинок. Он был тёплым. О, да, ещё одна тайна, которую обязательно нужно будет разгадать. Дверь с тяжёлым, недовольным гулом начала отъезжать в сторону. Щель расширялась, впуская внутрь холодный воздух извне — и запах, который Дин узнал раньше, чем увидел фигуру: травы. Вино. Дым. На пороге стояла женщина. Высокая, с огненно-рыжими волосами, завязанными в узел, в тёмном плаще, который заметно пострадал от пыли. Её зелёные глаза скользнули по ним, в уголках мелькнула знакомая ирония. — Ну вот, — протянула она с характерным акцентом. — Я думала, вы хотя бы обрадуетесь. Клэр ахнула, опустив нож, будто не веря глазам. — Ровена?.. Дин замер, здоровый глаз прищурился. Лёд в груди отозвался слишком знакомым жаром. И он узнал её тоже. Оливия и племянник переглянулись в замешательстве, не понимая, кто эта женщина и почему их напарники вдруг так изменились в лице. — Ровена, мать твою, — выдохнул Дин, всё ещё держа оружие наготове. — Ты что тут забыла? Рыжая колдунья усмехнулась, поправив плащ так, будто пришла не в логово вооружённых охотников, а на приём в театр. — Вид у тебя, дорогуша, тот ещё. Одноглазый пират — так романтично! — Я серьёзно, — рыкнул Дин, но голос его прозвучал хрипче, чем хотелось бы. — Ты же мертва, ты должна быть… в аду, нет? — Да-да, — перебила Ровена, взмахнув ладонью, словно отгоняла надоедливую муху. — Все мы, так или иначе, бывали мертвы. Но, как видишь, у некоторых есть талант возвращаться. Клэр сделала шаг вперёд, в её голосе звучала смесь удивления и облегчения: — Но зачем ты здесь? Почему сейчас? Ровена улыбнулась так, что улыбкой это назвать было трудно. — Потому что, мои дорогие, вы копаетесь в делах, куда более старых и тёмных, чем можете вообразить. И если вы не хотите все закончить в могиле… или хуже — вам нужна я. — Мы в этих вещах копаемся уже ой как долго, — покачал головой Дин. — Почему ты доползла до нас только сейчас? Ровена лукаво посмотрела на него, не ответив. Оливия нахмурилась: — Кто она вообще? — Ведьма, — отрезал Дин, наконец опустив пистолет, что было странно для него самого. — Самая чертовски упрямая ведьма из всех, что я встречал. Племянник напрягся, вскинув брови. — А мы теперь ведьмам двери открываем? — Если это Ровена, — мрачно сказал Дин, — то иногда это лучшее из того, что можно сделать. Клэр смотрела то на Дина, то на Ровену, будто пытаясь уловить, как чувствовать себя по этому поводу. — А тебя, милочка, годы не пощадили, — цокнув языком, сказала ведьма, оглядывая женщину с ног до головы. — Тебя тоже, — огрызнулась Клэр. Повисла недолгая пауза. — Ты хочешь сказать, — осторожно протянула Оливия, — что это связано с той тварью? Ровена приподняла бровь и медленно переступила порог, не дожидаясь приглашения. Металлическая дверь за её спиной с гулом закрылась. — Тварью? — её голос прозвучал так, будто это слово её забавляло. — О, нет, милая. Это было только эхо, так, чепуха, лишь частичка того, что на нас всех идёт. Оливия нервно перевела взгляд на Дина. — Может, не стоит ей доверять? — Никогда не стоит, — буркнул Дин, но не отодвинулся. — Вопрос в том, что хуже — слушать её или идти вслепую. — Он хотел подмигнуть, но левая сторона лица тут же вспыхнула болью. Дин-младший вскинул руки, будто не верил в то, что слышит. — То есть у нас план — пускать в бункер ведьму, которая сама пришла? Гениально. — А у тебя есть другой? — рявкнул Дин, и тут же снова повисла тишина. Ровена мягко улыбнулась, её зелёные глаза блеснули в полумраке. — Вижу, у вас всё так же весело, как и раньше. Ну что ж, давайте я расскажу, кто копается в могилах ваших мертвецов. Хотите? Молчание растянулось, тяжелое, как вязкая и тягучая пауза перед бурей. Никто не торопился заговорить первым. Оливия стояла ближе всех к Ровене, но отодвинулась на полшага, прижимая револьвер к груди так, словно это могло её защитить от чего угодно. Клэр не убрала нож, но и не подняла его и настороженно замерла, готовая кинуться вперёд. Племянник продолжал сверлить Ровену взглядом, и в этом взгляде было не только раздражение. Ещё там сидел страх, ровным слоем накрытый грубостью — Дин видел это, особенно после их разговора в оружейной. Племянник был куда более хрупким, чем казался. Дин же не двигался. Он смотрел на Ровену так, как смотрят на старую проблему, о существовании которой хотелось бы забыть, но которая, к сожалению, никуда не делась. Она изменилась, и это было заметно. Но что конкретно поменялось, понятно не было. Хотя… Дин присмотрелся. Раньше в ней было больше суеты, больше демонстративности, а сейчас от неё веяло скорее спокойствием, опасным, но спокойствием. — Ну? — наконец сказал он. — Ты пришла не ради светской беседы. Рассказывай. — Ах, разумеется, — отозвалась Ровена. — Если бы я хотела поболтать, я бы выбрала место с вином получше. И без оружия, направленного мне в грудь. Хотя… — она бросила короткий взгляд на Клэр, — это, пожалуй, даже бодрит. Клэр скривилась, но промолчала. Ровена чуть склонила голову, и её улыбка стала шире, как у кошки, которой дали время поиграть с мышкой. Она медленно прошлась взглядом по каждому из них, будто проверяла, кто выдержит это испытание молчаливым бурением глазами. Она стояла на пороге так, будто у неё в запасе вся вечность. Ни шагу вперёд, ни попытки приблизиться. — Ну, — протянула она, оглядывая всех по очереди, — вы изменились. Хоть и не слишком. Клэр, милая, выросла в настоящую воительницу, пусть, как я и сказала, время не щадит. О, и эта серьёзность в глазах… Клэр напряглась, но в этот раз ничего не ответила. Её пальцы крепче сомкнулись на рукояти ножа. — А это у нас кто? — Ровена перевела взгляд на племянника и чуть прищурилась. — Неужели тот самый мальчик, про которого я слышала лишь в пересказах? — она цокнула языком. — Совсем юный. — Заткнись, — буркнул он. Чувствовалось, что его это задело. Ровена лишь усмехнулась и повернулась к Оливии. — А ты, дорогая, совсем новенькая. О, но глаза у тебя выразительные, по правде скажу. Страх и любопытство — редкое сочетание, знаешь ли. Но будь осторожна: с таким выражением лица мир быстро сожрёт тебя заживо, уж поверь мне. Даже если в тебе и есть какие-то… задатки. Нашего уровня, знаешь. — она лукаво подмигнула девушке. Оливия отступила на полшага, стиснув губы. Дин наблюдал за всем молча, не отводя взгляда. Улыбка Ровены, насмешки, манера вытягивать из каждого слабое место, всё это было знакомо. Они стояли кругом, будто вокруг клетки с запертым зверем, пускающим слюни на их сочащуюся кровь. Но в том-то и дело, что в клетке. Слишком уж долго Ровена стояла на пороге. Это было не в её стиле — то, что в её стиле, так это заходить заметно, быстро, устраиваясь, как у себя дома. Но сейчас она стояла неподвижно. Это… Напрягало. — Ну хватит театра, — наконец сказал Дин. — Если ты пришла с делом — входи. — Ах, как прямолинейно, — отозвалась Ровена, склонив голову набок. — Всегда любила это в тебе, Дин. Ничего лишнего: только грубая сила да прямые слова. Она улыбнулась, но не двинулась. Секунды тянулись. Оливия переглянулась с Клэр, та нахмурилась. Племянник закатил глаза и наконец буркнул: — Сколько можно? Заходи уже или проваливай. Ровена сделала вид, что вздохнула с досадой, поправила плащ, будто собиралась ступить внутрь. Но нога так и осталась на месте. Она снова заговорила. Делала она это плавно, растягивая слова, будто нарочно оттягивала момент! — Видите ли… я столько прошла, чтобы оказаться здесь. И, честно сказать, не ожидала, что встречу такое холодное приёмное общество. Разве так встречают старых друзей? — Друзей, — хмыкнул Дин, — вот это сказанула. Она тихо засмеялась, но в её смехе не было характерной лёгкости. Звук прозвучал пусто и гулко. Будто она просто заполняла пространство тишины, не из вежливости, нет, из… Из чего? Клэр не выдержала: — Ты что, издеваешься? Входи уже! — Ах, милая, — протянула Ровена, склонив голову набок. — Иногда шаг вперёд невозможен без некоторых условий, понимаешь? Тишина натянулась, как струна. Племянник сделал движение, будто готов схватить её за руку и втащить силой, но Дин резко остановил его. Что-то в этой картине складывалось чересчур… театрально. Дин считал это по обстановке. Он прищурился, задержав взгляд не на Ровене, а чуть выше, на потолке. Там, где линии старой краски и тени лампы сливались в едва различимый узор. И только теперь он заметил выцветшие, но ещё рабочие линии демонической ловушки. Внутри всё похолодело. Он снова посмотрел на Ровену — и понял, что она тоже смотрела туда, секунду назад, почти незаметно. А теперь её зелёные глаза встретились с его, и в них мелькнуло нечто новое, некий вызов. — Вот почему ты топчешься, — глухо произнёс Дин. Ровена ответила не сразу. Сначала только медленно улыбнулась. — Ну вот, дорогуша… наконец-то ты понял. Сказав это, она моргнула, после чего открыла глаза — они были чёрными, словно залитые густой нефтью. Затем моргнула снова и вернулась в свое прежднее, почти человечье обличье. Дин смотрел на неё и никак не мог сложить картину в голове. Ровена и демон — вещи несовместимые. Она всегда была ведьмой до мозга костей: хитрой, упрямой, держащейся за власть и независимость. Демоны — ну, это другое. Они зависимы от сделок, они играют не по своим правилам. Ровена такое не любила. Если, конечно, Дин знал её достаточно. А он думал, что знал. Или ему только казалось так… И всё же она стояла на пороге и не могла войти из-за ловушки над головой. Факт был очевиден. Интересно, стала она демоном сама, по своей воле, или что-то случилось, и её сущность так кардинально переменилась? — Ну что, — мрачно сказал Дин, — вот и разобрались, почему ведьмочка у нас топчется на месте. Клэр подняла голову, увидела ловушку и скривилась: — Да ладно. Мы что, сами себя подловили? — Гениально, — повторился племянник. — Сначала рисуем символ, чтоб никто не пролез, а теперь сами будем стирать, чтобы демоны могли заходить. Умно, умно. Оливия потянулась к следам мела, но замерла, глядя вверх. — Она высоко… Может, табуретку? — Табуретку, — передразнил Дин-младший. — Давай ещё стремянку найди. — Может, плечи подставишь, герой? — устало спросила Клэр. Через минуту вся сцена выглядела абсурдно: племянник стоял, стиснув зубы, пока Клэр залезала к нему на плечи и неуклюже тёрла ловушку тряпкой. Оливия держала её за пояс, чтобы та не навернулась вниз, а Дин стоял внизу, с кислой миной наблюдая за процессом. Ровена театрально вздохнула. — Ах, как мило. Маленькая труппа акробатов. Дин, дорогой, тебе не кажется, что это уже похоже на цирк? — Цирк происходит сейчас, в тот момент, когда ты вернулась демоном, — хмуро отозвался он. — Всё остальное уже мелочи. В конце концов Клэр соскочила вниз, тряпка в её руках была белой от мела. Линии ловушки поблекли, и Ровена сделала шаг вперёд, как будто переступила невидимую черту, как, впрочем, всё и было. — О, свобода, — протянула она, с довольным видом оглядывая помещение и потягиваясь. — Ну теперь, мои дорогие, можем поговорить по-настоящему. И их маленькая компания направилась в библиотеку. Может, они узнают что-то новое. Дин думал об этом с недоверием. С другой стороны — эй, это Ровена! Ещё один якорь, ещё одно знакомое лицо, за которое можно зацепиться. Что-то внутри него радовалось, но он пытался подавить это чувство. Чушь — что дальше, радоваться другим монстрам, впускать их в дом? В конце концов, она демон. Точка. Или запятая? Дин не знал. «Посмотрим», — подумал он, провожая рыжую взглядом. «Посмотрим».Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!