Часть 5. Авантюра.

      Эрика лежала, разглядывая узоры на ткани балдахина. — Йор-вет. I-or-weth. Йорвет, — медленно катала она по языку имя на разный лад, вслушиваясь в звучание. Следующая       Иорвет лежал неподвижно, но его единственный глаз открылся. Он слушал, как его имя звучит на её языке — сначала по-человечески грубо, затем с попыткой воспроизвести эльфийское произношение, и снова по-человечески. Её голос был тихим, почти мечтательным, словно она пробовала экзотический фрукт, пытаясь распробовать все оттенки вкуса. — Второй вариант ближе всего, — произнёс он наконец, его голос был низким, почти вибрирующим в тишине спальни. — Но всё ещё не совсем верно.       Он повернул голову, глядя на неё в полумраке. Лунный свет, проникающий сквозь щель в занавесках, падал на её профиль, превращая волосы в серебристое сияние. — На Старшей Речи первый звук мягче, почти как дыхание. Не «Й», а… скорее «И» с лёгким придыханием. И-орвет. А второй слог — не «вет», а «вэт», с более открытым звуком.       Он произнёс своё имя так, как оно звучало на его родном языке — певуче, с мягкими переходами между звуками, словно ветер, шелестящий в листве древних лесов. — Но большинство людей даже не пытаются правильно произнести эльфийские имена, — добавил он, и в его голосе не было горечи, только усталая констатация факта. — Для них мы все — на одно лицо, с одинаково звучащими именами. Эрика повторила ещё раз, приподнявшись на локте в его сторону. Глянула — и порывисто придвинулась, не давая себе времени думать и бояться. Так близко, что можно было выдохнуть имя ему в кончик носа. Иорвет застыл не потому что не успел среагировать — потому что не ожидал. Эрика смотрела, как двигаются его губы. И вместо ответа накрыла их своими — сразу, с языком вперёд. Он не ответил мгновенно. Позволил ей секунду делать всё самой — почувствовать, что губы у него мягче, чем должны быть у знаменитого разбойника, что дышит он ровно и не подгоняет. Потом наклонил голову чуть иначе, и поцелуй перестал быть только её. — Полна сюрпризов, — произнёс он тихо. — Чего ты добиваешься, dhoine? — Вас. На сколько можно. Сейчас мне всё равно, кто вы. Просто Йорвет. Иорвет не ответил сразу. Эрика успела пожалеть и о словах, и о том, что произнесла их шёпотом, будто это делало просьбу менее настоящей. Она всё ещё держалась за его предплечье; под пальцами была тёплая кожа и твёрдая мышца, но никакой той мгновенной перемены, которую воображение почему-то заранее обещало. Он просто смотрел на неё — единственным зелёным глазом, потемневшим настолько, что радужка почти сравнялась со зрачком. — Насколько можно, — повторил эльф. — Лучше с тем, кого хочу. Она не смотрела на него, когда говорила. Смотрела в узор ткани над головой — потому что если посмотреть на него, можно передумать, а передумать нельзя, иначе ничего не будет никогда. Эрика снова потянулась к нему. На этот раз поцелуй вышел хуже первого: она поспешила, задела его зубы, сама от неожиданности отстранилась на полпальца и, сердясь уже на себя, тут же вернулась. Иорвет тихо усмехнулся ей в губы. — Что? — Ничего. — Вы смеётесь. — Уже нельзя? Это немного помогло. По крайней мере, целоваться перестало быть испытанием, которое требовалось выдержать без единой ошибки. Его здоровая ладонь легла ей на затылок — удерживая не голову, а расстояние. Теперь он отвечал увереннее, не с осторожным исследованием, но и не с сорванной цепи страстью — просто с бо́льшим количеством намерения. Его язык вошёл в её рот медленно, и она с досадой поняла, что это она сейчас торопит его, а не наоборот; он позволил ей почувствовать край зубов, короткое давление, паузу. Проверял её темп, а не переопределял. За окном по мостовой прогремела повозка. Прогремела и ушла в сторону моста — Новиград не знал, что происходит в спальне на втором этаже, и это почему-то казалось теперь важнее, чем должно было. Штора у ближнего окна колыхнулась от сквозняка. Стойка балдахина скрипнула, когда Эрика перенесла вес. Эрика попробовала перебрать варианты и приёмы, которые у неё были — от Ран, от того, что успела прочитать. Иорвет позволял ей экспериментировать, мягко подстраиваясь. Когда она подхватила его нижнюю губу зубами и провела по ней языком, он коротко втянул воздух через нос — единственная реакция, которую позволил. — Где ты училась целоваться, deithwen? — спросил он у её губ. Без обвинения. С отчётливым интересом. — Не спрашивайте. — Хорошо. Она провела ладонью по его груди сверху вниз — через тонкую рубашку, к завязкам штанов, — и остановилась, обнаружив, что там, где по её представлению должно было быть уже определённое напряжение, его почти не было. Не то чтобы совсем ничего. Но не то, что она ожидала. Не так, как был Рихард в тот же миг, как оказался в комнате. Не так, как — она с почти забавным удивлением осознала — она предполагала, что мужчины бывают возбуждены всё время, стоит только женщине оказаться рядом. Иорвет уловил заминку и приподнял бровь. — Разочарована? — Нет, я… — Elain, — сказал он негромко, — Я не механизм. Мужчины разные, особенно те, у которых вчера в плече была стрела. Она отдёрнула бы руку — но он, не глядя, накрыл её ладонь своей и оставил на месте. Просто оставил. Не направил, не сжал. — Тогда… — Тогда не спеши. Это неожиданно раздражило. — Я и не спешу. Бровь приподнялась. — Разумеется. Она поцеловала его просто чтобы не видеть этой брови. Пальцы соскользнули по татуировке вниз, задевая ворот рубашки. Одежда оказалась следующей неожиданностью. В фантазии она исчезала сама собой. — Помогите, — тихо попросила Эрика, потому что сама не знала, как раздевают раненого. Сесть в её кровати — с подушками, продавленным перьевым матрасом, балдахином и стойками, — оказалось для него отдельным упражнением. Он опёрся здоровой рукой, левую держал у бока. Через щель в шторах падала косая полоса лунного света; она резала его наискось от плеча к бедру, оставляя изуродованную сторону лица в тени. Красная ткань банданы смотрелась почти чёрной; из-под неё виднелся только край длинного шрама, уходящий вниз по скуле. С собственной рубахой Йорвет справился одной рукой до определённого места и раздражённо остановился: левый локоть выше не шёл. Эрика молча помогла — стянула через голову, стараясь не задеть повязку. Ткань пахла им: полынной горечью, дымом костра, слабой ржавой ноткой засохшей крови. Домашним мылом от неё же самой — они мыли его вчера её водой. Повязка на левом плече белела свежая, но по краю уже проступила бурая, засохшая полоса. Он не поморщился — только на короткий миг задержал дыхание, когда ткань зацепилась за бинт. Рубаха ушла в сторону, за постель, скользнула на пол. Эрика невольно отстранилась, чтобы посмотреть. Скоя'таэль был худой — не голодной худобой, а жилистой, вытянутой войной. Мышцы у него были не громоздкие: жилистые, длинные, натянутые под кожей, как тросы. Плечи не широкие, но развёрнутые. Ключицы выпуклые. Татуировка яблоневой ветви и правда шла от шеи, вниз по левой стороне груди, по рёбрам, и терялась где-то за поясом штанов. Между рёбер — тень старого шрама поперёк, ещё одна на плече. На животе кожа была светлее, чем на предплечьях. — Насмотрелась? — спросил Иорвет без насмешки, скорее с любопытством. — Нет. Эрика снова потянулась пальцами к татуировке, где чёрная линия ветви становилась тонкой, распадалась на два побега. Кожа под подушечками пальцев была тёплая, гладкая. Он не шевельнулся. — Можно? — спросила она зачем-то. — Спрашивать по каждому пункту — займёт всю ночь. — Она что-то значит? — Да. — Что? — Не сейчас. Она кивнула. Провела ладонью ниже. Между ними осталось значительно меньше ткани, чем несколько минут назад, но уверенности у Эрики тоже осталось меньше. Смотреть на мужчину из другого конца комнаты было одним. Ощущать под ладонью его живот, тепло кожи, движение мышц при дыхании — совсем другим. Здесь уже нельзя было притвориться, будто она занимается любознательным изучением неизвестной разновидности тела. Йорвет, кажется, это заметил, но, к её облегчению, ничего не стал «замечать» вслух. Его здоровая рука лежала у неё на пояснице — ладонь широкая, тёплая, чуть влажная от жара. Ночная сорочка задралась ей до бедра сама собой, где-то между их последней сменой положения и её собственным нетерпением. Он не тянул её выше. Ждал. — Что теперь? — спросила она. — А ты чего хочешь? Вопрос прозвучал буднично, как «дать ли ещё воды». — Я не знаю. — Тогда пробуй. Скажу, если промахнёшься. Некоторое время они целовались просто так, без цели. Ей нравилось трогать его — по плечу, по боку, обвела косой шрам, вернулась. Эрика, наклонившись, провела губами по коже — там, где ветвь пересекала ключицу. Он не издал ни звука, только чуть наклонил голову, освобождая ей шею. Она поцеловала ниже. Грудь была плоской, сосок маленьким и коричневым. Она коснулась его языком, скорее из любопытства, чем от знания, что так делают. Иорвет коротко выдохнул через нос. — Мгм. — Это «да»? — Это «продолжай, если тебе интересно». Ей было интересно. Она провела ладонью по его животу вниз — до завязки штанов. Теперь там было объемистей, и Эрика мысленно возликовала. Только когда её пальцы упёрлись в узел, накрыл её руку своей — здоровой. — Подожди. Она подняла глаза. — Ты слишком быстро добираешься, — сказал он. — Куда? — К последнему пункту. Пропускаешь предыдущие. — Я не знаю предыдущих. — Плохо? — Скучно. Йорвет приподнял её лицо большим пальцем под подбородок, второй рукой — той, которую щадил, — осторожно поймал прядь её волос за ухом, там, где хрящ был срезан, край шрама выступал маленьким белым узелком. Не задержался на нём демонстративно. Потом поцеловал её — сначала в скулу, потом в угол рта. Так, что она сама подалась вперёд за третьим поцелуем. Он потянул подол её сорочки вверх — не резко, давая ей время самой приподнять бёдра, чтобы ткань прошла, и вытянуть руки над головой. Когда сорочка ушла, он не бросился рассматривать. Отложил ткань в сторону, будто это была не её нагота, а какой-то предмет, требовавший аккуратности. Только потом посмотрел. Взгляд у него был странный — не жадный. Внимательный. Иорвет похлопал по покрывалу возле себя, Эрика поняла и придвинулась ближе — на колени, между его коленей, так, что её грудь оказалась почти на уровне его лица. По ее боку он повёл ладонью вниз, к талии, снова вверх. Тепло разошлось от руки по коже, как разгоняется по воде круг. Его ладонь легла ей на грудь — не накрыла жадно, а просто легла, взвешивая. Большой палец прошёл по соску один раз, второй, третий, без нажима, будто он проверял, отзывается ли. Потом наклонил голову и провёл языком по её соску. Эрика непроизвольно втянула воздух и схватилась за его плечо — за здоровое, вовремя вспомнив. Она стояла на коленях между его коленей, чувствуя, как под её собственной ладонью, на его здоровом плече, кожа становится чуть влажной. От её или его тепла — было уже не разобрать. Когда её пальцы снова опустились к завязке штанов и на этот раз он не остановил. Но рзвязать оказалось не так просто, как выглядело. Она пыталась потянуть не туда. Он тихо усмехнулся ей в грудь. — Другой конец. — Молчите. — Другой конец, gvalcha. Пальцы скользнули под ткань. Кожа там оказалась ещё горячее, чем на животе, и — она снова с некоторым запозданием осознала эту особенность — совершенно голой. Он не был ещё полностью твёрдым — но под её ладонью её собственное движение начало это менять. Она провела вдоль, снизу вверх, потом обратно, стараясь понять, что именно вызывает ответ. Йорвет издал звук, который не был ни стоном, ни словом, — глухой, почти раздражённый. — Gvalcha, — сказал он с закрытыми глазами. — Так — быстрее, чем нужно. — Быстрее — плохо? — Быстрее — не хватит на всё остальное. Она осторожно потянула штаны вниз — он приподнялся, помогая, — и стянула вместе с бельём до колен. Дальше он выпутался сам, скинув всё на пол. Эрика смотрела дольше, чем собиралась. Между бёдер тянулось несколько старых шрамов — один длинный, тонкий, ниже пахового сгиба, второй — короткий, поперёк бедра. Она подняла глаза. Иорвет смотрел на неё с тем же странным терпением. — Что-то не так? — спросил он. — Нет. Просто… — она подыскала слово. — Я хотела посмотреть. Он под её рукой становился твёрже. Отчётливее. Кожа натягивалась, головка сама собой открывалась из тонкой складки, показывая тёмно-розовое, влажное. Он был длиннее, чем ей помнилось у Рихарда, и заметно у́же в основании; головка гладкая, тёплая, влажная у самого кончика. Она собрала эту влагу большим пальцем — не потому, что была научена, а потому, что казалось логичным, — и провела вниз. Иорвет очень тихо выдохнул сквозь зубы что-то на Старшей Речи, чего она не разобрала. — Что? — спросила она. — Ничего. Продолжай. Она продолжала и сама не могла бы объяснить, почему. Может быть — потому что она уже стояла в такой позе, между его коленей. Может быть — потому что помнила, как утром на этом же ковре кряхтела на коленях перед кузеном, и на неё смотрели через щели дверцы шкафа тот же зелёный взгляд, что сейчас. Может быть — просто потому, что хотелось. Впервые по собственной воле. — Elain… — Молчите, — сказала она. — Или… нет, скажите, если делаю неправильно. Она делала это очень много раз в жизни. Не хотела ни разу. Она умела как удобно — не давиться, дышать носом, глотать вовремя, изображать смирение. Она умела как быстро — свернуть, довести технично, чтобы отпустил и ушёл. Она не умела — так, как хотелось попробовать сейчас. Так, чтобы было интересно. Эрика провела языком по головке — не с изнанки, как всегда, а по самому кончику. Медленно, из любопытства к своему собственному любопытству. Иорвет выдохнул — глубоко, как выдыхают, когда очень долго не дышали и не собираются издавать никакого звука, чтобы не спугнуть. Она вобрала глубже. Не до конца — сегодня не пришлось бы отчитываться, — только до половины, до сжатия у себя в горле, и остановилась раньше, до кашля. Отпустила. Снова взяла. Так, как ей нравился ритм. И обнаружила странное: ей нравилось. Не то, что было во рту. Это было — как это было. Но нравилось делать самой. Нравилось видеть его руку, сжавшуюся в кулак на простыне рядом с её плечом, — потому что здоровой ладонью он не позволил себе положить ей на голову. Нравилось, что он не задавал ритма — что она задавала. Нравилось, что он один раз, всё же не удержавшись, чуть-чуть подтолкнул бёдрами и тут же остановил себя. Она отпустила его на секунду, чтобы отдышаться, и вытерла подбородок тыльной стороной ладони. Подбородок был мокрый — своей же слюной и его. — Если ты продолжишь ещё немного, я не смогу тебе помочь дальше. Эрика отстранилась, чуть неуклюже отсаживаясь. Он выдохнул. По груди у него сбегала капля пота, скользила по татуировке. — Иди сюда, — сказал он. А пальцы уже коснулись складки в паху, потом — там. Она вздрогнула не столько от прикосновения, сколько от того, что оно вышло каким-то очень точным: он не искал, где, — он нашёл где было хорошо, с первого раза. Один палец скользнул между, собрал влагу — оказалось, её там уже прилично, — и повёл по клитору, круговым коротким движением. Раз, второй. Она сжалась вокруг ничего и услышала, как сама коротко ахнула. Эрика переместилась обратно и уткнулась ему в здоровое плечо, чтобы если что кусать простыню. Его пальцы продолжали. Один сместился ниже и, чуть покрутив у входа, скользнул в неё. Ощущение оказалось не столько приятным, сколько странным: чужой палец внутри тела не был похож ни на что, что она себе позволяла сама. Согнулся внутри — совсем немного, — и внезапно она поняла, что вот сейчас у неё колени сами разошлись шире, и это было не решение, а реакция. Она попыталась сесть на него сверху — идея пришла из ниоткуда и показалась разумной, потому что тогда его плечо не работало вовсе; но, устроившись у него на бёдрах и почувствовав его прижавшийся снизу член между собственных ног, она вдруг поняла, что совершенно не знает, что с этим делать дальше. Опустить самой? Направить? Как? Йорвет посмотрел на её растерянное лицо и — впервые за всю ночь — по-настоящему улыбнулся. — Я подумала… — Ты подумала правильно. Только есть проблема, - Йорвет стоически старался не морщиться всё это время от прострелов в плече, но перина была пыткой. Они устроились наоборот, но перьевой матрац уходил под коленями, покрывало собралось валиком где-то под голенью, а когда Йорвет попробовал перенести вес на левую руку, раненое плечо мгновенно положило конец затее. Он выругался — коротко, на Старшей Речи, что-то с зубными согласными, — и сел. — Я сделала больно? — Я сам прекрасно справился. На белой ткани повязки проступила свежая тёмная точка. — Вам неудобно? — Мне удобно, пока я не переношу вес. — А вы собираетесь переносить? — Собирался. Эрика потянулась проверить, но он отвёл её руку здоровой ладонью. С улицы всё ещё доносилось: два пьяных голоса удалялись в сторону моста, ругались негромко, беззлобно; где-то далеко звонил колокол, глухо, четверть какого-то часа. Справа была штора, за шторой — стекло, за стеклом — Новиград. Эльф посмотрел на окно, потом на подоконник — широкий, каменный, с подушкой на нём. Иорвет поднялся с кровати, протягивая девушке руку. Обнажённый в лунном свете он был выше, чем она обычно про него помнила, и уже. Ткань на голове казалась черной маской или частью тьмы вокруг, поглотившей лицо наполовину. Эрика вдруг поняла, что стоит перед ним тоже голой — и что впервые за всю ночь ей не всё равно, что на неё смотрят. — Развернись, — сказал он. Она развернулась, против воли, с похолодевшей спиной, но рискнула. Ощутила быстрее чем поняла, как он подошёл вплотную — не прижался, встал за её плечом, — и, наклонившись, отвёл край шторы, посмотрев вниз, на улицу. — Свет... — Внизу никого. И даже если бы. Отсюда — не видно. — Не очень верится. Вместо возражения Иорвет провёл ладонью — здоровой — от её ключицы вниз, между грудей, по животу, и остановил на животе, обвив его рукой. Раненой — придержал её за бедро и тесно прижался к спине, склоняя горячим телом вперед. Ощущение было еще более непривычное чем все что прежде. Эрика наклонилась, ладонями упёрлась в подоконник, лбом почти коснувшись стекла. За ним Новиград уходил вниз крышами, огнями редких фонарей, чёрными провалами между. Штора у виска пахла пылью и лавандой из мешочка, который Ранька зашила туда весной. Она почувствовала его между собственных ягодиц — уже твёрдого, — и вдруг задышала чаще совсем не от страха. — Ноги. Шире. Его пальцы — здоровой руки — обошли её сзади и легли между ног спереди. Йорвет нашёл её так же уверенно, как в кровати: не искал, а нашёл. Влаги там было уже много — она это знала и без него, но когда его палец скользнул между складок, ей стало жарко от того, что теперь это знает и он. Он провёл раз, другой. Кружок. Ещё кружок. Эрика вцепилась в подоконник и опустила голову ниже. Он не спешил. Она — да. Она уже сама подалась бёдрами назад — против воли, — и почувствовала, как он тихо, коротко засмеялся ей в волосы. Йорвет входил медленно. Так медленно, что первые мгновения она просто ощущала растяжение — тупое, тянущее, как если бы что-то расширяли до предела. Не остро. Но много. Она уронила лоб на стекло. Стекло было холодное; лоб — горячий; между ними образовалось короткое пятно пара. Он остановился, не дойдя. Подождал ещё один её вдох. Двинулся глубже — совсем немного. Снова остановился. — Ужасно. — Мне уйти? Эрика не сразу ответила: — А можно? — Конечно нет, d'hoine. Я не дезертирую. И тебе не советую. И вся глубина, которая раньше казалась «много», внезапно перестала быть слишком, потому что двигалось это внутри неё в её ритме, короткими, ровными сериями — он не мог широко. Его здоровая рука вернулась спереди, между её ног, и продолжила круговые движения — теперь совпадая с толчками, теперь чуть опережая их, теперь отставая. Она поняла разницу очень быстро. Эрика подалась бёдрами назад — сама, — и услышала, как он выдохнул сквозь зубы, коротко. Некоторое время были только эти три вещи: холод камня под ладонями, тепло его руки между её бёдер и глухие, короткие удары его бёдер о её ягодицы — негромкие, потому что он оба следил за домом и берёг руку. За окном по мостовой прошёл ночной сторож — она увидела его в проёме между шторами, качавшийся фонарь, услышала колотушку. Йорвет замер за её спиной, не выходя. Сторож прошёл дальше. Колотушка удалилась. — Ещё. — Тише. Он прибавил — совсем немного. Плечо у него дёргалось при каждом более широком толчке — Ещё. И где-то между этим «раз» и «снова» — вдруг, без предупреждения, без внешней причины — её накрыло: что я делаю. Не «я гублю своё будущее» и не «отец меня убьёт». Более тупой, более телесный вопрос: что она — вот здесь, у окна, в третьем часу ночи, с ним — вообще делает. Скоя'таэль. За её спиной. Внутри неё. Тот самый, чьё имя стражи в кордегардии произносят вполголоса. Тот, кого утром здесь не будет, а она — будет, у этого же окна, в этом же теле, только уже другом. Мысль продержалась ровно один вдох. Она успела вцепиться в подоконник крепче, и почти сказать — не «остановись», а какое-то полуслово, не решённое, из горла. Потом сделала следующий вдох. Хочу. Она сама подалась назад — жёстче, чем до сих пор, — против его следующего толчка. И тогда в Иорвете что-то — на мгновение — отпустило. Немного. Он не ускорился. Просто на один толчок — на один — забыл быть осторожным: забыл плечо, забыл дом за стеной, забыл собственную привычку держать в голове окно, дверь и лестницу одновременно, — и вошёл в неё так глубоко, как хотел, и в горле у него сорвался короткий, гортанный звук, которого он не планировал издавать. Потому что под его руками была dh'oine. Он поймал эту мысль на середине движения — и она не отшатнулась, как должна была бы, а, напротив, зажглась под рёбрами тёмным, узким жаром, каким никогда не полагалось гореть тому, что он был. Дворянская дочь, у себя в спальне, у своего собственного окна, с обрезанными по-людски ушами, — прогибающаяся ему навстречу, потому что сама попросила. Вся его недавняя жизнь его этому запрещала. И именно потому, что запрещала, — в эту секунду это оказалось острее, чем что-либо за последнюю сотню лет. Плечо ответило немедленно. Что-то горячее рвануло сквозь повязку вниз, к локтю. Она кончила у окна, вцепившись в подоконник так, что ногти проехали по камню. Волна оказалась не такой, как в её собственных ночных попытках, и не такой, как с Ранькой: глубже, тупее, с длинным послесвечением, будто внутри неё что-то долго ещё продолжало сжиматься уже после того, как всё внешне закончилось. Она чуть не осела. Йорвет удержал её рукой за живот. — Тише, — сказал он ей в волосы, и в его голосе тоже уже что-то дрогнуло. — Тише… — Я тихо. Он ещё не кончил. Эрика обернула голову через плечо — насколько могла, — и увидела его глаз совсем близко и совсем тёмный. — В меня — нельзя, — сказала она. — Знаю. — Точно нельзя. — Умолкни. Он вышел через несколько толчков — быстро, но не грубо, — и сам, здоровой рукой, доделал остальное. Кончил на её поясницу — коротко, глухо застонав ей в лопатку и тут же зажав рот тыльной стороной запястья. Тепло растеклось по коже — и почти сразу стало прохладнее, потому что вокруг было ночное окно. Они простояли так ещё несколько секунд. Он лбом на её лопатке, она — лбом на стекле. Внизу Новиград не знал. Она посмотрела вниз, между собственных бёдер — там было мокро и в другом смысле, — и молча пошла к тазу. Он остался у окна, задёрнул штору обратно, полностью, и только потом обернулся. Повязка у него на плече темнела уже сильно — не расплылась катастрофой, но темнела. За окном пробили час. Штора у ближнего окна колыхнулась. Где-то очень далеко, в стороне Храмового острова, крикнула ночная чайка. В доме кто-то — судя по звуку, кухарка — прошёл по нижнему коридору и вышел во двор. Обычная жизнь чужого дома, к которой Иорвет привык относиться как к фону перед побегом, вдруг оказалась фоном чему-то другому. Он поймал себя на этой мысли и — по многолетней привычке — тут же её отставил в сторону, как отставляют лишний предмет со стола перед работой. Потом, уже когда её дыхание стало ровнее, он всё-таки сказал — не ей, а куда-то в темноту над головой, тем же ровным своим голосом: — В следующий раз, elain, выбирай мужчину без стрелы в плече. Он лежал ещё долго, слушая её дыхание, шум ночного города за окном и слабую, тянущую боль в собственном плече, которая теперь будет мешать ему стрелять минимум неделю. И думал — очень коротко, очень практически, как думают о задачах, — что утром это создаст ему тактическую проблему. И ещё одну — уже не тактическую, — которую он пока не хотел называть. Он не стал её называть. Просто закрыл глаз.