Глава 11. Социальная динамика

Вчерашнюю ночь он аккуратно завернул в тонкую ткань рационализации и припрятал туда же, где давно лежало всё, что нельзя обдумывать, не теряя равновесия. К сегодняшнему триумфальному представлению полагалось явиться в образе создателя чудес. С этим Найт справлялся блестяще. Пара часов — и он уже стоял в большом зале Невермора, выглядя при этом так, словно проснулся сразу в идеальном порядке. Белый халат сидел скорее как костюм для театральной постановки, чем как обычная рабочая одежда. Волосы были уложены так, словно он никогда не знал ни спонтанных ночей в чужой комнате, ни выматывающей лихорадки. Школа готовилась к Вороньему Балу и из-за этого выглядела ещё драматичнее, чем всегда. Чёрные шторы спускались со сводов тяжёлыми каскадами, как застывшие волны, по стенам бежали блики гирлянд, а свечи в кованых античных канделябрах мешались с хрустальными бусинами. Весь этот траурный декор удивительно хорошо рифмовался с тем, что выставлялось сегодня в центре, на возвышении, под ещё одной тёмной завесой. Приличный антураж для второго дня рождения человека, чьё лицо при неудачном раскладе эксперимента могло бы украшать к исходу сегодняшнего дня свежий некролог. Стоунхёрст вводил собравшихся в курс дела и светился, как начищенное столовое серебро — не столько радость, сколько хорошая инвестиция. Вложение, которое принесёт им не только новые гранты, но и ещё сильнее развяжет руки в любых других предстоящих опытах в обозримом будущем. — Дорогие коллеги, ученики, друзья, — говорил профессор торжественно. — Сегодня мы с вами станем свидетелями колоссального научного прорыва… новой главы в истории медицины, инженерной мысли и, если позволите, самой человеческой жизни. Он расхаживал в своём лучшем пиджаке, сверкая запонками и улыбаясь с совершенно несвойственной ему тёплой искренностью. Щедро сыпал репликами о расширении границ, о том, что кое-что ещё буквально вчера казалось всем невозможным, а сегодня очень даже вполне доказывало обратное. Разумеется, не забыл он упомянуть и о Неверморе, как о колыбели всего этого прогресса. И о том, какое школу изгоев теперь вообще ждёт великое будущее. Айзек стоял чуть позади, со своей обычной снисходительной полуулыбкой и взглядом, лениво блуждающим по залу. Подбородок приподнят, руки собраны за спиной. Как человек, который с самого начала знает, что всех впечатлил одним только фактом своего гениального существования. — …и всё это оказалось возможным благодаря труду нашего блестящего студента и гения — Айзека Найта, — продолжал Стоунхёрст, делая широкий полукруг рукой и глядя на своего любимого студента с почти что религиозным благоговением. — Мы смогли не только победить смерть, но и сохранить непревзойдённый разум профессора Орлоффа для будущих поколений… Франсуаза смотрела на брата так, будто он притянул солнце и подвесил его прямо под потолком школы. Мортиша и Гомес выглядели воодушевлёнными и тронутыми, как если бы их пригласили на самые эстетически-правильные поминки. Уимс рядом картинно обмахивалась тетрадью. Торп скучающе глазел по сторонам, ища кого-то. Все были здесь. Не считая источника энергии, пожелавшего остаться анонимным. Айзек повёл рукой и тяжёлый тканевый покров плавно слетел с машины, открывая залу чудо. Сначала присутствующие затаили дыхание. Потом тихо загудели, перешёптываясь. Кто-то привстал на месте, кто-то отпрянул: живой интерес и отвращение рука об руку. Большая часть придвинулась ближе, рассматривая голову сварливого учителя, как впечатляющий экспонат в анатомическом музее. В этом Невермору стоило отдать должное. Он любил странности. Особенно те, что были обставлены с хорошим вкусом. Всё самое страшное, очевидно, предусмотрительно осталось за скобками: Август жонглировал подходящими фразами, Айзек дозированно добавлял необходимые ремарки, закрывая технические вопросы. Зрители видели только изящную металлическую конструкцию и старое-доброе живое лицо, медленно двигающее веками. Ни крови, ни ужасов, ни моральных терзаний. Голова преподавателя ботаники, соединённая с полированным корпусом проводами и трубками, быстро фокусировала внимание. Ясные, серые глаза смотрели с тем же прищуром, что и всегда. — Итак, профессор, — мягко обратился Стоунхёрст. — Вы хорошо нас слышите? — К сожалению, — глуховато проскрипел он, — сейчас я лишён возможности встать и поклониться вам всем. Но слышу достаточно хорошо. Несколько нервных смешков быстро снизили градус общего шока. Первокурсники привстали на цыпочках. Особенно нахмуренные учителя очевидно просчитывали, как вся эта перспектива отразится на бюджете и репутации их школы в будущем. Директор Аттикус только удовлетворённо кивал: он видел достаточно, чтобы ничего не пугаться. К тому же, мысль о том, что в штат не придётся искать нового человека (хотя бы в ближайшее время) грела сильнее, чем потенциальные осуждения. — Как вы себя чувствуете? — продолжил Август, изображая мастерство эмпатии. — Как голова, отделённая от тела, — проворчал Орлофф. — То есть лучше, чем многие мои коллеги… — он всё таки собрал морщинки в улыбку. — Но я очень рад всех вас сегодня снова видеть. Не каждый день в честь меня устраивают такую сцену. Айзек спокойно ловил реакцию публики, как само собой разумеющееся. Микросекунда, когда у людей в глазах всё переворачивается и спотыкается, прежде чем отстроится заново — неплохое топливо для гордеца-учёного. Но он к этому привык. Представление ожидаемо закончилось громкими аплодисментами и шумом голосов. Стоунхёрст собрал руки в замок и пообещал студентам, что к вечеру зал окончательно преобразится для бала. А живой и относительно бодрый профессор Орлофф станет почётным свидетелем торжества юности и традиций. Он одобрительно кивнул Айзеку, поправил улыбку и вместе с парочкой особенно важных приглашённых гостей скрылся в кабинете директора. Обсуждать будущую статью и новую страницу их общей великой истории. А также оправдывать затраты по доверию и средствам дорогих школе спонсоров. Зрители начали медленно расходиться по углам. Кто-то из студентов тихо спорил о том, насколько всё произошедшее всё-таки этично, кто-то просто с нескрываемым восторгом наблюдал за говорящей через аквариум головой. Преимущественно с безопасного расстояния. Парочка преподавателей уже обсуждали с Орлоффом его новые ощущения и программу дежурства на мероприятии. К Айзеку подходили парни из научного кружка, выражали своё признание и обсуждали особенно интересные для их аналитических мозгов моменты. Даже Гомес ненадолго отлип от Мортиши, организующей работу глухо ругающихся на стремянках декораторов. — Браво, дружище! — громогласно заключил он, приближаясь к соседу со своей обычной неиссякаемой энергией. — Ты только посмотри на себя: смерть сегодня проиграла с позором! Я аплодировал стоя. — Приятно, что ты впечатлён, — отозвался Айзек, закапываясь в провода у сцены и не скрывая торжествующей улыбки. — Хочешь, соберу тебе на будущее такую же конфигурацию? Аддамс расхохотался и хлопнул его по спине так, что любой другой бы согнулся. — Только добавь что-то, чтобы я мог держать шпагу и мою дорогую Тиш… В остальном устраивает. Мортиша как раз процокала каблуками к выходу, и Гомес поспешил вернуться к ней, отсалютовав на прощание. Айзек потянулся, расправил затёкшие плечи и оглядел аудиторию. Собрал провода, собрал ткань-саван, которым накрывали машину, и сложил всё аккуратно — без участия рук. Фран просочилась сквозь толпу зевак где-то сбоку и налетела на него, обхватывая руками. Он машинально обнял её в ответ. Так крепко, что почувствовал, как острые костяшки плеч впиваются ему в грудь. — Айзек, ты был просто великолепен! Август выглядел так, будто на тебя молится, — она фыркнула и ловко откинула непослушную чёлку. — А как на тебя смотрели девчонки с курса, ты вообще видел? На балу тебе нигде не скрыться. Он усмехнулся ей в волосы и чуть отстранился, чтобы получше рассмотреть с близкого ракурса. От Франсуазы пахло выпечкой и пряностями. — Как твой первый ужин с нормальной семьёй? Фран довольно покачнулась на носочках и в целом выглядела так, будто вот-вот взорвётся от количества впечатлений. Когда она наконец затараторила, Айзек не сдержал кривой усмешки. — Мама Дилана дала мне свой фартук и научила печь блинчики… потом мы всей их большой семьёй ужинали в гостиной. Со скатертью и смешными кружевными занавесками. Пото-о-ом смотрели «Когда Гарри встретил Салли», играли в скрэббл… смеялись… — пока перечисляла, она умудрялась светиться так, что хотелось щуриться. — А ещё миссис Томпсон называла меня солнышком. Я чуть не уронила сковородку, когда она сказала это своё: «солнышко, добавь масла». — Солнышко, значит, — уголки губ Айзека дёрнулись. — Очень мило. — Хэй… ты смотришь так, будто съел гадость. Не делай это лицо… Франсуаза наморщила нос. — Я, между прочим, забрала твой костюм из дома. Чтобы ты не вздумал сказать, что не собирался идти, — она протянула брату большой бумажный пакет, который висел у неё на локте всё это время. — Ты же не думал, что я всерьёз собираюсь забыть про тебя? Она потянулась поправить воротник его халата и задержала руки, прищуриваясь. Айзек насмешливо скосил глаза и привлёк её обратно в объятия, подув так, что у неё подлетели волосы. — Сегодня тебе придётся веселиться и вести себя как нормальный подросток. Никаких экспериментов. Кроме, разве что, социальных. — Так ты собираешься теперь командовать? Франсуаза нахмурилась и упёрла руки в бок. — Ты вообще спишь? — Время от времени. Она покачала головой, не веря, и красноречиво стукнула брата в плечо. Он закатил глаза, устало улыбнулся и взвесил пакет с костюмом на ладони. — Я приду, не волнуйся. Франсуаза чмокнула его в щёку и улетела помогать девочкам собирать причёски. Тот же зал через полчаса оживился уже по-другому. Работники вовсю подтягивали к сцене дополнительные декорации: крепили гирлянды, шумели, настраивали свет и проверяли музыку. Где-то на балконе спорили ученики из драматического кружка, свесившись через перила с мотками полупрозрачных серебристых тканей. Мисс Пулман порхала между задачами и зажигала свечи тщательно контролируемыми искрами пирокинеза. Айзек сидел в тени с блокнотом на коленях, в уже расстёгнутом халате. Чертил что-то, дописывал отчёты и время от времени проверял, как Орлофф кружит по залу и изучает свои новые двигательные возможности. «Вечный двигатель» держался уверенно. Всё шло по плану. Дверь со стороны бокового коридора тихо скрипнула. Найт не сразу поднял голову — досчитывал что-то в уме — хотя шаги узнались по одному только звуку: нерешительные, слегка замедлившиеся на подходе. — Эллисон, здравствуй! — Орлофф прошелестел динамиками как-то по-домашнему тепло. Конечно же он ждал её. — Я уже думал, ты про меня забыла. Фэрроу спрятала глаза в растение, прежде чем набралась смелости и подняла голову прямо к лицу профессора. Испещрённое мягкими лучиками морщин, сейчас оно смотрело на неё даже более осмысленно, чем несколькими днями ранее. Да, из под начищенного прозрачного купола. Но не из ещё одной маленькой урны с прахом. Воздух вышел из лёгких и вернулся облегчением. — Простите, что не была на… презентации, — слово «представление» она заранее проглотила. — У меня были дела. В теплице как всегда много работы. К волосам, выбившимся из косы, прицелился сухой листок — говорящее само за себя зелёное алиби. Эллисон взглянула вниз и стряхнула пылинки с юбки. Свободный болотный свитер прятал её руки почти целиком. К себе она прижимала маленький стеклянный террариум: с каким-то живым недоразумением внутри, окружённым аккуратно разложенными камешками. — Не извиняйся, дорогая, — мягко отозвался Орлофф. — Достаточно того, что ты здесь сейчас. Ты и так сделала больше, чем я мог ожидать, верно? Я знаю о твоём вкладе. Эллисон неловко улыбнулась и приподняла повыше своё маленькое подношение, чтобы профессор мог разглядеть получше. Его глаза моментально засветились узнаванием ботаника, соскучившегося по своей любимой работе. — Я принесла вам это, — заметила она. — Вместо букета. — Selaginēlla lepidophȳlla, — тут же профессионально узнал он. — Живучая и упрямая, прямо как я. Очень символично, мисс Фэрроу. Мне нравится. Пропущенный через динамики хохот напомнил трескучие деревяшки, горящие в камине; только тепло по воздуху распространялось куда быстрее. Угольки маленькой радости отразились на глазах Эллисон. Плечи опустились, мысли расслабились. — Мы с ней будем иногда переговариваться из наших двух стаканов по ниточкам, — весело продолжил Орлофф. — Я очень ценю вашу находчивость, дорогая. У вас чувство юмора бабушки. Щёки Фэрроу заметно потеплели. — Я очень рада, что вы… звучите как вы. — Всё потому, что я собрал ему приличные динамики, — наконец отозвался Айзек со своего места. — Можете не благодарить. Наслаждайтесь. Эллисон растерянно моргнула и метнулась взглядом в сторону, только сейчас осознав ещё одно присутствие. И ей, конечно же, тут же захотелось отвернуться обратно. — Профессор, я перенесу это в ваш кабинет, — пальцы незаметно поджались. — Я буду приходить поливать, и… — О, не спеши. Я пока буду здесь. Эллисон кивнула и передвинулась к нему, внимательно изучая конструкцию машины. — Вам в ней не больно? — Разве что только экзистенциально, — беззлобно фыркнул Орлофф. — Лучше расскажи мне: как ты, дитя. Я знаю, что ты потратила много сил. И ты выглядишь невероятно усталой. Она мотнула головой и натянула рукава свитера сильнее. — Всё в порядке. — Ты всегда в порядке, когда на тебя смотрят? — прищурился он. — Пообещай мне, что мы об этом всё-таки поговорим после сегодняшнего? Не забывай, что один старый, но очень мудрый брюзга теперь всегда к твоим услугам. — Профессор! Вы не… По воздуху мимо пролетело несколько книжек, исчезнувших в тени. — Мистер Найт, — строго заметил Орлофф, не поворачивая головы. — Вы могли бы прекратить изображать тихое привидение? У вас всё равно плохо получается, вы делаете это слишком самодовольно. Айзек изобразил оскорблённую невинность. — Я совершил научный прорыв, профессор. Могу себе позволить. — Скромность — украшение, юноша. Айзек снисходительно улыбнулся, позволяя замечанию упасть мимо. Вместо ответа он поднялся со своего с места и неторопливо приблизился — как бы между делом — проверяя шасси и нескромно напоминая о том, кто именно создавал, а теперь ещё и дирижирует всем этим металлическим саркофагом-оркестром. Эллисон держала пальцы на стеклянном террариуме, ловя прохладу, проникающую под кожу. Оркестр рядом что-то репетировал так, что Орлофф успел поймать знакомый музыкальный мотив, довольно покачав под него головой. — Мисс Фэрроу, расскажите, у вас уже есть кавалер для нынешних танцев? — он наклонился так, чтобы наблюдать одновременно и за ней, и за Айзеком. — Надеюсь, не у всех молодых людей вашего поколения сейчас дурные манеры… — Есть. Я иду с Томасом. — Голдштейн? — профессор приподнял брови. — Этот маленький хулиган? Я думал, ноги ему нужны только для того, чтобы убегать от преподавателей по лестницам. Как много я пропустил. — Он очень хороший. Айзек закончил с колёсами и облокотился на стол так, будто весь мир был ему должен, но сегодня он решает проявить к нему великодушие. Эллисон повернулась в сторону, чтобы проследить за очередной красивой гирляндой, растянувшейся по стене. — Ох, мисс Пулман, осторожнее там с огнём, — проворчал Орлофф подчёркнуто-недовольно. — Кажется, этой школе без меня никак не справиться. Вернёмся к нашей беседе позднее? Вынужден уйти спасать положение. Я ведь больше не могу прятаться за своим больничным, верно? Он подмигнул Элли на прощание по-доброму и удалился так эффектно, как могла удалиться только голова без туловища. Прошуршав по полу новыми колёсиками. Эллисон шумно вздохнула и замерла там же, где и была, — будто ноги приросли к полу. Слишком быстрое исчезновение могло выглядеть как побег. — Хочешь о чём-то поговорить? — спросил Айзек так спокойно, словно предлагал обсудить погоду. — Нет, — моментально ответила она. Хотя другой ответ в голове сложился сразу буквально по буквам. Она вздёрнула подбородок и выпрямила плечи. Иногда это помогало. Сегодня выглядело забавно. — То, что вчера я тебя не выгнала… это ничего такого не значит, Айзек. Не о чем совершенно говорить. Он выдохнул удивлённо, застывая ровно на секунду. А потом запрокинул кудрявую голову и рассмеялся. Так честно и искренне, что это прозвучало почти неприлично. Эллисон заморгала быстрее, ожидая чего угодно. Ядовитого укола, самодовольного «хм», любой другой провокации. От этого волнение взвилось только сильнее. — Хорошо, — ответил он, всё ещё явно забавляясь. — Я бы не пережил, если бы это что-то значило. Фраза прозвучала и ласково, и издевательски. Как рука, которая гладит против шерсти. Он сделал ещё шаг и приблизился так, что ей пришлось смотреть снизу вверх. Первая и выученная реакция Эллисон была очень простой и понятной: отступить. Сделать вид, что ему нельзя быть так близко. Она не отступила. Сегодня он не пах ни кровью, ни лабораторией. Нос щекотнуло ненавязчивым мужским одеколоном, напоминающим смесь горечи бергамота и сухих кедровых деревяшек. Воздух застрял где-то в ключицах, и стук её собственного сердца зазвучал так отчётливо, что это било по ушам не хуже его часового тика. Айзек наклонился ещё немного, накрывая её своей тенью. Задержался на секунду-другую. Её дыхание сбилось. Ресницы дрогнули. Он поджал губы в улыбке и медленно поднял руку к её волосам. Снял мелкий высушенный лист, запутавшийся в тёмных прядках, поднёс к глазам и также неторопливо и нежно растёр его подушечками пальцев. Стряхнул пыль на паркет, заправил волосы ей за ухо и спокойно выпрямился. — Увидимся, Эллисон. Расстояние вернулось к ней вместе с воздухом.

***

Стоунхёрста ожидаемо не оказалось в его кабинете. Зато возле окна, под лампой, разворачивался настоящий шахматный поединок. Том Голдштейн устроился у доски с локтями, с самой располагающей светлой улыбкой. Колено нетерпеливо подпрыгивало под столом, пальцы как бы невзначай проходились по и без того взъерошенным волосам и откидывали их назад. В кресле напротив сидела Джуди — слишком прямая и слишком умная, чтобы это скрывать. С таким же тяжелым хищным прищуром, как и у её отца, только без старческой усталости. — Ты уверен? — спросила она спокойно. — Абсолютно, — кивнул Том. В любой другой игре его честную уверенность вполне можно было бы принять за истину. Айзек ненадолго прислонился плечом к косяку. Как и любой игрок, который не пропустил бы возможности заметить и разобрать чужие ходы заранее: слабые места, детали игры, перспективу. Всё это сложилось достаточно быстро. Голдштейн, не думая, двинул ладью вперёд. «Оправдал» ожидания и подставил её сразу под несколько ударов. Джуди покачала головой и посмотрела сначала на доску, а потом на него. Тяжело вздохнула, подалась вперёд и поставила ему мат. С красивым глухим «щёлк», почти как щелчок по носу. — О нет. Я снова проиграл, — страдальчески протянул он, не выглядя при этом расстроенным. — Но… я приму это как мужчина. Айзек с коротким смешком прошёл к профессорской кафедре и освободился от тяжёлых анатомических пособий. Тех самых, что приличные люди предпочитали бы держать под строгим замком — на расстоянии от всех впечатлительных, и особенно от детей. — Я принёс Августу его книги, Джуди. Оставляю их здесь. — О! — Голдштейн выпрямился. — Привет! Мы тут играем. — Том делает вид, что учится, — на всякий случай уточнила девочка. Пока она фыркала, явно собираясь сказать что-то ещё острое, Голдштейн выудил из кармана пиджака шоколад и положил прямо перед ней, как заслуженный трофей. — Это тебе, за красивую… победу, — сказал он слишком буднично. — Мне вообще-то уже пора. Так что увидимся потом? Надеюсь, ты дашь мне ещё один урок. В следующий раз… Том услыбнулся, махнул и исчез за дверью маленьким шумным ураганом. — Ну что, голова уже переехала в машину? — деловито поинтересовалась Джуди, оборачиваясь к Айзеку. — Папа сказал, что это большой прорыв и большая этическая катастрофа. — Твой папа любит, когда эти слова идут рядом. — Сыграешь со мной? Айзек посмотрел на неё, как на любопытного жучка под стекляшкой. Социальный эксперимент номер один. Почему нет. — Я не играю на конфеты. — А на что ты играешь? — прищурилась Джуди. Он улыбнулся так невинно, как мог: — На интерес. Джуди хмыкнула и подвинула доску. — Если выиграю я — ты решишь все мои задачки на год. И скажешь папе, что я играю лучше тебя. Он будет горд. Айзек медленно улыбнулся и занял место Голдштейна. — А если я — ты пригласишь Тома на танцы. И я посмотрю, как твой отец будет давиться шампанским. Мне нужны дополнительные развлечения. Джуди закатила глаза, но не смогла подавить азартный смешок. Телекинез лениво подхватывал фигуры и по одной возвращал их на начальную расстановку. Младшая Стоунхёрст наблюдала почти с таким же завороженным восторгом, как и её родитель. Учиться в нормисовской школе, должно быть, было не таким тяжёлым испытанием, как домашнее обучение под началом Августа. Как она вообще держалась. — Белыми или чёрными? — Ты выбирай, — великодушно отозвался Айзек. Джуди выбрала белые. Было почти интересно: она не боялась рисковать и хорошо планировала, не отсиживаясь в защите и кусаясь умеренно. Даже успела сделать пару красивых комбинаций и несколько ловких интуитивных ходов. Партия вышла нормальной, но закончилась предсказуемо. Айзек выиграл. — Ты специально, — пробормотала она, когда Найт ставил мат конём. — Это слишком быстро. Ты мог бы дать мне ещё немного времени, чтобы я успела понять, где ошиблась. А не просто разозлилась. — Мог, — согласился он и откинулся на спинку стула. — Но мне нужно успеть переодеться к вечеру. А тебе отрепетировать приглашение.