Глава 16. Чудодейственное влияние свежего воздуха

Первые дни декабря подкрались тихо и незаметно. Прозрачный купол школьной оранжереи неминуемо затягивался конденсатом от резкого перепада температуры и снаружи выглядел как маленькая стеклянная шкатулка. Чуть запотевшая, с потемневшим железным каркасом, но всё такая же функциональная: хрупкие и небезразличные сердцу вещи по-прежнему под защитой. Слабый вечерний свет мешал обзору и размывал силуэты, но внутри как и всегда кипела какая-то жизнь. Айзек коротко задержался у двери, вдохнул полной грудью и расслабил лицо со всей доступной ему сейчас невозмутимостью. Лаборатория и работа остались за порогом. Воздух в теплицах был сладким и перегретым: мокрая земля, пряная свежая зелень и что-то совсем медовое и густое, от многочисленного цветения. У непривычного жителя каменной башни тут же защекотало в носу. Эллисон, стоящая к двери боком, суетилась у большого стеллажа под лампой и сортировала терракотовые горшки и поддоны по размерам. В грубоватом садовом фартуке поверх светлой рубашки и длинной форменной юбки. Кое-как собранные в пучок волосы снова жили отдельной жизнью и трепались во все стороны. Ей удивительно шло. Обернувшись на звук шагов, секунды две она просто таращилась — будто не верила до конца, что он и правда придёт, — а потом медленно и лучезарно улыбнулась. Ладонь в рабочей перчатке метнулась к лицу, стирая пыльный след от субстрата. Айзек молчал значительно дольше, чем собирался. Он дал ей закончить, неспешно избавился от пальто и достал из внутреннего кармана блокнот с карандашом (при количестве его актуальных задач, количество отдельных бумажных носителей кого угодно другого довело бы до ручки). Оставшись в свитере, он прислонился к краю деревянной столешницы, закатал рукава и откинул чёлку, падающую на глаза. Стоять в четырёх шагах друг от друга и делать вид, что четыре шага — нормальное расстояние, удовлетворяющее их обоих, было почти что смешно. — Начнём с малого, — сказал Айзек, наклоняя голову. Маленький пухлый суккулент пострадал первым, хотя Эллисон и выбирала его как наиболее устойчивую и наименее чувствительную жертву. Она пошевелила пальцами, и кончики голубоватых листов под ними потемнели с лёгким шипением. Она убрала руки и недовольно покосилась на браслет, который должен был бы успеть нагреться, как будто он её предал. — Это было предсказуемо. — Полезно, — поправил Айзек. — В другое время ты бы его полностью поджарила, а теперь всего лишь подпалила. Дай-ка посмотреть стабилизатор. Он протянул руку, подцепляя её запястье и поворачивая на свет. Браслет сработал как хорошо отлаженный дроссель: сколько бы энергии не рвалось, наружу могло выйти только то, что успевало пройти через камень в окошке. Обсидиан принимал на себя лишнее и давал Эллисон возможность расслабиться без страха. Ну, или даст через время. Уравновешивание требовало повторяемости. — Это просто костыль, — ровным тоном уточнил он. — Пока ты учишься доверять себе. Он не будет выключать тебя полностью, так и должно быть. — Спасибо, — Эллисон всё ещё сверлила глазами повреждения на листьях. — Как видишь, причин для доверия пока маловато. Айзек вздохнул и поднял глаза к потолку. Потом ощупал её кожу рядом с металлом. — Не жжёт? — Сейчас нет, — она покачала головой и посмотрела на их руки. Что-то в её выражении не поддавалось его тонкой классификации. — Айзек? — Мм? — Я рада, что ты пришёл. Он молча пожал плечами, делая вид, что у него достаточно свободного времени. В следующие попытки они были ближе, и Айзек то и дело наклонялся к её плечу. Для лучшего угла обзора, а не потому что магнитился. Суккулент успел пасть окончательно (возможно, по лучшим мифологическим традициям он отправится в Вальхаллу, как и любой бравый воин). Молодой папоротник у стола слегка обжёгся по краям, а горшок с какой-то редкой орхидеей Айзек предусмотритетельно переставил подальше, когда Фэрроу его попросила. Кажется, то было что-то из коллекции любимчиков Орлоффа. — Ты задерживаешь дыхание, — не впервые заключил Айзек, медленно обходя стол и раскручивая карандаш в пальцах. Тон его сам собой сделался поучительным и профессорским. — И делаешь это перед каждой попыткой. Твоё тело напрягается, а сила выстреливает пружиной. Не поднимай плечи так высоко. Эллисон наморщила нос и бросила в него сердитый взгляд. На лбу опять залегла эта дурацкая упрямая морщинка, которую хотелось стереть рукой. — Я знаю, что напрягаюсь. Я не знаю как перестать. Айзек лениво проследил за тем, как она сжимает пальцы перед несчастным цветком, будто палач, дающий ему время на последнее слово. Он мог бы рассказать ей о том, что его телекинез тоже требовал немалой концентрации, и что он давно превратил это в автоматизм и обернул в свою пользу. Мог бы развернуть ещё одну лекцию про зажимы и судороги, про инверсию и взаимосвязи. Вместо этого он остановился напротив и облокотился на столешницу, чуть сведя брови в деланной сосредоточенности. — Слишком много думаешь о каждом шаге, — размеренно проговорил он. — Это только мешает. Попробуй подумать о чём-нибудь другом. — О чём, например? Эллисон угрюмо стряхивала пепел с пальцев. Он наклонился ближе, протянул руку и аккуратно заправил прядь волос ей за ухо. Когда она подняла глаза и приоткрыла рот, вопросительно замерев, Айзек медленно улыбнулся и сократил последнее расстояние. Никто, конечно же, не отодвинулся. Наоборот. Эллисон слегка запрокинула голову, цепляясь за его рукав. На этот раз никакого «случайного» замыкания: только нежное, тёплое касание губ, от которого её тело должно было неминуемо выдохнуть и поплавиться. Перестать ожидать катастрофы. Позволить себе прочувствовать. Расслабиться. И судя по тому, что её губы были значительно мягче и податливее, чем он помнил… Мозг его тоже вдруг попытался сделаться мягким. Айзек остановился ровно в тот момент, когда предсказуемая химическая реакция чрезмерно разогнала его пульс и ударила опьяняющей эйфорией, грозящейся отключить его когнитивные способности. Потеря головы в план пока не входила. Его ладонь задержалась на её горячей щеке ещё на несколько секунд, погладив кожу большим пальцем и растерев румянец. — Красный тебе идёт, — довольно прошептал он и, как ни в чём ни бывало, выпрямился и поднял блокнот обратно к себе. — Это… тоже часть работы, да? — на всякий случай уточнила она голосом, что зазвучал выше. Глаза её блестели совсем не от лампы. Позади скрипнула дверь, и вместе с уличной прохладой внутрь влетели несколько третьекурсников с тетрадями под мышками, а за ними и профессор Орлофф на колёсиках. Кто-то накопил отработок перед предстоящими экзаменами, и теперь пытался перекрыть их все в срочном порядке. — Мисс Фэрроу, рад видеть, — профессор коротко задержался рядом, повертев за мутноватым стеклом головой. — Мистер Найт. Не ожидал, но приветствую. Вскоре из глубины оранжереи, куда укатил ботаник вслед за своими учениками, зазвучал его сухой и профессиональный голос, и чьи-то неуверенные тихие бормотания. Человек пережил отделение головы от тела и первым делом вернулся принимать зачёты. С другой стороны, а что ему ещё теперь оставалось делать... Айзек тихо усмехнулся и вернулся к Эллисон. Она смотрела на него с каким-то новым хитрым прищуром, и это явление само по себе было прекрасным. — Что ж, признаем, прогресс очевиден, — он с философским видом потёр подбородок и покосился сначала на её губы, а потом на руки, что держались за каланхоэ и (вот это да) не убивали его. — Запишем, что задача по твоей стабилизации нуждается в комплексном подходе. — Комплексный подход, значит. — Именно так. Эллисон издала короткий смешок, даже не пытаясь спрятать удовольствие, и продолжила отделять старые сухие листочки; плечи сами собой опустились. Айзек, конечно же, это зафиксировал. На следующий день всё шло ещё более ровно. Орлофф у дальней стены снова мучал несчастных бедолаг, объясняя им что-то про период покоя и гоняя по скучным вопросам. Воздух был ещё более влажным и тяжёлым, пропитавшийся запахами пряной зелени и распустившихся тропических цветов с большими оранжевыми шапками. Айзек не знал всех названий и не страдал. Эллисон работала то с розовыми кустами в углу, не успевшими набрать цвет, то с огромным и без того уставшим от жизни фикусом. Страха превратить всё вокруг в гербарий у неё, кажется, стало значительно меньше. — Сегодня браслет перегревается меньше, — заметила она между делом, проходя мимо с лейкой. — Потому что ты расслабляешься. Айзек отдыхал на скамейке, вытянув ноги. Временами он бросал на неё выразительные взгляды, параллельно дописывая последние размышления, касающиеся спящих генов и изгойской наследственности. Странно было признаваться, но дышалось и думалось здесь потрясающе легко. Чудодейственное влияние чистого воздуха? Нужно будет изучить побочные способности улыбчивых хлорокинетиков и убедиться, что они не оказывают никакого влияния на качество и насыщенность кислорода. Мысленно он занёс это в папку неразобранного, которую тут же отбуксировал в глубины сознания. В какой-то момент Айзек вышел в подсобку, чтобы взять ещё одну пару перчаток и помочь перенести перепачканные землёй тяжёлые ящики. Может быть, он и мог сделать это просто телекинезом, только отчего-то и Эллисон срочно понадобилось взять мягкую проволоку и шпагат для подвесов оттуда же. Задержка была совершенно случайной и абсолютно не подозрительной. Вышли они с интервалом в несколько секунд. Эллисон, прямая как бамбуковая веточка, вернулась к столу, прижимая к себе большой моток проволоки. Айзек появился чуть позже, с улыбкой значительно шире обычного. Проезжающий мимо Орлофф бросил на него прицельный взгляд, но воздержался от комментариев и вернулся в свой угол у дальней кафедры. — Он всё знает, — страдальчески прошептала Элли, нервными руками распутывая побеги плюща в подвесном кашпо, и старательно пряча глаза. Айзек усмехнулся и отряхнул землю со свитера. — Это его основная работа, после ботаники и скверного характера, — он автоматически тронул браслет, проверяя температуру. — Нам нужно успеть проверить следующий порог всплесков. Давай, соберись. Эллисон посмотрела на его картинно взлохмаченные кудри и прикусила щёку, чтобы спрятать улыбку. Камень стабилизатора был прохладным наощупь. Растения не только шарахались, но и слушались иногда. И это было очень и очень хорошо. На третий день Айзек не пришёл. На четвёртый появился поздно, с чернилами на бледных пальцах и отрешённым видом человека, у которого в голове всё ещё продолжается недавний утомительнейший разговор со Стоунхёрстом. Сроки. Риски. Головокружительные перспективы. Выводящие из себя псевдо-отеческие замашки. Бесконечная череда обязательств и ответственности. Вдох. Выдох. Шумно и через нос. Профессор Орлофф где-то на фоне привычно принимал зачёты, кошмаря первокурсников сложными ботаническими названиями и скрипя колёсиками. Пару раз он проезжал мимо, глухо ругаясь на латыни. Айзек сейчас понимал его слишком хорошо. Эллисон очевидно обрадовалась его появлению, но понимающе не давила и давала пространство. Она стояла у деревянных ящиков с гиацинтами и тщательно проверяла их хранение, перекладывая хрупкие луковички пергаментом. Он сидел на той же лавке, что и в прошлые разы, уставившись в блокнот и угрюмо молча. Плечи гудели, а виски давило так, будто черепушку засунули под гидравлический пресс. Боковым зрением он ловил на себе озадаченный взгляд и по привычке почти пожалел, что вообще решил прийти. — Всё в порядке? — Ага. — Что-то… в лаборатории? — Долго объяснять. Когда она кивнула и сказала спокойное «ладно», Айзек поднял голову и посмотрел на неё с некоторым удивлением. — Эллисон, можешь подойти? Через пару минут она закончила свои хлопоты, вытерла руки о фартук и шагнула к лавке, вскользь глянув на кучку учеников и Орлоффа. — На минутку, — тихо сказала она и устроилась рядом на небольшом вежливом расстоянии. — Как сегодня браслет? — Спасает. Но без него всё ещё ужасно. Айзек кивнул, она нахмурилась и потянулась стряхнуть с его пиджака мел. Из самых практичных соображений, само собой. Мягкая и тёплая рука Эллисон накрыла и сжала его ладонь, ненадолго задерживаясь (вместе с её мягким взглядом, что изучал его усталое лицо). Уголки его губ сами собой приподнялись, и он вдохнул ещё раз, значительно глубже. В голове стало тише ровно настолько, чтобы было терпимо. Вечерний свет за стеклом медленно таял, сменяясь густыми серыми сумерками. Они работали вместе до позднего вечера, так что теплицы успели опустеть и притихнуть. Было слышно только как медленно капает вода из рассохшегося шланга и как гудят старые потолочные лампы. Эллисон сжигала и не сжигала, стабилизатор нагревался и остывал, а Айзек дописывал свой журнал и иногда комментировал её действия, вовлекаясь. В своём маленьком зелёном мирке она вела себя совсем не так, как в его башне, и в моменте он поймал себя на том, что очень внимательно смотрит. Эллисон стояла к нему вполоборота, пересаживая что-то маленькое из одного глиняного горшка в другой, и его тетрадь была закрыта и отложена в сторону. Должно быть, его лицо выражало какие-то новые непривычные эмоции, Айзек чувствовал, как его лоб напрягается сам собой. — Что такое? — спросила она, поворачиваясь. — Ничего. Работай дальше. — Ты перестал записывать... — Наблюдение тоже важная часть научного метода, Фэрроу. Не отвлекайся. Общие перерывы у небольшого декоративного прудика быстро сделались повторяющимся ритуалом. Никто не договаривался, просто так получилось. Обычно они сидели там в тени монстер и перекусывали чем-то, преимущественно орехами или финиками. Потому что во-первых их удобно есть одной рукой, не отрываясь от важного дела, а во-вторых — они быстро возвращают сахар, который умные мозги истребляют лопатами. Айзек любил это и носил с собой достаточно часто, чтобы не умирать в одержимой работе. Иногда они просто молчали, думая каждый о своём. Иногда он спрашивал что-нибудь про случайные растения и слушал, как Фэрроу восторженно рассказывает, жестикулируя и сверкая большими зелёными глазами. Он никогда особенно не интересовался ботаникой, но в этом было что-то умиротворяющее, как в сказках на ночь, которые он сам когда-то для Фран читал и рассказывал. Эллисон почти всегда приходила с термосом своих сложно пахнущих травяных зелий. Что-то из сочетания розмарина и имбиря нравилось ему больше всего. Прямо сейчас они оба сидели на невысоком каменном бортике рядом, слегка соприкасаясь плечами, и по очереди пили из крышки от этого самого термоса. Пар между ними поднимался вверх лёгкими облачками. Эллисон выглядела совершенно расслабленной, что само по себе было редким зрелищем, и . Тёмная гладь разбивалась светлым пятном от лампы примерно посередине, пара кувшинок качались неподалёку, вода была мутноватой и неподвижной. Секунды через три Фэрроу раздосадовано охнула и дёрнулась, отставляя их импровизационную чашку в сторону. Тепло её плеча ушло, и Айзек наклонил голову, проследив за её движением. На поверхности болталось что-то едва заметное, маленькое и тёмное (судя по блеску хитина — насекомое). Эллисон подцепила его рукой и подняла к лицу с притихшим нахмуренным лицом. — Ну же, дружок, — прошептала она, чуть поддевая распластавшегося жука пальцем. Не сразу, но лапки слабо шевельнулись, а крылышки собрались. Эллисон выдохнула и улыбнулась теплее, чем он когда-либо видел. Айзек скептически прищурился. — Вот так. Теперь можешь идти по своим делам. Она осторожно пересадила насекомое на лист рядом, выпрямилась, и вернулась к своей чашке. — Ты спасаешь всё, что попадается под руку? Эллисон подула в чай, хоть он и без того остыл. — Просто не хотела, чтобы он умер. Айзек хотел бы усмехнуться и сказать что-нибудь про естественный отбор и про то, что жуки тонут и умирают каждый день, и мир от этого ни разу не рухнул. Но вид у неё был таким счастливым и одухотворённым, что он решил оставить все свои ценные циничные умозаключения при себе. Только хмыкнул и забрал у неё чашку, чтобы сделать медленный глоток. Определённо точно у них был разный масштаб внимания и понимания значимости… примерно всего? Мысль о том, что через её призму мир совсем не такой, как он привык, показалась по-хорошему забавной. Он смотрел на неё и не мог решить, завидует ли. Разве что чуть. — Не знаю никого другого, кто бы так делал, — наконец сказал вслух он. Эллисон молча пожала плечами, изучая выражение его лица и, может быть, ожидая какого-нибудь ироничного подвоха. Айзек ничего не добавил и взял её холодную от воды руку в свою, переплетая пальцы. События последних дней (или точнее вечеров?) он на всякий случай убрал в ту же папку, что и всё остальное, связанное с Эллисон Фэрроу. Ту, что пока не разбирал, потому что росла она тревожно быстро, а содержала преимущественно странное и иррациональное, чего он никак для себя не планировал.