Глава 21. Дом вверх дном

Сколько Эллисон себя помнила, бабушкин дом всегда выглядел благоухающим филиалом райского сада, будто бы случайно оказавшимся под самой обыкновенной земной крышей. Диковинные растения в нём занимали каждый широкий подоконник, свешивались по залитым солнцем стенам и густо оплетали всевозможные свободные поверхности: от низкого кофейного столика до высокого кухонного стеллажа. Коллекция цветущих фиалок-малышек у мойки, так гармонично сочетающихся с кружевными занавесками. Угрожающая армия кактусов в притенённой гостиной. Редкие красавицы-орхидеи, яркие круглый год. И тот бедненький куст драцены, подвергающийся кровожадным набегам соседского кота Лордика, время от времени заскальзывающего в открытую дверь с веранды… Оплот уюта и спокойного постоянства. С лета за коттеджем никто не следил, и всё, что они с мамой не успели раздать, попросту сгинуло и истлело. Подоконники оставались голыми. Воздух сделался сухим и пыльным, как в склепе. Натянув поверх пижамы растянутый кардиган, залежавшийся в шкафу, но всё ещё пахнущий жжённой полынью, Элли забралась в широкую бабушкину кровать и свернулась клубочком на аккуратно заправленном незабудковом покрывале. То, что за осень кое-как зарубцевалось, в эпицентре утраты снова принималось за старое. Словно всего прошлого семестра, проведённого в стенах Невермора, в действительности и не было, а между августом в этой комнате и нынешней минутой не лежало ровным счётом ничего. Невесомость, в которой болтаются неприкаянные кусочки космического мусора — попробуй пойми, какие из воспоминаний настоящие, а какие нет, когда нереальным и неправильным в моменте кажется примерно всё. В высоте потолка тускло, едва-едва, подсвечивались зеленоватые фосфорные звёздочки, которые они с бабушкой рисовали вместе, когда Эллисон было пять, и потом, перед сном, виртуозно собирали в созвездия: «Вот Плуг Короля Артура, а вон там Кухулин». Альба постоянно путала названия, фыркая на замечания любознательной внучки, вооружённой атласами, но оправдывала себя тем, что у древних кельтов свои собственные взгляды на астрономию. Элли на всякий случай учила и те, и другие. Впитывая спокойный, тихо воркующий голос. Теперь с ним не осталось даже ни одной приличной записи. Приглушённые шумы доносились откуда-то снизу, будто из глубины. Родители уже успели навести порядок на первом этаже и теперь как раз «заземлялись» там: разбивали свой временный лагерь геологов-путешественников. Что-то двигали, о чём-то негромко переговаривались. Часа три назад мама поднялась и принесла с собой липовый чай и пустые подписанные коробки с «Отдать» и «Выбросить». Коротко скользнув взглядом по разложенным на полу альбомам и фотографиям, она не стала проходить в комнату и сковано задержалась у порога. — Рано или поздно всё равно придётся сделать это, милая. Ты же понимаешь? Просто реши, что ты хочешь оставить, а что нет.

~

Утром, в канун Рождества, Эллисон нашла себя у зеркала в маленькой ванной с опухшими глазами. Свободная футболка с любимой группой прятала синеющие следы под ключицами — несколькими минутами ранее она смотрела на них с удивлённым непониманием. Кое-кто явно перестарался, но почему-то это скорее обрадовало, чем разозлило: по крайней мере это ей не приснилось. Горло саднило — то ли от задушенных рыданий, то ли от какого-то другого внутреннего напряжения. Колючая кофта с медведями, подаренная родителями, легла сверху. Плеснув в лицо ещё ледяной воды, Элли вытерлась полотенцем и спустилась на кухню. На весь дом пахло сладким жареным тестом и было слышно музыку. За вчера успели появиться праздничные украшения и огоньки. Вдоль стен под ними тоже громоздились треклятые коробки, призванные упорядочить то, что упорядочивать совсем не хотелось. Казалось кощунственным даже просто передвигать её вещи… На плите шипела сковородка. Чарльз в хорошо знакомом фартуке с жёлтыми подсолнухами орудовал лопаткой и негромко и невпопад подпевал Джону Леннону из кассетника. Яркое зимнее солнце, бьющее в окно сбоку, собирало картинку в кадр самого любимого, светлого дня детства: мама и папа вернулись, утро первое. На мгновение даже показалось, что стоит моргнуть, и Эллисон снова увидит себя растерянной пятилеткой с наэлектризованными волосами и медведем под мышкой; которую хитро улыбающаяся бабуля в этих же самых подсолнухах растолкала скорее смотреть, кто приехал. — Доброе утро, пап, — голос почему-то сел. — Уже проснулась, птичка? — загорелое от арктических пустынь лицо отца подсветилось мягкой, доброй улыбкой. На тарелке рядом красовалась аккуратная стопка блинчиков. Такие ровные эта кухня видела только при Чарльзе. — У меня тут почти всё готово. Тебе джем или кленовый сироп? — Сироп, наверное. Он потянулся убавить музыку, а потом и обнять дочь свободной рукой. Эллисон с готовностью шагнула вперёд, зарываясь носом в мягкую фланель отцовской рубашки. Только не плакать снова. — Опять выросла, вот время-то летит, — озадаченно пробормотал Чарльз ей в макушку. — Скоро совсем перегонишь своего старика. Я за тобой не поспеваю! Элли издала вымученный смешок, и с осуждающими качаниями головой отстранилась вытереть тёмную столешницу от рассыпанной муки. Папа отправил на тарелку ещё один ровный блинчик. Из приоткрытой двери в подвал донёсся стук металла о металл, а сразу следом за ним и несдержанные, пылкие ругательства. Совсем не для нежных ушей. Чарльз возвёл глаза к потолку, пока его дочь тактично делала вид, что не понимает ни слова. — Давно она там? — Обещала закончить час назад, — пожал плечом Чарльз, выливая остатки теста на сковородку. — Упорно воюет с котлом. Предложил вызвать мастера утром, но меня обсмеяли... Эллисон мельком глянула на отца и приободряюще приподняла уголки губ. Внизу располагался мамин «офис», в котором она неминуемо находила дело всякий раз, когда они оказывались в Джерико. Вайолет не унаследовала дара потомственного хлорокинетика, и растения никогда особенно не любила. Зато всё, что в доме гудело, скрипело, протекало или искрило, под её умелыми руками послушно выздоравливало. Бабушка называла выбор дочки податься в механики отголосками подросткового бунта против её порядков. Теперь Элли чуть лучше понимала этот парадокс их семейного анамнеза: пока профессор Ирвинг тратила время и силы на чужих детей, своя у неё росла уж слишком самостоятельной. Горло по-прежнему неприятно сжималось, будто кто-то незаметный, но тяжёлый сел на грудь. Есть не хотелось, но папа ужасно старался. Коротко постучав пальцами по столу, Эллисон окинула пере-обжитую кухню задумчивым взглядом, отвлекаясь на мелочи. На льняной скатерти лежала горка отцовских тетрадей и придавленная кружкой недопитого кофе карта незнакомой ей местности. Должно быть, тот самый норвежский арктический архипелаг. Чтобы чем-то занять руки, она взялась за необязательную, но необходимую ей сервировку: пузатые чашечки из буфета, наглаженные вышитые салфетки… Нужно успеть получить из присутствия родителей максимум и обязательно вытащить маму на завтрак. Может, поможет сломать что-нибудь уже на кухне?.. К вечеру что-то уж совсем поплохело, лоб горел, а ноги казались слабыми и ватными. Сглотнув, Эллисон страдальчески поморщилась: горло болело, будто она наглоталась стекольной крошки. Она и не помнила, когда в последний раз вот так вот запросто сваливалась с простудой. Праздник встретился в кровати с горячкой и кашлем, подарки устало разворачивались примерно там же, над чашкой какого-то сумасшедшего травяного отвара, по рецепту из закромов бабушки. Мама и папа несли вахту рядом по очереди, меняя компрессы и по часам давая лекарства.

~

Дни каникул обычно летели незаметно, но при болезни всё как-то размазывалось, вместе с границами вяло текущего времени. На пару дней в гости должна была приехать Франсуаза. Пришлось отговорить её, чтобы не заразилась. А вместе с тем отказаться и от запланированной домашней ночёвки, и от катка, и от прогулок по заснеженному Джерико. То, что на «Эдварда Руки-Ножницы» Фран пошла с девчонками, с которыми познакомилась у Дилана, было отдельным ударом по хорошему настроению Эллисон. К счастью, существовал домашний телефон, и безостановочно болтать с подругой по нему никто ей не запрещал. На самом деле у того, что Элли разболелась, был и ряд некоторых преимуществ: родители отодвигали большую часть своих дел, сдували с неё пылинки, гладили по голове и усиленно лечили всеми доступными методами. Было даже немного стыдно от того, как сильно она наслаждалась вниманием. Как только Эллисон стало чуть лучше, пришлось вернуться к обсуждению Корнуолла. У родителей, конечно же, было время, выбрать точку зрения. — …но это же ужасно долго, милая. Ты уверена, что это именно то, что тебе нужно? — первым не выдержал Чарльз. — А как же семейная медицина? Уэлсли? Я думал, ты без ума от тех оранжерей Фергюсон, в которые мы ездили. И от Тафтса, если на то пошло. То же целительство, просто рядом, а не за океаном. Разве я не прав? Ты же так хотела быть семейным врачом… Эллисон тихо вздохнула. Теперь — максимум фармакология. — Вдруг меня там действительно что-то ждёт? — заметила она, смотря в окно поверх стола. Снег снова начал мести. — Что-то, чего я не смогу получить ни в каком другом месте. Бабуля ведь не просто так попросила миссис Примроуз позаботиться о моём обучении, если её не станет. Наверное, это важно… С пол минуты все помолчали и было слышно, как шелестит мамин приёмник, настроенный на какую-то джазовую волну. — Мы поддержим любой твой выбор, Эллисон, ты ведь знаешь? — спокойно сказала Вайолет, игнорируя несколько осуждающий взгляд мужа, снимающего и протирающего свои очки. — И, да, я думаю, что эта возможность стоит того, чтобы рассмотреть её всерьёз. Редкий дар требует особенного внимания. Это нормально, если ты решишь пойти бабушкиным путём. Пришлось удивлённо покоситься на маму, проверяя, не превратилась ли она в кого-то другого. Вайолет не одобряла Невермор с самого начала (по определённым причинам) и примерно ноль раз в жизни приезжала в него, став взрослой, даже ради единственной дочери. Но поддерживала Элли сейчас, когда та могла на годы исчезнуть в загадочных корнуоллских болотах, в почти что монашеской аскезе и ещё более магическом мышлении. Это по-своему поражало. — Вай. Мы ведь даже не успели ей рассказать, — не сдавался Чарльз. Он редко спорил, будучи самым миролюбивым, по памяти Элли, человеком на свете. — О чём? — осторожно уточнила она. Папа поправлял очки и смотрел внимательно. — Твоей маме предложили место в одном небезызвестном политехническом. Мы могли бы обосноваться рядом, наконец-то, и проводить время вместе не только по праздникам. — Оу. — Ты ведь знаешь, я тоже давно подумывал перебраться с полей на кафедру, — продолжал папа, хмурясь. — Годик-другой, и на этот раз с экспедициями точно покончено. Разве это не здорово? — Здорово, — Эллисон улыбнулась и посмотрела в свою тарелку. Четырежды порезанный ею кусочек спаржи явно не нуждался в таком тщательном измельчении. — Здорово, правда. Чарльз уже поднимал это года два назад. Бабушка тогда ещё смеялась и говорила, что они неисправимы. Потом между грёзами и реальностью встал какой-то «очень интересный вулкан». А в прошлый сезон не сложилось из-за того самого неотложного Шпицбергена. Такой материал нельзя оставлять пропадать. — Мне нужно ещё подумать, ладно? Всё это, — Эллисон неопределённо повела рукой в воздухе, морщась, — слишком серьёзно. Слишком… я не знаю. Я не уверена, что могу принимать такие решения прямо сейчас. Мама понимающе кивнула. В саднящем горле снова мешался комок, что ни чем не проталкивался, даже когда она отпила тёплой воды. Выбирать будущее не то чтобы просто. Уехав, она совершенно точно потеряет всё то, что только-только начала строить. Франсуаза метила в один из колледжей Семи Сестёр (у них был негласный договор с Диланом, по которому он будет ждать свою девушку весь следующий год). Айзека, вне всяких сомнений, с руками оторвут в Гарварде, где он сможет продолжить свою многообещающую научную карьеру. Выбор того же Уэлсли теперь держал бы Эллисон в мире, где соберутся сразу все её любимые люди. Это было бы… даже слишком хорошо для реальности. А ведь на чаше «Не Корнуолла» до каникул ей, кажется, хватало и одного Айзека. Наверное, говорить родителям о том, что она готова была податься буквально куда угодно просто из-за мальчишки, в которого влюблена, ужасно глупо. Бабушка бы разочаровалась? — Можно я пойду наверх? Я ужасно устала. — Конечно. Прости, птичка, — Чарльз потёр переносицу пальцами. — Я наверное наговорил. — Всё нормально, пап. Не переживай.

~

Если мама успевала вынырнуть из подвала до темноты, по вечерам они доставали из коробки «Эрудита» и раскладывали на столике в гостиной, под фон того же джаза с радио. Играли со всей серьёзностью, со словарём для особенно спорных случаев: Вайолет то и дело выкладывала что-то нечитаемое и длинное из инструкций по сборке своих железок, а Чарльз за ней внимательно бдил. Эллисон собирала редкие названия тропических растений, но всё равно умудрялась проигрывать. Потому что то и дело витала не там.

~

Айзек «подставил» её, неожиданно позвонив из кабинета Вольфа (что он там вообще делал?) Элли перехватила трубку у озадаченной мамы и почти что бегом вбежала по лестнице, утягивая за собой шнур и сползая вниз по двери. Кажется, Франсуаза дала ему номер и рассказала, что она всю неделю болела… Он звучал немного усталым, но пары слов, сказанных его голосом в комплекте с фирменной ухмылочкой, живо представившейся и на расстоянии, хватило, чтобы остаток дня едва оклемавшаяся Элли порхала, как на крыльях. С самым смущённым и счастливым лицом. От Вайолет такие явные перемены настроений, само собой, не укрылись. — Кто тебе звонил? — прищурилась она позднее. — Никто, — автоматически пискнула Эллисон, как делала в детстве, когда хмурая мама спрашивала «И кто это сделал?», обнаружив на своих инструментах наклейки с весёлыми «Томом и Джерри». — То есть… кхм. Друг из школы. Спрашивал про задание на каникулы. — Ага, действительно. — Кажется, у папы на кухне там что-то горит! Пойду посмотрю! Тем же днём на Элли ожидаемо-неожидаемо свалился тот самый запоздалый разговор о «птичках и пчёлках», которого ей всей душой не хотелось. Она едва не подавилась чаем, пойманная врасплох за вязанием — в попытках распутать кривые петли на чём-то, найденном в шкафу у бабушки, и с натяжкой способным стать горчичным шарфом или снудом. Папа очень своевременно исчез в кабинете с книгой часом ранее. Вай с техническим складом ума была настроена крайне решительно.

~

Один из последних выходных собрал всю семью вместе за фильмом. Чемоданы к отъезду наполовину собрались, коттедж снова готовился к затяжной спячке. Элли принесла спицы и пряжу, устроившись у дивана на ковре. Полусонный папа улёгся на подлокотник, а мама присела рядом с кружкой не особенно подходящего под поздний час кофе. На выпуклом экране старого телевизора мелькала чёрно-белая картинка «Этой замечательной жизни». Кадры сменяли друг друга, показывая жизнь и взросление героя, что и впрямь казалась если не замечательной, то примечательной точно. Эллисон вскорости позабыла про спицы, обняв колени и следя за происходящим с приоткрытым ртом. Джордж Бейли — хороший парень и главный супергерой города; в Бедфорд Фоллс, казалось, не было человека, которому бы он так или иначе не помог. Большой чемодан для запланированных им по юности путешествий так и не пригодился (всякий раз, когда он оказывался в шаге от мечты, что-то да происходило), зато они с Мэри были друг у друга. Этого как будто бы хватало в начале. Папа в какой-то момент задремал. Мама чуть убавила звук и потянулась снять с него очки. Фильм продолжался, и ближе к середине глаза у Элли откровенно защипало. А к моменту, когда полюбившийся ей герой вдруг оказался один на мосту, перед чёрной, ледяной водой, пришлось часто-часто заморгать, из-за застилающих всё слёз. Кларенс пришёл показать отчаявшемуся мужчине мир без него: Раз — и Джордж Бейли исчез с лица земли, и все его добрые дела вместе с ним. Аптекарь отправил больному мальчику отравленные пилюли. Поттер задушил весь Бедфорд Фоллс. Мэри Хэтч навсегда осталась одинокой и никому не нужной старой девой. А их милые дети никогда-никогда не родились. Элли смотрела на то, как потерянная и оставленная им Мэри идёт по заснеженному городу совсем одна, в канун праздников, и чувство какого-то неподъёмного, вселенского одиночества накрыло и сдавило грудь так, что дышать стало больно. Бабушка ушла. Родители уедут. Фран найдёт кого-то, с кем ей будет веселее. Айзек... Айзек вообще к ней не приехал. Не сразу, но Эллисон поняла, что плачет уже взахлёб, мелко содрогаясь всем телом. Пришлось зажать рот ладошкой и уткнуться в колени, чтобы папу не разбудить. — Эй, это же просто фильм, детка, — услышала она обеспокоенный голос мамы над собой. — Всё закончится хорошо. Ты чего? Элли замотала головой, не в силах выдавить ни слова. Как это объяснить? Хорошего никогда не бывает достаточно. Она не заметила, как мама сползла с дивана, только вдруг ощутила рядом тепло: Вайолет притянула её к себе и закутала в плед. Элли уткнулась лицом в мамино плечо, вцепившись в её футболку, и тряслась, тряслась и тряслась. Пока не кончились силы, а потом ещё немного, просто потому что никак не могла остановится. …в телевизоре вернувшийся и осознавший всё Джордж бежал по заснеженной улице к семье, крича «С Рождеством!» каждому встречному. Где-то звякнул колокольчик, оповещающий мир о том, что ангел Кларенс всё-таки получил свои крылья. Папа проснулся от собственного всхрапа — сквозь слёзы Эллисон увидела, как он поражённо моргает, шаря в поисках очков, и как замирает, разглядев картину на ковре. — Так, — растерянно пробормотал Чарльз. Он выпрямился, привычно не найдясь перед женскими слезами, хлопнул себя по коленям и поднялся с классическим отцовским: «пу-пу-пу». — Пойду сделаю всем какао, — объявил он. Вай закатила глаза: — Уже первый час ночи, Чарльз. — Самое время! Папа уже хозяйничал на кухне с преувеличенной деловитостью: стучал дверцами шкафа и металлической кастрюлькой. Эллисон выдохнула глухой смешок, усиленно вытирая мокрые щёки. Дышать, как будто бы, стало чуть-чуть полегче. — Простите… — Не начинай. Сиди, — Вайолет продолжала поглаживать её по спине, но лицо её оставалось хмурым и озадаченным. На секунду, в приглушённом свете большого старого абажура, родители вдруг показались Эллисон такими молодыми и такими незнакомыми. Как мало, в сущности, она знала. Как они выросли? Какими были в её возрасте? Что ими двигало? Может, у них даже был свой забытый «чемодан Джорджа Бейли»? Потерянные и оставленные мечты. Свои сокровенные переживания. — Мам… — шмыгнула Элли, моргая. — Расскажи, как вы с папой познакомились? Вайолет скосила на неё глаза и откинулась на диван, устраиваясь удобнее. Эллисон крепче закуталась в плед, обхватив себя за плечи. — Это была моя первая экспедиция от университета. Мы тогда изучали тектонические смещения в одном из разломов в Боливии... — задумчиво начала мама. — Самый разгар грязевого сезона, и тут нам звонят в гараж, говорят, что мост подтопило. А у коллег со смежной базы генератор сдох, и у них там гибнут какие-то бесценные образцы... Суббота, дождь стеной, и никто конечно же ехать не хочет. Вот я с напарником и вызвалась. Молодая была и отчаянная. — Очень по-героически, кстати, вызвалась, — довольно заметил Чарльз от плиты. Конечно же он подслушивал — кухня и гостиная никакой стеной не отделялись. — Само собой, — хмыкнула Вайолет. — Ну так вот: приезжаем мы, значит, а посреди раскисшего поля грузовик по оси в грязи, и пять будущих светил американской геологии прячутся под мокрым тентом, а шестое светило сидит на ящике с образцами и играет на гитаре. Поддерживает, так сказать, боевой дух… Дальше выяснялось, что под какой-то хипповый весёленький аккомпанемент мама полтора часа перебирала их генератор под брезентом, а потом они наконец-то вытащили несчастный грузовик лебёдкой. Но через неделю у «светил» загадочным образом отвалилось и что-то ещё, с чем их местный механик никак не мог справиться. Маму опять вызвали всех спасать с запчастями. А потом уже и джентльмен с гитарой как бы между прочим начал наведываться на их базу по каким-то своим глупым мелким делам. — Что за удивительные совпадения. Да, Чарльз? Папа с кухни посмеялся и предупредил, что какао почти готов. Эллисон сидела и слушала, подперев щёку рукой и улыбаясь, хотя изредка и всё ещё шмыгала носом. Потом, кажется, был как раз уже первый совместный сезон в Аппалачах… Где их хлипкие палатки побило градом, и до утра всем скопом они сидели в общем шатре, ели холодную фасоль из банки, и придумывали план выживания. Элли видела фотографии в мамином альбоме — все были замученными, но счастливыми. Папа отдал маме последнюю сухую рубаху и ни на шаг от неё не отходил, потому что она рвалась в работу в любой апокалипсис, стоило оставить её на секунду. Тогда же они неожиданно поняли, что уже не могут расстаться и жить друг без друга. Эти двое умудрились найтись на краю света, и с тех пор любая побитая палатка была для них домом, лишь бы вместе. Мобильным, вечно перемещающимся вслед за ними домом. Элли появилась слишком рано и, как она давно подозревала, вне всякого плана. В свой мир на двоих молодые мама и папа вписывали её так, как умели, а бабушке, как самой ответственной и самой взрослой, отводилось заполнять все образующиеся между ними пустоты. И не странно, наверное, что саму Эллисон никогда не тянуло туда, куда тянуло авантюристов-родителей. Вся эта кочевая романтика — не её. Ей с самого начала нравилось диаметрально противоположное: конкретная точка, свой подоконник, своё кресло, знание, где и что лежит. Нравилось вить уют, окружать себя якорями. Джерико с бабушкиными фиалками и звёздочками над кроватью — то, куда по этой простой причине её всегда и тянуло, как примагниченную. К ощущению принадлежности. Но вместе с тем было, всё-таки, и ещё одно место. То, где ей стало хорошо не «со временем», а сразу, с самого первого дня…

~

Несмотря на частые переезды и перемены в прошлом, иммунитета к ним у Эллисон так и не выработалось. Очередной первый день в новой школе по-прежнему ожидался панически нервно. Накануне она несколько раз собирала и разбирала вещи, боясь забыть что-то важное, под бабушкины смеющиеся качания головой. Катализатором к переводу в закрытое учебное заведение для парий (они же «изгои»), кажется, стал тот случай с серийным школьным буллером, на которого по каким-то необъяснимым причинам напало дерево во дворе… Элли и сама не помнила, как всё произошло: вот он снова начинает своё, толкаясь и загоняя её в угол, а вот она в страхе сжимается, и он уже болтается под самой кроной, запутанный в ветки, и вопящий. Она не знала, как это «выключить», потому что намеренно, в общем-то, и не включала. Просто долго терпела и никак не могла дать сдачи. Ей совсем не хотелось делать ему больно. Наверное. Но мальчишка вырывался и сломал себе левую руку. Мама была в ужасе. Бабушка огорчилась, но отнеслась с некоторым мрачным пониманием. Она всегда вставала на сторону внучки. «Тебе понравится Невермор, детка. Вот увидишь. Мне следовало забрать тебя туда ещё в прошлом году.» Эллисон думала, что полностью готова к этому — видела фотографии Академии и слышала восхваляющие истории от любимой бабули, да ни один раз, — но ничего не передавало того восторга, что она собственнолично испытала, когда перед широко распахнутыми глазами восстал огромный замок посреди тёмного леса. Величественный и прекрасный, словно со страниц каких-то старых сказок про далёкие-далёкие королевства. Того и гляди, откуда-то вылетит дракон или вышагнет прекрасный рыцарь. На красивом коне-единороге. Убежище для странных детей. Что ж. Альбу быстро отвлекли по её преподавательским делам (здесь она была не бабушкой, а профессором Ирвинг) и, после небольшой экскурсии и чётко заданного направления, добираться до выделенной ей комнатки Эллисон пришлось самостоятельно. Оставшись наедине со всем этим великолепием, в окружении незнакомых ей людей, которым гипотетически, но тоже можно было показаться «чудачкой», на секунду Элли почти что пожалела о том, что не может просто развернуться и уехать обратно. Спрятаться бы под свою кровать и исчезнуть в знакомой ракушке из эскапизма… Пульс стучал в голове тревожными молоточками, пока она возилась в коридоре, в поисках выданных ей новеньких ключей. Небольшой чемодан стоял сбоку, а к груди неудобно жалась коробка с сентиментальными штуками из дома. Дверь неожиданно распахнулась. — О! Ты, наверное, моя соседка?! — темноволосая девчонка с веснушками и улыбкой во всё лицо встретила её на пороге. — Я Франсуаза. Но можешь звать меня Фран. Тебя как зовут? Эллисон пролепетала в ответ своё имя, и едва успела добавить и «можно просто Элли», как уже оказалась внутри, усаженная на плюшевое фиолетовое покрывало и окружённая теплейшим, гостеприимным вниманием. Вот так сюрприз. За следующие полтора часа она узнала про Невермор больше, чем из всех бабушкиных глянцевых брошюр вместе взятых. Приходилось больше слушать, чем говорить, что по-своему радовало: в компании новой знакомой совсем некогда было думать и чувствовать себя неловко. Щёки болели улыбаться, а страхи, слой по слою, снимало бережно, как рукой. Разве может быть плохим место, где тебя так встречают?! Фран перескакивала с одного на другое, обещая завтра же всё-при-всё показать, и эмоционально рассказывала про всякое полезное: про кружки по интересам и здешних преподавателей (профессор Орлофф иногда спит на лекциях, усталый дедуля). Про закрытое общество Белладонны и их «секретную» библиотеку. Про оборотней, которые в полнолуния сходят с ума, и про вампиров, которые вообще-то направо и налево просто так не кусаются. Правда учась в школе по сто лет, не взрослея — неудивительно, что они вечно бледные и хмурые. Должно быть, это тот ещё кошмар. О большей части общеизвестных видов изгоев Эллисон кое-чего знала: проштудировала все доступные ей книжки в бабушкином коттедже. А у самой Франсуазы, как выяснилось тогда же, собственный дар пока ещё не проявился (они не разлучались с братом, поэтому она перевелась в Невермор заодно с ним). Правда Элли же, тем не менее, пару особенных способностей за ней как-то прям сразу же заприметила... К вечеру она уже едва ли понимала, как раньше вообще жила без Фран. Комната, которую они делили вместе в эти несколько дней, очень скоро обуютилась и превратилась в общий девчачье-цветочный проект, обрастающий новыми и новыми деталями. Несколько хаотичный, но уже совсем любимый. Они довольно легко сошлись в похожих взглядах на прекрасное и даже совместно развесили плакаты. Закатный свет последних выходных августа лился сквозь высокое окно, подкрашивая стены и ажурные занавески. Элли сидела на краю кровати, поджав под себя ноги, и крутила в руках тяжёлый объектив «Олимпуса». Франсуаза устроилась на подоконнике перед ней, листая пёстрый журнал о моде. — Можно я тебя сфотографирую? Встрепенувшись и откинув непослушную чёлку, Фран сделала вид, что очень естественно, и при этом очаровательно-загадочно смотрит куда-то вдаль. — Вот так хорошо? — Очень даже! Эллисон поймала её в видоискатель, выстраивая кадр и любуясь, и потянула рычажок, готовая нажимать кнопку. Перемотка застряла и не сдвинулась ни на йоту. — Ой, — она попробовала сильнее. — Я сейчас... Погоди! В этот самый момент в дверь постучали, и Франсуаза немедленно спрыгнула с подоконника, откидывая свой журнал. — Айзек!!! Элли в изумлении наблюдала, как её соседка, радостно пища, прыгает на шею к стоящему на пороге парню. Вообще-то, в комнаты общежития девочек им категорически нельзя. Но меньше всего на свете хотелось в первую же неделю прослыть занудой и зубрилкой. — Я думала, этот твой дурацкий лагерь никогда не закончится, — жаловалась Франсуаза недовольно. — Бледный жуть, ты что, даже там на улицу не выходил? Так я и знала! Гость мягко рассмеялся, и Эллисон невольно проследила за ним поверх макушки Фран. Он был выше неё на целую голову, и у него были почти такие же, как и у неё, непослушные тёмные кудри (чуть длиннее, чем обычно носят мальчишки). — Я тоже скучал, Франсуаза. Эллисон поправила кардиган и заставила себя вернуться к «Олимпусу», вместо того, чтобы так бессовестно пялиться. — Мама сказала, что ты опять оставила на меня свои тёплые вещи, — Айзек стянул с плеча сумку и качнул ею, усмехнувшись. — Очень умно. — Ты же всё равно ехал, — парировала Фран. — Заходи уже давай. У нас тут всё по-другому: я переставила кровать и завела ещё один цветок, он пока не умер! Элли за ним следит. Хочешь пить? Дверь захлопнулась за Айзеком сама, как сквозняком, когда он прошёл внутрь и тряхнул свободной правой кистью, не сразу выпуская из своих объятий Фран. — А! Познакомьтесь, кстати, — спохватилась она, отстраняясь и принимаясь суетиться у полок в поисках кружек для сока. — Эллисон, моя новая соседка. Элли, это мой брат Айзек. — Привет, — сказал он, заметив её. Эллисон на своей половине поспешно выпрямилась и сделала вид, что очень-очень занята. Фотоаппарат всё ещё требовал концентрированного внимания, между прочим. Заклинило его невозможно некстати. — П-привет. Что это у неё с голосом? Айзек хмыкнул. — Ты так только плёнку порвёшь, если продолжишь дёргать, — услышала Элли над собой и вздрогнула. Не заметила, когда он успел шагнуть ближе. — Дай-ка. Открыв рот, чтобы выдавить привычно-защитное «я сама» — замерла, потому что через секунду Айзек уже сел рядом, прямо на край её кровати. Руки сами протянули к нему камеру. Покрутив её в длинных пальцах, он тут же нахмурил лоб, что-то подцепил ногтем у рычажка с тихим «щёлк», и заглянул в окошко счётчика кадров. От него веяло летним теплом и чем-то похожим на взрослый, ни разу не мальчишеский, одеколон. Слишком близко. Фран на фоне что-то щебетала, гремя жестянкой с печеньем, но прямо сейчас Элли почти что не разбирала слов. Она вжималась в изголовье кровати и думала только о том, что вот-вот задохнётся от неловкости. Сердце проваливалось куда-то в живот, а потом подпрыгивало к самому горлу, как на аттракционе с башней свободного падения. Эллисон привыкла видеть в парнях-ровесниках разве что источник беспорядка и неприятного шума. Грубые дикари, которые только и делают, что всё ломают… Да ещё и дёргают за косы. С ними всегда было небезопасно. Айзек же отчего-то выглядел до жути спокойно и даже умиротворённо. Уголок его рта чуть дёргался вверх, пока он слушал сестру и ловил из её речей что-то особенно забавное и знакомое. С этой своей полуулыбочкой — будто знает какой-то редкий секрет. Целую кучу секретов, судя по всему. Через несколько бесконечно долгих секунд «Олимпус» наконец-то вернулся к ней. Элли крепко стиснула его в руках и уставилась на свои пальцы. — Резко не дёргай и нажимай вот здесь. — Спасибо, — выдохнула она чуть слишком благоговейно, чувствуя, как до обидного глупо краснеют щёки. На самом деле они полыхали так, что к ним хотелось приложить ладони. И лёд. Побольше льда. Рыцарь в закатанной светлой рубашке только что спас ей целую катушку кадров с бабушкиным садом и коллекцией наглаженных соседких котиков. Она бы не пережила, если бы они пропали. К счастью, мимолётное внимание Айзека растворилось также быстро, как и появилось. Он уже не смотрел. Фран сунула ему кружку, и вместе они устроились у окна, болтая о скучном научном лагере и каких-то общих знакомых. О лекторах-дилетантах, ужасно разбирающихся в предметах, и об одном только приличном профессоре-естествоведе («даже удивительно, что он нормис»). Ещё было что-то о его собственных проектах, на которые Айзеку, очевидно, не хватало обычных двадцати четырёх часов из суток, доступных смертным. Похоже, он гений и инженер-изобретатель, или что-то вроде. Франсуаза рассказывала про свои каникулы (часть историй Элли уже успела услышать в самый первый день) и фыркала на то, что брат «бесчеловечно бросил её» на пол лета с родителями. Вот поэтому-то ей и пришлось искать «политического убежища» у дедушки с бабушкой. Айзек смеялся и качал темноволосой головой. — Кстати, Орлофф уже спрашивал у меня, когда ты приедешь. Мне кажется, он вовсю опасается за судьбу своих чудом уцелевших теплиц... Неодобрительно цокнув языком, Айзек прекратил крутить карандаш с их стола в воздухе. — Я ничего не поджигал, во-первых. Он опять бредит. И кто вообще додумался доверить нам с Гомесом легковоспламеняющиеся вещества на отработках? Эллисон услышала собственный смешок, и Айзек коротко глянул на неё поверх кружки. Она поспешно отвернулась и уткнулась в пейзаж за окном. Минут через десять он поднялся и засобирался уходить, сославшись на ворох недоделанных дел. Франсуаза немедленно надулась. Эллисон нервно поправляла распушившуюся причёску и ничего не могла с собой поделать. — Подожди секундочку! — выпалила она, сама удивляясь своей смелости. Пришлось выставить перед собой камеру, как оправдательный щит. — Раз уж всё снова работает… Я хочу щёлкнуть вас вдвоем. Пока весь свет не ушёл. Хорошо? — О нет, ненавижу фотографироваться, — Айзек оглянулся через плечо. Тем не менее запустив пятерню в непослушные кудри. — Я плохо выхожу. — Вот это уже совсем наглое враньё, — немедленно возмутилась Франсуаза. — Ну-ка вернись! Она потянула его обратно и, драматично закатив глаза, Айзек всё же сдался. Сестра немедленно прижалась к его плечу, обхватив обеими руками. Кадр выходил до невозможного чудесным: Франсуаза улыбалась так, что самый яркий свет теперь шёл скорее от неё, чем от окна. Айзек, очевидно, как никто другой ловил эту ауру, потому что смотрел на сестру с нескрываемым обожанием. Мягкая магия золотого часа оседала расплавленной медью на волосах у обоих. Эллисон затаила дыхание и нажала на спуск, услышав правильно сработавший звук затвора. — Поскорее бы уже посмотреть, — пробормотала Фран, слезая с подоконника, только чтобы отпить ещё сока. — Кто придумал, что проявку нужно ждать сто лет?! Это же полный кошмар. В чём-то она была права. Школе очень не помешал бы собственный кружок фотолюбителей. Как насчёт какого-нибудь изгоя с лазерными глазами, который будет ускорять все сложные химические процессы и делать «вжух — и готово»?.. Айзек снова покосился на часы. — Мне и правда пора. Надо разобрать вещи и навести порядок в мастерской до того, как Вольф заявится с проверкой. Я итак у него на карандаше. Увидимся. Крепко обняв сестру и наклонившись, даваясь поцеловать себя в щёку, он коротко кивнул на прощание и скрылся за дверью. Солнышко отступило, наигравшись со своей закатной магией, и в комнате стало ощутимо серее и тише. Эллисон зажмурилась, сползая по стенке, и выдыхая чуть более шумно, чем запланировала, и немедленно поймала на себе ехидный взгляд Франсуазы. — О нет, — тон её был полон трагизма и веселья поровну. — Нет-нет-нет. Только не ты тоже. — Что? — Элли вздрогнула. — У тебя вот это вот зачарованное лицо, — Фран смешно наморщила нос, передразнив, и Эллисон страдальчески закрылась рукой. — Глупости! — возмущённо буркнула она, едва выглядывая из-за пальцев. — Просто предупреждаю: девчонки его интересуют гораздо меньше, чем наука и железяки. С которыми он, между прочим, спит в обнимку, — продолжила Франсуаза, фыркая. — Он мой брат и я его обожаю, конечно, но он также и ужасный сухарь. Так что выбери-ка себе кого-нибудь другого, и не трать зря время. Поверь моему мудрому сестринскому совету. Эллисон закашлялась. — Совершенно не понимаю, о чём ты! — Ага, конечно, — в широкой ухмылочке теплилось нечто невыносимое и коварное. Широко потянувшись и жмурясь каким-то своим мыслям, через полминуты Фран уже спешила плюхнуться рядом с запоздало моргающей соседкой. — Ох, боже. Элли-и-и! Я же тебе ещё не рассказала!.. — Что такое? — заволновалась она. По лицу уловив, что это не про плохое, Эллисон всё же охотно подалась вперёд, опираясь руками на выглядывающие из-под джинсовых шорт коленки. Вообще-то она искренне желала поскорее отвлечься на что угодно… Кроме насмешливых тёмных глаз брата Франсуазы. Наверное, она слишком перевпечатлилась от всех этих событий последней недели и немного сошла с ума. Вскоре Элли узнала, что кто-то (а именно сама Фран) умудрился один-единственный раз спуститься в библиотеку за учебниками утром, принарядившись в то миленькое голубое платье, и тут же познакомиться с каким-то красавчиком. Он любезно помог ей донести всю её кучу книжек до крыла, и очаровательно мило предложил прийти к ним в начале года на фехтование. У них там как раз открыт набор для новичков. — Он похож на Ривера Феникса, Элли, честное слово! — Фран подтянула колени к груди и мечтательно улыбнулась. — Я даже не сразу поверила, что он взаправду существует, а не снится мне. — Ух ты, да уж!.. Эллисон испустила восторженный вздох, потерянно глядя перед собой и думая вообще не об том. Поддерживая разговор и понимающе кивая, она также поглядывала на раскрасневшуюся Франсуазу, но чувствовала себя так, будто сама вот-вот взлетит под потолок. Не хватало только, чтобы кактусы соседки вымахали и зацвели прямо сейчас. Достаточно и её предательского лица. — …знаешь, в этом году я точно кого-нибудь поцелую, это точно, — решительно заявила Фран. — Хватит тренироваться на помидорах. — На помидорах?! — Ну а на чём ещё? Элли рассмеялась и обхватила себя руками, пытаясь остановить странный щекотный озноб. В мозги как будто сладкого мёда залили. Люди тоже могли ощущаться как дом.

~

После болезни, исключающей любую социализацию, тёплых разговоров с родителями и долгих, слезливых прощаний, привычные мрачные своды Невермора, притихшие на каникулы, отчего-то показались даже прекраснее, чем обычно. Здесь всё было таким простым и понятным! Нелепым чудом налетев на профессора Стоунхёрста в пустом холле и получив от него необыкновенно мягкое и приветливое «Мисс Фэрроу, с возвращением», Эллисон немедленно исчезла в своей комнате. Подняться к Айзеку и встретить Августа ещё и там? Спасибо, отойти бы после прошлого раза… Франсуаза возвращалась только завтра, и тишина в Офелии пока что ощущалась неправильной и нежилой. Элли сбросила вещи в пустой комнате, переоделась в свободный свитер и юбку, которую не жалко испачкать, и сбежала вниз, перепрыгивая через ступеньки. Проверять свой зелёный Эдем. Своды оранжереи утопали в лёгких январских сумерках, но вдоль дорожек уже горели первые фонари. Где-то гудели старые обогревательные трубы и поскрипывал ветер, гуляющий за рамами, но влажный и тёплый воздух здесь открывал самый настоящий портал в лето. Неспешно пройдясь вдоль грядок, Эллисон провела свою внутреннюю инвентаризацию: орхидеи профессора пережили каникулы достойно, папоротник распушился вдвое и явно намеревался аннексировать ещё и соседнюю полку… Почти ничего не пропало. Всё прилично. Она уже и забыла, когда в последний раз боялась за собственные срывы, что особенно приятно было теперь заметить. Хоть стабилизирующий браслет до сих пор и оставался на запястье на всякий случай. Мухоловки ждали её в самом конце, в отдельных кадках. Большие, со среднюю тыковку каждая, при её приближении они завертели своими зубастыми головами, как стайка очень голодных и не очень воспитанных птенцов. — Ну привет, красавицы, — проворковала Элли, приближаясь и открывая контейнер со специальной белковой смесью, одобренной бабушкой и Орлоффым. Ради неё никто живой не страдал (кроме самой Элли, катающей эти несчастные шарики и измельчающей ингредиенты). Красавицы тут же защёлкали «зубками», прикидываясь самыми бедненькими и несчастными на планете, всеми забытыми существами. В каникулы их явно кормили, но полагаться на добросовестность особо не приходилось: студенты часто угощали их ветчиной из столовой. Что лично Эллисон считала варварством, от которого у высокоорганизованных плотоядных растений портилось пищеварение и цвет створок. Всё равно что пичкать уток на пруду хлебобулочными. Ближайшая мухоловка развернулась на движение, доверчиво распахиваясь. Эллисон принялась раздавать угощения, умиленно болтая и хваля своих питомиц, а также почёсывая их зелёные мордочки. Ну кто сказал, что они страшные? Почти что ластящиеся щенята. Просто… фотосинтезирующие. — Так и знал, что за этой милой мордашкой прячется что-то по-настоящему зловещее, — раздался знакомый, мягкий смешок позади. — Кормить одни растения другими — это верх маньячества, ты вообще в курсе? — Господи, Айзек! Ты меня напугал… Эллисон подскочила обернулась так резко, что едва не выронила всё из рук. Опять этот глупый эффект боке и мягкого счастливого размытия у всего вокруг, кроме его красивой, довольной физиономии. — Какие обидные у тебя приоритеты, — цокнул языком Айзек, отталкиваясь от стеллажа, у которого он стоял. Как долго? Мухоловки за спиной недовольно причавкнули, явно желая продолжения, и Элли строго погрозила им пальцем, призывая к терпению, и тихонько отставила в зону недосягаемости банку с прикормкой. Через секунду она уже врезалась в Найта, обхватывая его обеими руками поперёк спины и прижимаясь так тесно, что рёбра приятно заныли. Айзек положил подбородок на её макушку и шумно вдохнул, пока сама Эллисон зарывалась поглубже в его пальто, как в защитный тёплый кокон. Все тело накрыло таким сиюминутным облегчением, что ноги, казалось, ослабли. Как же она скучала! К счастью, Айзек держал действительно крепко. — Ну, привет, — хмыкнул он в её волосы. — Привет. Где-то над ними тихо треснуло, обсыпая всё хаотичным розовым конфетти: цветочное буйство на верхней полке расстреляло добрую половину своих бутонов, и нежные лепестки попадали им на плечи и головы. Айзек рассмеялся, и Элли крепко зажмурилась, смутившись собственного непреднамеренного всплеска. Она чуть-чуть отстранилась, только чтобы получше рассмотреть его лицо в свете ламп, и невольно свела брови домиком. Айзек и раньше был бледным, но каким-то образом превзошёл себя: с кругами, глубина и темнота коих была несколько избыточной на одного, он вполне мог бы сойти за измученного жизнью лорда-вампира. К тому же, левая рука, заправляющая ей волосы за ухо, у запястья была туго перевязана бинтом. Эллисон подхватила её и бережно развернула к себе. — Что с тобой стряслось? — встревоженно спросила она. — Ничего серьёзного, — Айзек шевельнул пальцами, демонстрируя полную работоспособность. — Каникулы были насыщенными на рабочие дела, я же говорил. Эллисон собиралась возмутиться, но заметила, как самая юркая из мухоловок голодно щёлкает створками в подозрительной близости от второго рукава Айзека. Он вопросительно повёл бровью и пошевелил правой кистью, отчего проказница, будто бы получив щелчок по носу, встрепенулась и обиженно отвернулась сама. Остальные сделали то же самое вместе с ней — просто из солидарности. — Кстати, — Айзек сунул свободную руку в карман пальто. На ладонь Эллисон лёг маленький чёрный свёрток, перевязанный шпагатом. — С Рождеством, Фэрроу. — У меня тоже кое-что для тебя есть, — растерянно пробормотала она, разглядывая подарок. — Но я не думала, что мы так быстро увидимся. — Открывай давай, — усмехнулся Айзек. Шуршащая бумажка поспешно отправилась в карман юбки вместе со шнурком. Внутри упаковки оказалась заколка из металла, тронутого тёмной патиной, практически бутылочного, густого зелёного цвета. Три листика плюща обвивались вдоль зубчиков, с асимметрией прожилок, чуть завёрнутыми краями и живой асимметрией, которую сложно подделать, и можно только подсмотреть у природы. Он снова тратил на неё время! Какие уж тут могут быть сомнения. Когда она подняла глаза на Айзека, тот наблюдал за ней непозволительно довольно. В его растрёпанных кудрях тоже застряли цветочные лепестки, и это заставило Эллисон широко-широко улыбнуться и потянуться избавить его хотя бы от части. — В восторге? — Ещё бы! Она прекрасная. — Я заметил, что ты закалываешь волосы кисточками. Это возмутительно и нелепо. — Теперь я буду носить только её, до конца своих дней, — чистосердечно призналась Эллисон, разглядывая тончайшую работу. — Доволен? — Нет пока. Развернув Элли к себе за плечи, Айзек забрал заколку из её пальцев. Прохладные ладони скользнули в распущенные волосы, перебирая их и вызывая мурашки, и собрали в свободный пучок на затылке. — Вот теперь — немного, — негромко произнёс он над ней, обнимая за талию и прижимаясь щекой к виску. Эллисон только сейчас заметила в подсвеченных тёмных стёклах отражение их общего силуэта. Она накрыла ладонь Айзека своей и позволила себе просто стоять, наслаждаясь разбегающимся по позвоночнику теплом. Потом Найт со вздохом выпрямился, и Эллисон развернулась вслед за ним. — Мне пора. Но нам обязательно нужно увидеться вечером. Хочу тебе кое-что показать. — В башне? — В моей комнате, — невозмутимо уточнил Айзек. — Будь во внутреннем дворике в восемь. Я тебя провожу.