Глава 2

Смерть миссис Холлиуэлл повисла над Хокинсом тяжелым, зловонным покрывалом. Официально — трагическая неосторожность. Неофициально — шепотки ползли по бакалейным лавкам, парикмахерским и школьным коридорам. Две смерти за такой короткий срок в тихом городке не могли быть случайностью. Но страх — странная штука. Он не всегда заставляет людей кричать и бежать. Чаще он заставляет их молчать, прятаться по норам и делать вид, что все в порядке. Так было безопаснее. В редакции «Хокинс Пост» царила та же показная нормальность. Том Дэвис, получив, видимо, очередной звонок из мэрии или из участка, запретил под страхом увольнения даже намекать на связь между двумя смертями. Все силы были брошены на подготовку репортажа о предстоящем осеннем фестивале. — Уилер! — Дэвис бросил на ее стол папку с черно-белыми фотографиями тыквенных грядок. — Напиши милый, душевный текст. О традициях, о семье, о… — он махнул рукой, — о духе сообщества. Никакой чернухи. Понятно? — Понятно, мистер Дэвис, — монотонно ответила Нэнси, даже не глядя на него. Она чувствовала, как внутри нее закипает ярость. Дух сообщества. Пока кого-то душат в их же собственных домах. Робин, сидевшая напротив, ловила каждый оттенок ее настроения. Она видела, как сжимаются кулачки Нэнси, как напрягаются ее плечи. Она сама чувствовала то же самое — беспомощную злобу, смешанную со страхом. После работы они молча пошли к Робин. Комната-убежище. Комната-штаб. Они сбросили сумки, и Робин, не говоря ни слова, запустила кассету с The Cure. Меланхоличные гитарные риффы наполнили пространство, став саундтреком их общего отчаяния. — Я не могу больше этого терпеть, — выдохнула Нэнси, опускаясь на пол перед их импровизированной доской. Она обхватила колени руками, и в этом жесте была непривычная для нее уязвимость. — Они просто… закрывают на это глаза. Как будто если не говорить, то этого и не случилось. — Добро пожаловать в Хокинс, — горько произнесла Робин, садясь рядом. Их плечи снова соприкоснулись, на этот раз в жесте поддержки, а не случайности. — Город счастливых слепцов. Нэнси повернула к ней голову. При тусклом свете настольной лампы тени под ее глазами казались глубже. — Мы не можем сдаваться. Мы не можем быть как они. — А что мы можем, Нэнс? — в голосе Робин прозвучала усталая нота. Она никогда не называла ее так, сокращенно. Это вырвалось само собой. — У нас есть теория, основанная на пропавшей игрушке и словах испуганной девушки. Никаких реальных доказательств. Хоппер нас в лучшем случае высмеет, в худшем — запретит нам приближаться к делу. — Тогда найдем доказательства, — упрямо сказала Нэнси. Ее глаза загорелись тем самым огнем, который одновременно и восхищал, и пугал Робин. — Миссис Холлиуэлл. Ее магазин. Если наш… «Жнец»… действительно коллекционирует старые вещи, связанные с жертвами, может, он что-то оставил? Или, наоборот, что-то забрал оттуда? Робин уставилась на нее. —Ты предлагаешь вломиться в магазин? Уилер, это уже даже не нарушение правил, это преступление. — Магазин опечатан? — быстро спросила Нэнси. — Не думаю. У нее не было родственников. Магазин просто закрыт до выяснения обстоятельств. — Значит, мы не врываемся. Мы… заглянем. На всякий случай. Робин смотрела на нее, на ее решительное лицо, на упрямый подбородок. Она видела, как в ее глазах не было и тени сомнения. И в этот момент Робин поняла, что готова пойти за этой девушкой куда угодно. Даже на глупый, опасный и абсолютно незаконный ночной визит в антикварную лавку покойной старушки. — Черт, — тихо выругалась она, проводя рукой по лицу. — Ладно. Но если нас поймают, я скажу, что это все твоя идея, а я просто неловкая подружка, которую ты втянула в свои авантюры. На губах Нэнси дрогнула улыбка. — Справедливо. План был простым и безрассудным. Дождаться глубокой ночи, дойти до Элм-стрит и попытаться проникнуть в магазин через заднюю дверь. Робин, к своему удивлению, обнаружила, что ее пальцы не трясутся, когда она вытаскивала из кармана связку отмычек — подарок на шестнадцатилетие от ее эксцентричного дяди-анархиста, жившего в Чикаго. — Ты и это умеешь? — с изумлением прошептала Нэнси, наблюдая, как Робин возится с замком. — Не говори никому, — проворчала Робин, чувствуя, как краснеет. — Это разрушает мой образ тупой бунтарки. Щелчок был громким в ночной тишине. Дверь подалась. Запах ударил в нос — пыль, нафталин и что-то еще… сладковато-тяжелое, приторное. Запах смерти, который еще не выветрился. Они вошли внутрь, включив фонарики. Магазин был лабиринтом из стеллажей, заваленных старыми фарфоровыми куклами с пустыми глазами, потрескавшимися вазами, желтыми нотами и грудой потускневшего серебра. Тени от их фонарей плясали на стенах, оживляя призраков прошлого. — И что мы ищем? — спросила Робин, стараясь дышать ртом. — Не знаю, — честно призналась Нэнси, осторожно пробираясь между полками. — Что-то, что не должно быть здесь. Или, наоборот, чего-то не хватает. Они двигались медленно, вглядываясь в хлам десятилетий. Полка за полкой, витрина за витриной, она искала, что могло пропасть или появиться здесь совсем не к месту. Робин наткнулась на коробку со старыми фотографиями и почувствовала внезапный укол жалости ко всем этим забытым лицам, ко всей этой пылящейся памяти. — Робин, иди сюда, — голос Нэнси прозвучал сдавленно. Та поспешила к ней. Нэнси стояла у прилавка и светила фонариком на открытую гроссбуху бухгалтерскую книгу. Но это была не книга учета. На странице были наклеены вырезки из газет. Старые, пожелтевшие заметки. О смерти старого мистера Эмброуза, утонувшего в своем пруду. О самоубийстве мисс Пенниуорт, повесившейся на чердаке. О несчастном случае с подростком, упавшим с водонапорной башни. — Это… все несчастные случаи, — прошептала Нэнси, проводя пальцем по датам. — За последние… двадцать лет. — Она коллекционировала… смерти? — Робин почувствовала, как по спине забегали мурашки. — Нет, смотри, — Нэнси указала на аккуратные пометки на полях. Инициалы. И рядом с каждым — маленький, нарисованный от руки символ. Треугольник с длинной чертой. Почти как след на их фотографии. — Это он, — выдохнула Робин. — «Жнец». Она знала. Или… подозревала. Их взгляды встретились в полумраке, и в них читалось одно и то же осознание. Они нашли не просто улику. Они нашли нить, ведущую в прошлое, к другим жертвам, к череду «несчастных случаев», которые, возможно, вовсе не были случайными. Внезапно снаружи, на улице, послышались шаги. Тяжелые, мерные. И луч фонаря, скользнувший по занавешенному окну. Они замерли, сердце в горле. Фонарик Нэнси выскользнул из ее потных пальцев и с глухим стуком упал на пол, погаснув. Шаги остановились прямо у двери магазина. Секунда растянулась в вечность. Они стояли, вжавшись в темноту, не смея дышать. Робин почувствовала, как ладонь Нэнси находит ее руку в темноте и сжимает с такой силой, что стало больно. Холодный ужас сковал их обоих. Снаружи послышался скрежет зажигалки, затем — глубокую затяжку. Пахнуло табачным дымом, просочившимся сквозь щели в дверном косяке. Потом шаги удалились, медленные и неспешные. Дежурный полицейский или просто ночной прохожий. Не «Жнец». Выдохнули они одновременно, как по команде. Робин почувствовала, как дрожь, которую она сдерживала, вырвалась наружу. Нэнси все еще сжимала ее руку. — Нам нужно убираться отсюда, — прошептала Робин, и ее голос прозвучал хрипло и чужим. Нэнси молча кивнула в темноте. Она на ощупь нашла упавший фонарик, встряхнула его — он не загорелся. Робин схватила гроссбух, прижала его к груди, и они, как тени, выскользнули через заднюю дверь, которую Робин снова открыла с помощью своих дурацких отмычек. Они бежали по темным улицам Хокинса, не оглядываясь, прижимая к себе украденную книгу, как величайшее сокровище и самое страшное проклятие одновременно. Только оказавшись снова в комнате Робин, запер дверь на все замки, они позволили себе расслабиться. Нэнси прислонилась к стене, закрыв глаза, ее грудь тяжело вздымалась. Робин, опустившись на пол, отложила гроссбух в сторону и провела дрожащими пальцами по волосам. — Черт, — выдохнула она. — Черт, черт, черт. Нэнси медленно сползла по стене рядом с ней. Их плечи снова соприкоснулись, это была необходимость чувствовать рядом живое, дышащее существо, а не призраков из старой книги. — Мы не можем никому это показать, — тихо сказала Нэнси. — Это украденное доказательство. Нас не поймут. — А что мы можем с этим сделать? — Робин с отвращением ткнула пальцем в переплет. — Это же… это список. Длинный список. Они сидели в тишине, слушая, как за окном завывает ветер. Страх медленно отступал, сменяясь тяжелым, давящим осознанием. Они держали в руках не просто улику. Они держали историю. Историю чьей-то долгой, терпеливой охоты. — Мы должны это систематизировать, — наконец сказала Нэнси, ее голос вновь обрел твердость. Она потянулась к блокноту. — Все имена, все даты, все эти символы. Мы должны найти закономерность. Они просидели так до рассвета. The Cure давно умолк, их сменила тихая, тревожная музыка Joy Division. Призрачный саундтрек для их мрачной работы. Они переписывали имена, сверяли даты, строили первые, робкие предположения. Свет настольной лампы выхватывал из тьмы их сосредоточенные лица, склонившиеся над бумагами. Иногда их пальцы случайно соприкасались над столом, и они отдергивали руки, словно обожженные, но через мгновение снова погружались в работу. Робин, с ее аналитическим умом и знанием языков, искала скрытые значения в именах, в датах. Нэнси, с ее упорством и вниманием к деталям, выстраивала хронологию, пыталась понять метод, географию. — Смотри, — Робин указала на несколько записей подряд. — Здесь, здесь и здесь. Смерть всегда наступала в течение недели после дня рождения жертвы. Или… в годовщину чьей-то другой смерти. Смотри — Эмброуз умер ровно через год после того, как его жена покончила с собой. — Это ритуал, — прошептала Нэнси. — Это не просто убийства. Это… церемония. Для него это имеет значение. Даты, символы… Она посмотрела на Робин, и в ее глазах стоял ужас, смешанный с жадным, почти нездоровым любопытством. — Он не просто забирает вещи. Он забирает их в определенное время. По какому-то своему календарю. Рассвет застал их изможденными, с красными глазами и перепачканными чернилами пальцами. На столе лежали исписанные листы, связанные ниточками их домыслов. Они знали, что стоят на пороге чего-то чудовищного. И они знали, что не могут остановиться.

***

Приход в редакцию был похож на возвращение в другую реальность. Яркий солнечный свет, духота, запах кофе и разговоры о фестивале. Том Дэвис был в своем репертуаре. — Уилер! Твой текст про тыквы — отстой! Слишком мрачно! Нужно больше позитива! Перепиши! — Бакли! Архив за прошлый год нужно полностью перебрать и проиндексировать! И не вздумайте слоняться тут сонными мухами! Они кивали, делали вид, что слушают, но их мысли были там, в ночи, среди призраков в книге мертвых. Работа по индексации архива, нудная и однообразная, оказалась на удивление полезной. Они рылись в старых подшивках «Хокинс Пост», выискивая заметки о смертях, которые нашлись в гроссбухе миссис Холлиуэлл. И снова они сидели рядом в пыльном углу, их колени под столом соприкасались. Теперь это было не случайностью, а молчаливым соглашением. Прикосновение напоминало, что они не одни в этом безумии. — Смотри, — Робин протянула Нэнси пожелтевший номер за 1971 год. — Заметка о смерти мисс Пенниуорт. «Обнаружена в своем доме». Никаких подробностей. А в книге у Холлиуэлл… — она понизила голос до шепота, — …рядом с ее именем стоит тот самый символ. И дата… это годовщина пожара в старой школе, где она когда-то преподавала. Погибло трое детей. Нэнси взяла газету, ее пальцы дрожали. — Он выбирает их не случайно. У каждой жертвы есть… травма. Потеря. И он приходит в годовщину. Она подняла на Робин взгляд, полный ужасающего прозрения. — Он не просто убийца, Робин. Он… хирург. Он вскрывает старые раны и добивает своих жертв в самый уязвимый момент их памяти. В этот момент их уединение нарушил Стив Харрингтон. Он появился в дверях редакции с той же ослепительной, ничего не значащей улыбкой, с какой когда-то покорял школьные коридоры. — Нэнс! Привет! — он подошел к ее столу, совершенно игнорируя Робин. — Проходил мимо. Скучаешь по нормальному общению? Может, сходим куда-нибудь? Как в старые добрые? Нэнси медленно подняла на него глаза. В ее взгляде не было ни злости, ни ностальгии. Была лишь усталая отстраненность. — Я занята, Стив. — О, ну конечно, твоя «важная работа», — он снисходительно улыбнулся, оглядывая их заваленный бумагами угол. — Разбираешь пыльные архивы. Я слышал, ты водишь дружбу с Бакли. — Он кивнул в сторону Робин, и в его тоне сквозила легкая насмешка. — Не опускайся до ее уровня, Нэнс. Робин почувствовала, как по ее щекам разливается жар. Она сжала кулаки под столом, готовая либо нагрубить, либо расплакаться от унижения. Но произошло неожиданное. Нэнси встала. Медленно и плавно. Ее рост не позволяла ей смотреть на Стива сверху вниз, но ее осанка, ее холодный, острый как лезвие взгляд заставили его отступить на шаг. — Мой уровень, Стив, — ее голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, — это мое личное дело. И Робин — моя коллега. И мой друг. Так что будь добр, извинись и проваливай. В редакции воцарилась мертвая тишина. Даже Дэвис прекратил свои крики и уставился на них. Стив покраснел, его уверенность мгновенно испарилась. — Я… ну, я не хотел… — он пробормотал. — Тогда уходи, — холодно отрезала Нэнси. — И не мешай нам работать. Стив, понурившись, ретировался. Робин сидела, не в силах пошевелиться, глядя на Нэнси, которая снова села и принялась за бумаги, как будто ничего не произошло. Но ее щеки горели румянцем. — Зачем ты это сделала? — наконец прошептала Робин. Нэнси не подняла глаз. — Потому что это было правдой. И в этих простых словах было что-то, что заставило сердце Робин болезненно сжаться. Что-то теплое и пугающее одновременно. Она посмотрела на профиль Нэнси, на упрямую линию подбородка, на ресницы, отбрасывающие тени на щеки, и поняла, что ее первоначальное мнение о Нэнси Уилер было не просто ошибочным. Оно было катастрофически неверным. И это осознание было страшнее любой старой книги, полной имен мертвецов.

***

После ухода Стива в редакции повисла неловкая, звенящая тишина. Все, включая Тома Дэвиса, на несколько минут погрузились в показное усердие, избегая смотреть в их угол. Защита Нэнси прозвучала как публичное заявление, разрыв с прошлым, с привычной иерархией. Робин все еще чувствовала жар на своих щеках, но теперь он был смешан с чем-то новым — с щемящим, тревожным теплом где-то под грудной костью. Нэнси, казалось, была единственной, кто не был взволнован. Она методично продолжала листать старые подшивки, ее лицо было маской спокойствия. Только чуть более резкие движения и легкая дрожь в кончиках пальцев выдавали пережитый стресс. — Спасибо, — наконец прошептала Робин, когда напряжение в воздухе немного рассеялось. Нэнси лишь пожала плечами, не отрывая взгляда от газеты. — Он всегда был идиотом. Просто раньше мне было проще это игнорировать. Они снова погрузились в работу, но что-то между ними изменилось. Невидимая стена, возведенная годами предубеждений, окончательно рухнула. Теперь они были сообщниками не только в расследовании, но и в своем отчуждении от того мира, который когда-то казался Нэнси единственно возможным. К концу дня они были морально и физически истощены. Пыль архивов въелась в легкие, глаза болели от мелкого шрифта, а в головах гудело от имен, дат и страшных предположений. — Я не могу больше смотреть на эти газеты, — с стоном выдохнула Робин, отодвигая от себя стопку пожелтевших страниц. — Мне нужно воздуха. И кофе. Но не этот офисный помой. — Я знаю одно место, — неожиданно предложила Нэнси. — Дальше по Мейн-стрит. Не то чтобы очень... приличное, но кофе там терпимый. Место оказалось затхлым заведением с липкими столиками и приглушенной музыкой в стиле блюз, которую Робин тут же одобрила. Здесь не было никого из их знакомых. Они были просто две уставшие девушки в углу, с двумя чашками черного кофе. Первые несколько минут они молча пили, наслаждаясь тишиной и отсутствием необходимости что-то делать или доказывать. — Ты знаешь, — начала Робин, крутя в пальцах свое любимое серебряное кольцо, — я сегодня впервые пожалела, что не умею драться. Хотелось заехать тому придурку по лицу. Нэнси хмыкнула, уголки ее губ дрогнули. — Поверь, это того не стоит. Шум, скандал, разборки... У меня на это больше нет сил. Проще просто... оторвать и выбросить. Как гнилую ветку. — Легко сказать, — Робин посмотрела на нее поверх чашки. — Ты же была частью всего этого. Популярная девочка, идеальная пара с идеальным парнем. Это же как... наркотик. Всеобщее одобрение. Нэнси задумалась, ее взгляд стал отрешенным. — Да. Это как наркотик. Пока не понимаешь, что тебя ценят не за тебя, а за то, насколько хорошо ты вписываешься в их картинку. А когда ты перестаешь вписываться... — она сделала жест, словно сметая что-то со стола. — Ты становишься неудобной. Как я сейчас. Или как ты... всегда. В ее голосе не было осуждения, лишь констатация факта. Робин почувствовала, как сжимается ее горло. — Да, — тихо согласилась она. — Всегда. Сначала в школе — слишком умная, слишком странная, слишком громкая. Потом дома... — она замолчала, отводя взгляд. — А что дома? — мягко спросила Нэнси. Робин долго молчала, смотря, как тает сахар на дне ее чашки. — Мои родители... они хорошие люди. Но они не знают, что со мной делать. Они хотели милую дочку, которая будет мечтать о замужестве и работе секретаршей. А получили... это. — она указала на свою куртку, висевшую на спинке стула. — Им стыдно за меня. Особенно за... — она снова замолчала, сжимая кольцо так, что пальцы побелели. — Особенно за что, Робин? Тишина затянулась. Робин смотрела в свою чашку, как в бездну, чувствуя, как старый, знакомый страх подползает к горлу. Но рядом была Нэнси. Нэнси, которая бросила вызов Стиву. Нэнси, которая украла фотографию и нырнула с головой в опасное расследование. Нэнси, которая сидела с ней в захламленной комнате и верила в их безумную теорию. — Особенно за то, что я не смотрю на мальчиков, — наконец выдохнула она, почти беззвучно. — А смотрю на... на девочек. Она зажмурилась, готовясь к отторжению, к непониманию, к тому, что Нэнси встанет и уйдет, поняв, с кем она связалась. Но ничего этого не произошло. Она почувствовала, как теплая рука легла поверх ее сжатого кулака. — Оу, — тихо сказала Нэнси. Робин рискнула поднять глаза. Она ожидала увидеть шок, отвращение, жалость. Но в глазах Нэнси она увидела лишь... понимание. И грусть. — Поэтому у тебя сложные отношения с родителями, — просто сказала Нэнси. Ее пальцы не убирали свою руку. Это прикосновение было твердым и настоящим. — Да, — голос Робин сорвался. — Поэтому. — Спасибо, что сказала мне, — Нэнси сжала ее пальцы чуть сильнее. — Должно быть, тебе было тяжело. В этих словах не было ни капли осуждения. Было лишь признание ее боли. И этого было достаточно, чтобы какая-то давняя, окаменевшая часть внутри Робин начала трескаться и таять. Она чувствовала, как по ее щекам катятся слезы, горячие и неожиданные. Она быстро вытерла их тыльной стороной ладони, смущенно фыркнув. — Черт. Прости. Я не для этого... — Ничего, — Нэнси убрала руку, давая ей пространство, но ее взгляд оставался таким же мягким. — Знаешь, мой брат, Майк... он тоже не совсем... вписывается. У него свои интересы. Свои друзья. И я вижу, как он иногда страдает от этого. И я всегда хотела его защитить. Потому что он... другой. И в этом его сила. Как и в тебе. Робин смотрела на нее, на эту девочку с идеальной завивкой и огнем внутри, которая оказалась способной на такую глубину сочувствия. И в этот момент что-то щелкнуло. Треск был почти слышимым. Это была не просто симпатия. Не просто дружба. Это было что-то большее, что-то пугающее и неизбежное, что подкралось к ней, пока она была занята поисками маньяка. Она была влюблена в Нэнси Уилер. Осознание ударило с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как комната поплыла. — Робин? С тобой все в порядке? — обеспокоенно спросила Нэнси. — Да, — быстро ответила Робин, хватая свою чашку, чтобы занять дрожащие руки. — Просто... устала. Очень устала. Они допили кофе и вышли на улицу. Сумерки сгущались, окрашивая небо в лиловые тона. Они шли обратно к дому Робин, чтобы продолжить работу, но теперь каждый шаг отдавался в сердце Робин болезненным, сладким эхом. Она украдкой смотрела на профиль Нэнси, на ее губы, на то, как ветер играет ее волосами, и думала, что настоящая опасность заключается не в призрачном «Жнеце», а в ней самой. В этом новом, безрассудном чувстве, которое могло разрушить все, что у них было. Их партнерство. Их дружбу. Все. Они поднялись в комнату, и Робин с облегчением погрузилась в привычный ритуал — включила музыку, разложила бумаги. Действие. Ей нужно было действие, чтобы не думать о том, как близко они сидят, о том, как пахнут волосы Нэнси, о том, как ее собственное сердце бешено колотится при каждом случайном прикосновении. Нэнси, казалось, ничего не замечала. Она была поглощена новой идеей. — Мы смотрели на даты, на символы, — сказала она, проводя пальцем по их схемам. — Но мы не смотрели на самих жертв. На их связи. Миссис Холлиуэлл знала что-то. Она вела этот дневник. А Крисси... Крисси видела кошмары. Может, они обе что-то видели? Что-то, что делало их уязвимыми? — Ты думаешь, он как-то... проверяет их? — предположила Робин, заставляя свой мозг работать. — Как охотник выслеживает дичь? — Может быть. Или... — Нэнси замерла, ее глаза расширились. — Может, они были свидетелями? Не самого убийства, а чего-то другого. Может, они видели его самого. Или... его предыдущие преступления. Они снова уставились на доску, на испещренные листы. Пазл был чудовищным, и они держали в руках лишь несколько разрозненных кусочков. Но теперь у Робин был свой, личный, еще более сложный пазл — ее собственное сердце. И она боялась, что никогда не сможет его собрать.