Глава 3

Неделя пролетела в странном, раздвоенном ритме. Дни — в душной редакции, где они механически выполняли поручения Дэвиса, украдкой переписываясь записками с новыми догадками. Вечера и ночи — в комнате Робин, заваленной бумагами, среди которых гроссбух миссис Холлиуэлл лежал как самая страшная и самая важная их тайна. Они выстроили хронологию. Двадцать семь имен за двадцать лет. Двадцать семь «несчастных случаев». Смерти были разными — падения, утопления, передозировки, пожары. Но закономерность, однажды увиденная, уже не отпускала. Каждая жертва пережила в прошлом глубокую травму, и смерть наступала либо в день рождения, либо в годовщину той самой трагедии. Символ — треугольник со стрелой — был его подписью. — Он не просто убивает, — как-то вечером, уже на исходе сил, прошептала Нэнси. Она сидела, поджав ноги, на полу, прислонившись спиной к кровати Робин. — Он… завершает их истории. Ставит точку в самый болезненный момент их жизни. — Это бред, — проворчала Робин, сжимая виски пальцами. Голова раскалывалась от напряжения. — Это какой-то… маньяк-символист. Слишком драматично, чтобы быть правдой. — Или слишком ужасно, чтобы ее принять, — тихо ответила Нэнси. Они сидели в тишине, слушая, как за окном начинает накрапывать дождь. Комната была погружена в полумрак, освещенная только настольной лампой. Робин чувствовала тепло спины Нэнси, прижатой к ее ноге. Это простое прикосновение стало для нее одновременно и мукой, и единственным утешением. С того вечера в кафе ее мир перевернулся. Каждое движение Нэнси, каждый взгляд, каждое слово — все это она пропускала через призму своего нового, оголенного нерва. Она ловила себя на том, что часами может смотреть, как Нэнси в задумчивости накручивает прядь волос на палец, или как она прикусывает губу, сосредоточенно изучая их заметки. Это была пытка прекрасной, сладкой и совершенно безнадежной надеждой. Однажды ночью, когда они оба уже почти валились с ног, Нэнси, разбирая стопку бумаг, нечаянно задела чашку с остывшим чаем. Чашка упала, коричневая жидкость разлилась по их схемам и заметкам. — О, нет! — в отчаянии воскликнула Нэнси, пытаясь собрать промокшие листы. Робин инстинктивно бросилась ей на помощь. Их руки встретились среди мокрых, липких клочков бумаги. Робин почувствовала холодную влагу и тепло кожи Нэнси. Она подняла глаза и увидела, что Нэнси смотрит на нее. Ее глаза блестели от слез досады и усталости. — Я все испортила, — прошептала Нэнси, и голос ее дрогнул. — Ничего ты не испортила, — твердо сказала Робин, не отпуская ее руку. — Все хорошо. Мы итак все помним. Она не знала, что делает. Она действовала на чистом импульсе, на желании утешить, защитить. Она подняла свою ладонь и, нежно, как перышком, провела пальцем по щеке Нэнси. Нэнси замерла. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели на Робин с таким изумлением, что та тут же опомнилась и отдернула руку, как обожженная. — Прости, — пробормотала Робин, чувствуя, как горит все ее лицо. — Я не… — Ничего, — перебила ее Нэнси, опуская взгляд. Ее щеки тоже покрылись легким румянцем. — Это… ничего. Спасибо. Они быстро привели в порядок стол, избегая смотреть друг на друга. Но что-то в воздухе снова изменилось. Натянутая струна между ними задрожала, издавая едва слышный, но тревожный звук. На следующее утро в редакции их ждал сюрприз. Том Дэвис собрал всех на планерку. Рядом с ним стоял шериф Хоппер — огромный, мрачный, с лицом, изборожденным усталостью и недовольством. — Внимание всем, — сиплым голосом начал Дэвис. — В свете последних… трагических событий, шериф просит нас проявить ответственность. Никаких непроверенных слухов, никаких спекуляций. Мы — голос здравомыслия в Хокинсе. Понятно? Все закивали. Хоппер тяжелым взглядом окинул комнату. Его глаза на мгновение задержались на Робин и Нэнси, сидевших в своем углу. Было ли это просто случайностью, или в его взгляде промелькнуло что-то более острое — подозрение, предупреждение? Робин не могла разобрать. — И еще, — добавил Хоппер, его голос пророкотал, как гром. — Если кто-то из вас, — он снова посмотрел в их сторону, — вдруг решит поиграть в детективов и начнет задавать вопросы… у меня в участке найдется для них работа. Почистить картошку для заключенных, например. Понятно? Ледяной ком сжался в желудке у Робин. Они под колпаком. Или, по крайней мере, на подозрении. После планерки напряжение в редакции достигло пика. Ларри и Джефф перешептывались, бросая на них косые взгляды. Дэвис казался еще более раздраженным. — Бакли! Уилер! — крикнул он. — Съездите на склад старой редакции на окраине. Там валяются архивы за сороковые годы. Нужно все перебрать и привезти сюда. Разминка для вас. Это была откровенная ссылка. Склад находился в заброшенном промышленном районе, в двадцати минутах езды от города. Они молча сели в потрепанный редакционный фургончик. Дождь, начавшийся ночью, не утихал, превращаясь в назойливый осенний ливень. Хлопья мокрого снега мешались с каплями воды. Ветер бил в стекла. — Он знает, — тихо сказала Робин, глядя на запотевшее окно. — Хоппер. Он что-то знает или подозревает. — Или просто пугает, — ответила Нэнси, с трудом справляясь с рулем на скользкой дороге. — Старая тактика. Но… да. Мы должны быть осторожнее. Склад оказался огромным, полуразрушенным ангаром. Воздух внутри был ледяным и пах плесенью, пылью и окисленным металлом. Горы старых папок, конторских журналов и газетных связок возвышались до самого потолка. Свет от единственной лампочки под потолком отбрасывал зыбкие, пугающие тени. — Ну что ж, — с фальшивой бодростью произнесла Робин, потирая замерзшие руки. — Приступим к разминке. Они принялись за работу. Это было также тяжело, как они и ожидали. Папки рассыпались в руках, пыль щипала глаза и забивала легкие. Они работали молча, каждый погруженный в свои мрачные мысли. О «Жнеце». О предупреждении Хоппера. О том странном, неловком моменте прошлой ночью. Прошло несколько часов. Буря на улице усиливалась. Ветер выл в щелях ангара, словно живой и злой. Внезапно с оглушительным грохотом где-то в глубине склада рухнула один из стеллажей. Они вздрогнули и замерли, прислушиваясь. Эхо стихло, сменившись настораживающей тишиной. — Наверное, от ветра, — неуверенно сказала Нэнси. Но Робин почувствовала неладное. Что-то щелкнуло в ее сознании. Слишком идеальное время. Слишком громкий звук. Она подняла руку, сигнализируя о тишине, и прислушалась. И тогда она услышала это. Не ветер. Тихие, осторожные шаги. Кто-то был здесь, в ангаре, с ними. Она схватила Нэнси за руку и потянула ее за груду ящиков. Ее сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. Она прижала палец к губам, приказывая молчать. Шаги приближались. Медленные, размеренные. Они слышали, как кто-то переставляет ноги, шаркает по бетонному полу. Тень скользнула по стене рядом с ними — высокая, растянутая. Нэнси прижалась к Робин, ее тело напряженное от страха и холода. Робин обняла ее за плечи, прижимая к себе, стараясь укрыть. Она чувствовала каждое нервное биение сердца Нэнси, каждое прерывистое дыхание. В этот момент не было ни расследований, ни тайн, ни запретных чувств. Был только первобытный страх и инстинктивная потребность защитить. Шаги замерли в паре метров от их укрытия. Они слышали тяжелое, ровное дыхание. Казалось, прошла вечность. Потом раздался скрип — возможно, дверь. И шаги начали удаляться. Они не решались пошевелиться еще долгих десять минут, пока звуки окончательно не затихли. — Он ушел? — наконец выдохнула Нэнси, ее голос был хриплым. — Кажется, да, — Робин сама с трудом могла говорить. Она все еще держала Нэнси в объятиях, а та и не пыталась вырваться. — Это был… он? — прошептала Нэнси, поднимая глаза на Робин, в которых впервые девушка увидела страх. — Не знаю, — честно ответила Робин. Ее разум отказывался верить в такую наглость, в такую игру с кошкой. Но инстинкты кричали об обратном. — Может, сторож. Или бездомный. Но… — она посмотрела на груду ящиков, за которой они прятались. Рядом с тем местом, где они стояли до этого, лежал старый, ржавый лом. И на пыльном полу рядом с ним был отпечаток. Четкий, свежий. Треугольник с длинной стрелой. Она не стала показывать его Нэнси. Не сейчас. Не когда та смотрела на нее с таким безграничным доверием. — Нам нужно убираться отсюда, — твердо сказала Робин, отпуская ее и вставая. Ее ноги подкашивались. — Сейчас же. Они бежали к фургону под проливным дождем, не оглядываясь. И когда Робин закрывала дверь машины дрожащими руками, она понимала, что игра изменилась. Они больше не охотники. Они — добыча. И их только что пометили.

***

Обратная дорога в город прошла в гнетущем молчании. Нэнси вела машину, вцепившись в руль так, что кости на пальцах побелели. Робин все еще чувствовала на своей коже призрачное тепло Нэнси, прижатой к ней в укрытии, слышала ее ровное, контролируемое дыхание у самого уха. Но теперь этот момент был отравлен леденящим осознанием. Он был там. Он следил за ними. Он знал, где они будут. Нэнси сидела, выпрямив спину, и смотрела на бегущую вперед дорогу. Ее лицо было бледным, но не от страха, а от холодной, сконцентрированной ярости. — Он водил нас за нос, — проговорила она наконец, и ее голос был низким и опасным. — Все это время. Он знал, что мы копались в архивах. Знает про книгу Холлиуэлл. И сегодня… это была не просто слежка. Это был вызов. — Или начало игры, — мрачно добавила Робин. Она вспомнила отпечаток на пыльном полу. Его подпись. Он не просто прятался. Он хотел, чтобы они знали, что это он. — Он показал нам, что может подобраться так близко, как только захочет. — Ошибается, — отрезала Нэнси, и в ее голосе зазвучали стальные нотки. — Теперь мы знаем, что он следит. Значит, у него есть слабость — самоуверенность. Он считает нас испуганными кроликами. Они не поехали в редакцию. Нэнси, не спрашивая разрешения, свернула к дому Робин. Родители еще не вернулись с работы. Дом был пустым и тихим, лишь часы на кухне мерно тикали, отсчитывая секунды их относительного спокойствия. В комнату Робин они вошли, растратив всякую силу делать хоть что-то. Нэнси провела ладонью по лицу, смахивая пыль и капли дождя, и ее взгляд упал на их доску с расследованием. В ее позе читалась усталость вперемешку с готовностью дать отпор. — Это ошибка, — сказала она, подходя к доске. — Мы допустили стратегическую ошибку. Думали, что остаемся в тени. Но мы на его радаре. Значит, меняем тактику. Робин стояла, все еще пытаясь совладать с дрожью в коленях. Но вид Нэнси, такой собранной и решительной, действовал на нее лучше любого успокоительного. — Какая тактика? — спросила она, подходя ближе. — Мы больше не прячемся, — Нэнси ткнула пальцем в центр доски, в символ «Жнеца». — Мы изучаем врага. Он выбрал нас. Значит, мы стали частью его ритуала. Его сценария. А это делает его предсказуемым. Она повернулась к Робин, и в ее глазах горел знакомый огонь, но на этот раз он был острее, опаснее. — Он хочет игры? Получит ее. Но правила устанавливает теперь не только он. Они провели остаток дня, укрепляя свои оборонительные рубежи и пересматривая улики. Робин позвонила в редакцию и, подражая голосу отца, сообщила, что они с Нэнси отравились несвежими пончиками и лежат с температурой. Дэвис что-то пробурчал и бросил трубку. Нэнси, тем временем, методично обошла дом, проверяя замки на окнах и дверях. Ее движения были хирургически точными. Она не суетилась, не паниковала. Она готовила позицию для обороны. — Дядя научил меня стрелять, когда мне было двенадцать, — сказала она как бы между прочим, проверяя запор на чердачном люке. — Говорил, что девушка должна уметь себя защитить. Дробовик. Старый, но надежный. Он у нас дома, в шкафу отца. Робин смотрела на нее, и по ее спине пробежал смешанный холодок страха и восхищения. Эта хрупкая с виду девушка в розовом платье говорила о дробовике с той же простотой, с какой другие обсуждали новую помаду. — Думаешь, он нам понадобится? — тихо спросила Робин. — Надеюсь, что нет, — Нэнси спустилась с табуретки и встретилась с ее взглядом. — Но лучше иметь его и не нуждаться, чем нуждаться и не иметь. Он уже пересек черту, Робин. Он пришел к нам. Мы имеем право защищаться. Вечером, когда стемнело, они сидели на полу, прислонившись спиной к кровати, и пили горячий чай. Буря бушевала с новой силой, ветер бил в оконные стекла, словно пытаясь ворваться внутрь. Но здесь, в этой комнате, под одним одеялом, которое они накинули на плечи, было своеобразное уютное убежище. Не убежище от страха, а командный пункт. — Знаешь, что я поняла сегодня? — задумчиво сказала Нэнси, обхватив свои колени руками. Ее мизинец почти касался руки Робин. — Я не боюсь умирать. Не так, по крайней мере. Но я до чертиков боюсь, что он выиграет. Что он превратит нас просто… в еще две строчки в своем сумасшедшем списке. Еще два «несчастных случая». Робин смотрела на нее, на игру света от настольной лампы на ее лице, и понимала, что чувствует то же самое. Этот страх был не парализующим, а мобилизующим. Он заставлял ее мозг работать быстрее, а сердце — биться в унисон с сердцем Нэнси. — Он проиграет, — твердо сказала Робин. — Потому что мы умнее. Потому что у нас есть это. — Она жестом указала на пространство между ними. — Он один. А нас — двое. Они снова замолчали, слушая, как завывает ветер. Плечо Нэнси тепло прижималось к ее плечу. Робин чувствовала каждое ее движение, каждый вздох. И в этой тишине, под вой бури, ее собственное сердце, наконец, перестало выть от страха и забилось в новом, тревожном и сладком ритме. — Робин? — снова тихо позвала Нэнси. — Да? — Спасибо. За то, что была сегодня там. За то, что была опорой для меня. За то, что… — она сделала паузу, подбирая слова, —… что ты — это ты. Робин повернула голову и встретилась с ее взглядом. Нэнси смотрела на нее без улыбки, но с такой интенсивностью, что у Робин перехватило дыхание. В глубине ее глаз плескалось что-то сложное, давно назревавшее и наконец прорвавшееся наружу. И тогда Робин перестала думать. Перестала анализировать. Она медленно, давая Нэнси время отстраниться, подняла руку и коснулась ее щеки. Нежно, почти с благоговением. Нэнси замерла. Ее глаза расширились, но не от испуга. В них вспыхнуло понимание. Ожидание. Ее губы дрогнули, и она едва заметно наклонилась навстречу. Это все, что было нужно Робин. Она наклонилась и поцеловала ее. Это был не страстный, не требовательный поцелуй. Это было вопросительное, хрупкое прикосновение. Испытание. Мольба. Признание во всем, что копилось неделями. И случилось невообразимое. Нэнси ответила. Не сразу. Сначала было мгновение ошеломленной тишины, когда губы лишь соприкоснулись. Потом что-то щелкнуло. Ее рука поднялась и коснулась шеи Робин, пальцы вцепились в короткие волосы у ее затылка, притягивая ее ближе. Ее ответ был не отчаянным, а уверенным. Твердым. Как будто она не просто позволяла этому случиться, а выбирала это. Выбирала ее. Мир сузился до точки. До этого прикосновения, до этого вкуса — чая, дождя и чего-то неуловимого, что было сущностью Нэнси. Страх, смерть, «Жнец» — все это отступило перед простой, оглушительной правдой этого момента. Они разомкнули губы, чтобы перевести дыхание, и остались сидеть лоб в лоб, глаза закрыты, дрожа от адреналина и чего-то бесконечно более могущественного. — Я… — начала Робин, но слова застряли у нее в горле. Все, что она готовила, все шутки и сарказм, рассыпались в прах. — Молчи, — прошептала Нэнси, и ее голос был хриплым и непривычным. — Просто… молчи. И она снова поцеловала ее. Уже без тени сомнения. С той же решимостью, с какой брала в руки дробовик или взламывала замок Дэвиса. Это был поцелуй, стиравший границы, отрицающий всю жестокость мира за стенами этой комнаты. Это был союз. И это было оружие. А за окном буря продолжала бушевать, скрывая зло в тени Хокинса.