Глава 5

Тихое отчаяние после разговора с Хоппером длилось недолго. Оно быстро переросло в яростную, почти лихорадочную решимость. Если система против них, они будут работать вне ее. Они провели остаток дня в библиотеке, в самом дальнем и пыльном ее уголке, где их не могли подслушать. Вместо газетных архивов они теперь изучали старые телефонные справочники, медицинские регистры и все, что могло пролить свет на персонал закрытой лечебницы Святой Марии. — Смотри, — Робин указала на пожелтевший список сотрудников за 1958 год. — Главный врач — доктор Альберт Линч. Санитары… Роберт Гловер, Кеннет Брайс, Элиас Кейн… — Доктор Линч умер от сердечного приступа в 72-м, — быстро пролистала Нэнси картотеку. — Гловер погиб в автомобильной аварии в 70-м. Брайс… скончался от рака легких в 80-м. — Слишком много смертей, — мрачно заметила Робин. — Слишком «удобных». — Элиас Кейн, — прочитала Нэнси следующее имя. — Уволился из лечебницы за месяц до пожара. Уехал из Хокинса… адрес не указан. — Подозрительно, — хмыкнула Робин. — А может, умно. Сбежал, пока мог. Они продолжали копать, и чем глубже они погружались, тем мрачнее становилась картина. Лечебница Святой Марии имела скверную репутацию даже до пожара. Ходили слухи о жестоком обращении с пациентами, о сомнительных экспериментах. Но все это было похоронено под слоем официальных отчетов и городского равнодушия. — Нам нужен кто-то, кто был по ту сторону, — сказала Нэнси, откидываясь на спинку стула и потирая уставшие глаза. — Пациент. Кто-то, кого выпустили и кто может рассказать, что там творилось на самом деле. — Это почти невозможно, — вздохнула Робин. — Медицинская тайна. Даже если мы найдем имя, вряд ли кто-то согласится говорить. — Есть один способ, — Нэнси посмотрела на нее с тем самым огоньком, который предвещал нечто рискованное. — Мы не будем искать бывших пациентов. Мы найдем родственников. Того, кто не был выпущен. Того, кто погиб в том пожаре. Идея была блестящей и ужасной. Они будут копаться в чужой боли, в старой, незаживающей ране. Но другого выхода не было. Используя старые некрологи и церковные записи, они к вечеру составили короткий список имен — тех, кто официально считался погибшим при пожаре в лечебнице Святой Марии. Большинство родственников либо умерли, либо уехали из Хокинса. Но одно имя зацепило Робин. — Элеонора Шоу, — прочитала она вслух. — 24 года. Диагноз… не указан. Погибла при пожаре. Ее мать, Маргарет Шоу, проживала по адресу… Черч-стрит, 14. Это тот самый старый коттедж возле кладбища. Он до сих пор там стоит. — Мать могла уже умереть, — заметила Нэнси. — А могла и нет, — Робин встала. — Проверим. Коттедж на Черч-стрит действительно выглядел обитаемым. Занавески на окнах были чистыми, на крыльце стояли горшки с увядшей, но еще живой геранью. Дверь открыла высокая, худая женщина с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и пронзительными голубыми глазами. Она выглядела на семьдесят с лишним, но в ее позе была несгибаемая твердость. — Миссис Шоу? — начала Нэнси. — Мы из… — Знаю, кто вы, — перебила ее женщина. Ее голос был низким и уставшим. — Две девочки, которые задают вопросы. — Она осмотрела их с ног до головы. — Лучше бы вы этого не делали. — Вы знаете, почему мы здесь? — удивилась Робин. — В Хокинсе все всё знают, — горько усмехнулась миссис Шоу. — Или делают вид, что знают. Входите. Только ноги вытрите. Она впустила их в крошечную, до блеска чистую гостиную. На камине, в окружении других фотографий, стоял портрет молодой девушки с темными волосами и печальными глазами — Элеоноры. — Она была художницей, — сказала миссис Шоу, следуя за их взглядом. — Очень талантливой. Но у нее были… видения. Она рисовала то, что видела. То, чего не должны были видеть другие. — Что она видела? — тихо спросила Нэнси. — Тени, — женщина села в кресло-качалку, ее руки лежали на коленях, сухие и узловатые, как корни дерева. — Она говорила, что видит тени, привязанные к людям. Темные, уродливые шрамы на их душах. Она называла их «швами». А того, кто их накладывал… «Портным». Робин почувствовала, как по ее спине пробежал ледяной холод. Они были правы. — Ее поместили в лечебницу, потому что она говорила правду? — спросила она. Миссис Шоу покачала головой. — Ее поместили туда, потому что она назвала имя. Публично. На городском собрании. Она указала на уважаемого человека и сказала, что видит на нем швы из страха и боли десятков людей. Его жертв. — Кого? — не дыша, спросила Нэнси. — Чье имя она назвала? Старуха посмотрела на них, и в ее глазах стояла бездонная, старческая печаль. — Она назвала имя мэра. Гордона Хэмилтона. Воздух вырвался из легких Робин. Гордон Хэмилтон. Самый уважаемый человек в истории Хокинса. Его имя было на табличке у входа в парк, его портрет висел в мэрии. Он умер десять лет назад от почечной недостаточности, окруженный почетом и славой. — Но… он умер, — растерянно проговорила Нэнси. — Значит, «Портной»… это не он? — О, нет, деточка, — миссис Шоу покачала головой, и в ее усталой улыбке было что-то ужасное. — «Портной» — это не Хэмилтон. Хэмилтон был всего лишь… его шедевром. Его первым творением. Той пустотой, в которую он вселился. Она посмотрела на портрет дочери. — Элли видела его. Истинное лицо за маской Хэмилтона. Она видела того, кто его «сшил». Того, кто умеет входить в пустые, сломанные сосуды и носить их, как костюм. Кто живет десятилетиями, меняя обличья, но всегда оставаясь собой. Она назвала его настоящее имя. То, что было до Хэмилтона. И, возможно, до кого-то еще. — Какое имя? — прошептала Робин. Ее сердце стучало где-то в горле. Миссис Шоу наклонилась вперед, и ее шепот был похож на шелест опавших листьев. — Себастьян Кроу. Санитар. Тот самый, что «заботился» о моей Элли в лечебнице. Тот, кто, по иронии судьбы, якобы погиб, пытаясь ее спасти. Она откинулась на спинку кресла, и ее глаза стали остекленевшими. — Он сжег лечебницу, чтобы скрыть следы. Чтобы все думали, что он мертв. А потом… он нашел себе новый костюм. Более прочный. Более влиятельный. И начал свою работу заново. Теперь он не просто санитар, убирающий «брак». Он — мастер. Портной, который шьет историю этого города по своему усмотрению, вырезая из нее тех, кто портит картину. Она посмотрела на них, и в ее взгляде была безжалостная ясность. — И теперь, милые девочки, вы испортили картину. Он знает, что вы знаете. И он придет за вами. Как пришел за моей Элли. Тишина в гостиной миссис Шоу была густой, как смола. Слова старухи повисли в воздухе, переворачивая все с ног на голову. Убийца не был одним человеком. Он был паразитом, перескакивающим с тела на тело, с идентичности на идентичность. Себастьян Кроу… Гордон Хэмилтон… а теперь? Кто он теперь? — Вы знаете, кого он… носит сейчас? — с трудом выдавила из себя Нэнси. Миссис Шоу медленно покачала головой, ее взгляд был устремлен в прошлое. — Нет. После Хэмилтона следы исчезли. Он стал осторожнее. Но он здесь. Он всегда здесь. Он — тень за спиной мэра, шерифа, любого, у кого есть власть. Он плетет свою паутину, а Хокинс — его мухи. Она посмотрела на них, и в ее глазах внезапно вспыхнула тревога. — Вы должны уйти. Сейчас же. Он следит за этим домом. Все эти годы… я чувствую его взгляд. Он знает, что я знаю. И он ждет. Ждет, чтобы забрать и меня, когда придет мое время. В годовщину… годовщину смерти моей Элли. Она поднялась с кресла, ее движения стали резкими, порывистыми. — Уходите! И если у вас есть капля ума, бросьте это. Уезжайте из Хокинса. Пока не стало слишком поздно. Они вышли на крыльцо, и дверь захлопнулась за ними с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Вечерний воздух был холодным и влажным. Они стояли, не в силах пошевелиться, осмысливая услышанное. — Это… бред, — наконец прошептала Робин. Ее разум отказывался принимать эту историю о паразитирующих сущностях и смене тел. — Она сумасшедшая. Горе свело ее с ума. — А гроссбух Холлиуэлл? — тихо спросила Нэнси. Ее лицо в сумерках было бледным и отрешенным. — А символы? А ритуал? Все сходится, Робин. Все, кроме… механизма. Как он это делает? — Наркотики? Гипноз? — предположила Робин, чувствуя, как ее трясет. — Что-то, что позволяет ему… контролировать? Входить в доверие? А потом он убивает их и занимает их место? Это же безумие! — Или это объяснение, почему его никогда не ловят, — голос Нэнси был безжизненным. — Потому что он — это тот, кого меньше всего подозреваешь. Он — уважаемый член общества. Может, даже… кто-то, кого мы знаем. Эта мысль была самой ужасной. Что «Портной» — не призрак, бродящий по ночам, а их сосед. Их начальник. Их шериф. Хоппер. Его странная реакция. Его попытка их остановить. — Нэнси, — Робин схватила ее за руку. — Хоппер. Ты думаешь, он…? — Не знаю, — Нэнси сжала ее пальцы в ответ, и ее прикосновение было ледяным. — Но мы не можем никому доверять. Больше никому. Они пошли к машине, и каждый шаг отдавался эхом в звенящей тишине. Хокинс, который всегда был для Робин просто скучным, душным городком, внезапно превратился в гигантскую, уродливую паутину. И они были двумя мухами, которые уже коснулись липких нитей. Они ехали к дому Робин, не проронив ни слова. Небо потемнело, первые звезды выглядывали из-за туч. Обычный мир продолжал существовать, но для них он перестал быть реальным. Войдя в комнату, они автоматически забаррикадировали дверь. Робин включила свет, и желтый свет лампы выхватил знакомые очертания, но теперь они казались чужими, ненадежными. Нэнси прислонилась к двери, закрыв глаза. Ее тело напряглось, и она издала короткий, сдавленный звук. Звук чистой, беспомощной ярости. — Я не могу, — прошипела она, сжимая кулаки. — Я не могу принять это. Это… это слишком. Робин подошла к ней. Она не знала, что сказать. Никакие слова не могли исправить того, что они узнали. Она просто обняла ее, прижалась лбом к ее плечу. Нэнси не оттолкнула ее. Она дрожала, как в лихорадке. — Что мы будем делать, Робин? — ее голос сорвался. — Как мы можем бороться с тем, у кого нет лица? — Мы найдем его, — прошептала Робин, гладя ее по спине. Ее собственный голос дрожал, но в нем была решимость. — У него есть слабость. Его ритуал. Его потребность в символизме. Мы используем это. Мы предскажем его следующий шаг. — А если его следующий шаг — это мы? — Нэнси отстранилась, и в ее глазах стоял настоящий, неприкрытый страх. — Годовщина смерти Крисси… или миссис Холлиуэлл… или чья-то еще. Он может решить, что мы — часть его картины теперь. — Тогда мы будем готовы, — сказала Робин. Она взяла лицо Нэнси в свои руки, заставляя ее смотреть на себя. — Мы не будем бежать. Мы не дадим ему превратить нас еще в две строчки в его сумасшедшем списке. Мы будем бороться. Вместе. Они смотрели друг на друга в тишине комнаты, и в воздухе висели все их невысказанные страхи и все их невысказанные чувства. Ужасная правда, которую они раскопали, стерла последние границы между ними. Оставалась только голая, жгучая необходимость друг в друге. И тогда Нэнси поцеловала ее. Это не был нежный, вопросительный поцелуй, как в прошлый раз. Это был поцелуй отчаяния и ярости. Поцелуй, который был и клятвой, и вызовом, и единственным якорем в рушащемся мире. Она оттащила Робин от двери, и они упали на кровать, не разрывая объятий. Одежда мешала, пуговицы не поддавались, но они справлялись с этим с лихорадочной, нетерпеливой яростью. Это не было любовью в привычном смысле. Это было утверждением жизни перед лицом абсолютного, бесформенного ужаса. Когда они наконец остались лежать в темноте, кожей к коже, их дыхание выравнивалось, а дрожь постепенно утихала. Робин чувствовала каждую клеточку тела Нэнси, прижатого к ней, каждое биение ее сердца. Это было самым реальным, что у нее было. — Я боюсь, — тихо призналась Нэнси, уткнувшись лицом в ее шею. — Я тоже, — ответила Робин, обнимая ее крепче. — Но мы не сдадимся. — Ни за что. Они лежали так, прислушиваясь к ночным звукам за окном. Каждый скрип, каждый шорох заставлял их замирать. Но теперь они замирали вместе. И в этой совместной тишине был их единственный шанс.

***

Утро принесло с собой не облегчение, а тяжелое, трезвое похмелье. Физическая близость не изменила ужасной реальности, а лишь на время отгородила от нее. Лежа рядом с Нэнси, слушая ее ровное дыхание, Робин чувствовала, как страх медленно заполняет ее вновь, как холодная вода. Страх потерять это. Они были голые и уязвимые в буквальном смысле. И где-то там, в сером свете нового дня, «Портной» — Себастьян Кроу, или тот, в кого он превратился, — продолжал свою работу. Нэнси проснулась. Она не дернулась, не вскрикнула. Она просто открыла глаза, и Робин увидела в них ту же самую ледяную ясность, что была накануне. Страх никуда не делся, но он был взят под контроль, превращен в топливо. — Ладно, — тихо сказала Нэнси, садясь на кровати. Ее спина была прямой, плечи расправлены. — Хватит реагировать. Пора действовать. Робин села рядом, натягивая на себя простыню. Холодный воздух комнаты заставлял ее кожу покрываться мурашками. —Что мы можем сделать? У нас нет лица. Только имя, которое уже полвека как ничего не значит. — У нас есть кое-что получше лица, — Нэнси повернулась к ней. — У нас есть его метод. Его календарь. Миссис Шоу сказала, что он заберет ее в годовщину смерти Элеоноры. Когда это? Робин, стиснув зубы от холода и напряжения, сползла с кровати и подошла к их доске. Она нашла дату пожара в лечебнице — 3 ноября 1969 года. Смерть Элеоноры Шоу. — Через три дня, — прошептала она, оборачиваясь к Нэнси. — Годовщина через три дня. Взгляд Нэнси стал острым, как бритва. — Значит, у нас есть три дня. Три дня, чтобы подготовить ловушку. Чтобы быть там, когда он придет. — Мы не можем просто поджидать его у ее дома! Он нас увидит! — Не обязательно у дома, — Нэнси встала и начала одеваться быстрыми, точными движениями. — Мы используем ее как приманку. С ее согласия. Мы убедим ее помочь нам. Мы спрячемся где-то с видом на дом. И когда он появится… — она сделала паузу, и в ее глазах вспыхнуло что-то дикое и опасное, — …мы возьмем его. С поличным. Робин смотрела на нее, и ее охватила смесь восхищения и ужаса. Это был план самоубийцы. Или гения. — А если он придет не один? Если это Хоппер? Или кто-то еще с властью? Что мы сможем сделать? — У нас будет доказательство, — парировала Нэнси. — Фотоаппарат. Мы снимем его. А потом… потом посмотрим. Если это кто-то из сильных мира сего, мы отправим снимки в крупные газеты. В Индиануполис. В Чикаго. Она говорила с такой верой, что Робин почти поверила ей. Почти. Уговорить миссис Шоу оказалось проще, чем они ожидали. Когда они снова появились на ее пороге и изложили свой план, старуха долго смотрела на них своими пронзительными голубыми глазами. — Вы обречены, — сказала она наконец, без тени сомнения. — Он вас переиграет. — Возможно, — согласилась Нэнси. — Но мы все равно попробуем. И мы дадим вам шанс. Уезжайте из города на эти сутки. К родственникам. Друзьям. Миссис Шоу горько усмехнулась. —У меня никого нет. И я не побегу. Я ждала этого семнадцать лет. Я встречу его лицом к лицу. А вы… делайте что хотите. Прячьтесь на чердаке старого сарая через дорогу. Оттуда видно мое крыльцо. Только не мешайте мне. Она захлопнула дверь, оставив их стоять на пороге с безумным планом и благословением на самоубийство. Следующие два дня прошли в лихорадочной подготовке. Они украдкой купили одноразовый фотоаппарат с мощной вспышкой. Робин, используя все свои скромные познания в механике, смастерила из старой автомобильной антенны и резинок импровизированную дубинку. Это было жалкое оружие против хладнокровного убийцы, но оно давало иллюзию контроля. Они изучили сарай. Он был полон хлама, но на втором этаже, под самым коньком крыши, было небольшое слуховое окно, идеально выходившее на коттедж миссис Шоу. Вечер накануне годовщины они провели в комнате Робин. Они сидели на полу, прислонившись к кровати, и проверяли снаряжение в двадцатый раз. Фотоаппарат. Дубинка. Фонарики. Нож — обычный кухонный, который Нэнси стащила у себя дома. Напряжение было таким густым, что его можно было резать ножом. Они почти не разговаривали. Каждое слово казалось лишним, тратой драгоценной энергии. Когда стемнело, Робин не выдержала. — Мы можем не пойти, — тихо сказала она. — Мы можем сесть в машину и уехать. Прямо сейчас. В Чикаго. В Калифорнию. Куда угодно. Нэнси посмотрела на нее. В полумраке ее лицо было строгим и прекрасным. — Мы можем, — согласилась она. — Но тогда мы будем бежать до конца своих дней. И каждый раз, когда в газетах будет сообщение о «несчастном случае» в каком-нибудь сонном городке, мы будем задаваться вопросом... не он ли это. И мы будем знать, что струсили. Она протянула руку и взяла Робин за пальцы. — Я не хочу жить с этим. Я лучше умру, зная, что попыталась. Робин смотрела на их сплетенные пальцы. На кольца на ее собственной руке, которые вдруг показались ей детскими и бесполезными. Она думала о своих родителях, которые, возможно, никогда не поймут. О всей своей жизни, которая привела ее сюда, в эту комнату, к этой девушке, на порог безумия. — Ладно, — выдохнула она. — Тогда вместе. Они дождались полуночи, а затем, как тени, выскользнули из дома и направились к Черч-стрит. Ночь была холодной и беззвездной. Луна скрывалась за густыми тучами. Город спал, но им казалось, что за каждым окном за ними следят. Сарай встретил их запахом пыли, сена и мышей. Они забрались на чердак и устроились у слухового окна. В окне коттеджа миссис Шоу горел свет. Они видели силуэт старухи, сидящей в кресле-качалке. Она ждала. Робин проверяла фотоаппарат. Ее пальцы не слушались, были ватными и непослушными. Нэнси сидела неподвижно, как статуя, уставившись в темноту за окном. В ее руке был сжат нож. Часы пробили час. Потом два. Ничего. Только ветер, завывавший в щелях сарая, да редкие машины на дальней улице. К трем часам ночи Робин начала дремать, ее голова клонилась на плечо Нэнси. Страх и напряжение сделали свое дело. Она проснулась от того, что Нэнси резко схватила ее за руку. Ее пальцы впились в ее запястье с такой силой, что было больно. — Смотри, — прошептала Нэнси, ее голос был напряженным, как струна. Робин протерла глаза и уставилась в темноту. Сначала она ничего не увидела. Потом... движение. Тень отделилась от более крупной тени под деревом на другой стороне улицы. Высокая, худая фигура. Она двигалась бесшумно, не спеша, направляясь к дому миссис Шоу. Они замерли, не дыша. Фигура остановилась у калитки, и на мгновение ее осветил свет из окна. И они увидели его лицо. Это был не Хоппер. Не мэр. Не кто-то незнакомый. Это был Том Дэвис. Их начальник. Редактор «Хокинс Пост». Человек, который каждый день ворчал, требовал кофе и посылал их за пончиками. Он стоял там, в своем помятом пальто, с вечной сигаретой в углу рта, и смотрел на освещенное окно с таким выражением лица, которого Робин никогда у него не видела. Это было не раздражение, не усталость. Это было... предвкушение. Нетерпеливое, голодное ожидание хищника. И тогда Робин все поняла. Почему он так легко взял их на работу. Почему он постоянно держал их рядом, под рукой. Почему он пытался контролировать нарратив, запрещая любые расследования. Он не просто знал. Он был им. Себастьян Кроу. Портной. Он нашел себе идеальную маску — человека, который формирует новостную повестку всего города. Который знает все секреты и может похоронить любую историю. Даже историю о самом себе. Нэнси медленно, очень медленно подняла фотоаппарат. Ее руки не дрожали. Щелчок затвора прозвучал в тишине чердака как выстрел. Вспышка ослепительно белого света разорвала тьму, на миг осветив фигуру Дэвиса, его широко раскрытые от ярости и изумления глаза. Он резко повернулся, его взгляд устремился прямо на них, в темноту слухового окна. Он их видел. И тогда Том Дэвис, он же Себастьян Кроу, улыбнулся. Это была не улыбка испуга или гнева. Это была улыбка человека, который только что получил то, чего хотел. Новую игру. Новых участников для своего спектакля. И он медленно, не спеша, направился к сараю.