Глава 6

Время замерло. Секунда растянулась в вечность, наполненную оглушительным стуком сердца в ушах Робин. Они видели, как фигура Дэвиса растворяется в тени между деревьями, исчезая из поля зрения. Но они знали — он не ушел. Он шел к ним. — Черт, — выдохнула Нэнси, ее ледяное спокойствие треснуло, обнажив дикий, животный страх. — Уходим! Она судорожно сновала фонариком по груде хлама на чердаке, выискивая второй выход. Его не было. Только люк в полу, через который они поднялись, и слуховое окно, выходившее прямо в объятия Дэвиса. Робин схватила свою самодельную дубинку. Рукоятка из старой антенны была холодной и скользкой от пота. Она чувствовала себя идиоткой. Какая дубинка против того, кто пережил десятилетия, сменяя тела как перчатки? Снизу, из-под пола, донесся скрип. Тихий, едва слышный. Кто-то осторожно наступил на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на чердак. Нэнси замерла, ее взгляд встретился с взглядом Робин. В ее глазах читалась та же мысль: Ловушка. Они сами загнали себя в угол. — Робин, — прошептала Нэнси, ее голос был хриплым от ужаса. — Окно. Оно было маленьким, но, возможно, через него можно было протиснуться. А внизу — почти три метра до земли. Еще один скрип. Ближе. Он уже на полпути. Робин кивнула, ее горло сжалось так, что она не могла издать ни звука. Они бросились к слуховому окну. Робин отшвырнула дубинку и изо всех сил дернула раму. Она не поддавалась, заклинившая от времени и влаги. — Помоги! — прошипела она. Нэнси уперлась рядом, их пальцы переплелись на старой крашеной древесине. Они тянули вместе, мышцы напряглись до хруста. Снизу послышалось тяжелое, ровное дыхание. Он был почти у люка. С треском, который показался им оглушительным, рама поддалась. Холодный ночной воздух ворвался на чердак. — Первая! — скомандовала Робин, отталкивая Нэнси к проему. Та не спорила. Она перевалилась через подоконник, повисла на руках на мгновение и отпустила. Глухой удар о землю, сдавленный стон. Робин уже карабкалась следом, когда люк на полу чердака с грохотом откинулся. В проеме, снизу, на них смотрело лицо Тома Дэвиса. Но это было не его лицо. Черты были теми же, но выражение... выражение было совершенно другим. Спокойным, любопытным, почти научным. Как будто он рассматривал редких насекомых. — Поторопитесь, девочки, — произнес он, и его голос... голос был тем же, но интонации, манера — это был кто-то другой. Более старый. Более усталый. Бесконечно более опасный. — У нас так мало времени для знакомства. Робин, не раздумывая, прыгнула. Мир кувыркнулся, и она больно приземлилась на мягкую, влажную землю рядом с Нэнси. Боль пронзила лодыжку, но адреналин заглушил ее. — Бежим! — крикнула Нэнси, поднимаясь на ноги. Они бросились прочь от сарая, не оглядываясь, в глухую, непроглядную темень за домом миссис Шоу. Сзади они услышали не спешные шаги, а короткий, сухой смех. Он их не преследовал. Пока. Они бежали, спотыкаясь о корни деревьев, хватая ртом холодный воздух. Слезы текли по лицу Робин от боли и ужаса. Они знали. Они знали его лицо. И он знал, что они знают. Игра была окончена. Началась охота. Они не останавливались, пока не добежали до заброшенной фермы на окраине города. Там, в полуразрушенном амбаре, они наконец рухнули на гнилое сено, задыхаясь. — Дэвис, — выдохнула Робин, обхватив голову руками. — Боже всемогущий, Дэвис. — Он был у нас под носом, — голос Нэнси был прерывистым. — Все это время. Он слушал каждое наше слово. Читал каждую нашу записку. Она сжала в кулаке фотоаппарат. Пленка была внутри. Доказательство. Но что оно значило теперь? Они не могли пойти в полицию. Шериф, возможно, был его сообщником. Они не могли пойти в большую газету — у них не было контактов, да и кто поверит двум стажеркам с одной размытой фотографией? — У нас есть пленка, — сказала Робин, больше чтобы убедить себя. —И что? — с горькой усмешкой спросила Нэнси. — Мы покажем ее Хопперу? «Смотрите, шериф, наш босс — телохранилище столетнего маньяка!» Он просто отберет ее и посадит нас за решетку за клевету. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и слушали, как за стенами амбара воет ветер. У них не было плана. Не было надежды. Было только знание, которое стало их смертным приговором. — Он придет за нами, — тихо проговорила Робин. — Не сегодня, так завтра. Он вычислит нас. Он знает все наши привычки, все наши укрытия. — Тогда мы должны исчезнуть, — так же тихо ответила Нэнси. — Прямо сейчас. Взять машину и уехать. — И оставить его здесь? Чтобы он продолжал? Чтобы он нашел миссис Шоу? Или кого-то еще? — А что мы можем сделать, Робин? — в голосе Нэнси впервые прозвучала настоящая, беспомощная ярость. — Мы — дети! У нас нет оружия, нет власти, нет союзников! Мы знаем правду, и эта правда убьет нас! Робин замолчала. Она смотрела в темноту, и перед ее глазами стояло лицо Дэвиса — нет, Кроу — с той ужасной, спокойной улыбкой. Он не просто убивал. Он коллекционировал. Он вплетал свои жертвы в свой бесконечный, уродливый гобелен. И вдруг, как вспышка молнии в кромешной тьме, к ней пришла мысль. Безумная. Отчаянная. Почти невозможная. — А что, если... — она медленно начала, — ...мы не будем бороться с ним в его игре? Что, если мы поменяем правила? Нэнси повернулась к ней, в темноте было видно лишь смутные очертания ее лица. — Что ты имеешь в виду? — Он «Портной», да? — голос Робин набирал силу, по мере того как идея обретала форму. — Он шьет свою историю. Вырезает куски, которые ему не нравятся. А что, если... мы не дадим ему это сделать? Что, если мы испортим его ткань? Не убежим, а... останемся. Но станем неподходящими кусочками. Такими, которые он не сможет вшить. Такими, которые все испортят. — Как? — скептически спросила Нэнси. — Мы расскажем всем, — выпалила Робин. — Не полиции. Не газетам. Всем. Мы пойдем в школу. В кафе. В магазин. И мы будем рассказывать нашу историю. Про «Портного». Про Дэвиса. Мы будем кричать об этом на каждом углу. Нэнси замерла. — Нас примут за сумасшедших. — Возможно. Но слухи поползут. Сомнения поселятся. Он... он живет в тени, Нэнси. В тишине. В секретах. А что, если мы лишим его этой тени? Что, если мы осветим его уродство для всех? Он не сможет убить всех в Хокинсе. Не сможет заставить всех молчать. Его сила — в нашей тишине. Так давайте же ее нарушим. В темноте амбара воцарилась тишина. Идея была безумной. Она была рискованной. Она почти наверняка вела к гибели. Но она была единственной, что у них оставалось. Нэнси медленно выдохнула. — Публичное самоубийство, — произнесла она. Но в ее голосе уже не было отчаяния. Был интерес. Почти восхищение. — Мы станем гвоздем в его гроб. Или в наш собственный. — Вместе, — повторила Робин свое кредо. Она почувствовала, как Нэнси улыбается в темноте. — Ладно. — Ее пальцы нашли руку Робин и сжали ее. — Тогда начнем с самого шумного места. Со школы. Завтра.

***

Рассвет они встретили, дрожа от холода и нервного истощения в старом амбаре. Их план, родившийся из отчаяния, при свете дня казался еще более безумным. Но отступать было некуда. Первым делом они осторожно пробрались к дому Робин. К их удивлению, все было спокойно. Ни засады, ни признаков взлома. Это было неестественно. Пугающе. Быстро собравшись, они взяли самое необходимое: теплую одежду, деньги, украденную пленку и дубликаты своих записей, которые Робин предусмотрительно спрятала под половицей. Они не собирались возвращаться. — Он дает нам фору, — мрачно констатировала Нэнси, глядя на пустынную улицу из окна. — Ему нравится игра. Ощущение контроля. — Тогда пора его контролировать лишить, — ответила Робин, застегивая свою верную джинсовую куртку. Она чувствовала себя в ней сильнее, как в доспехах. Они приехали в школу до начала занятий и устроились на скамейке у главного входа, откуда был виден весь школьный двор. Их сердца бешено колотились, но лица они старались сохранять невозмутимыми. Когда двор начал заполняться учениками, они пошли в атаку. Они не кричали. Не размахивали руками. Они просто подходили к группам студентов — к спортсменам, к ботаникам, к тем, кто всегда их игнорировал, — и спокойно, методично излагали свою историю. Про Крисси. Про миссис Холлиуэлл. Про гроссбух. Про «Портного». И наконец, про Тома Дэвиса. Реакция была именно такой, какой они ожидали. — Вы что, обкурились? — фыркнул один из баскетболистов. — Дэвис? Серьезно? Этот зануда? — засмеялась чирлидерша. — Отстаньте, чудачки, — буркнул кто-то из толпы. Их слушали с недоверием, со смехом, с раздражением. Но... слушали. И в некоторых глазах, особенно среди тех, кого самих травили или игнорировали, они видели проблеск интереса. Сомнения. Затем появился Джейсон Кавер. Он подошел к ним, его лицо было искажено гневом. — Вы совсем рехнулись, Уилер? — его голос дрожал. — Вы теперь и моего дядю Тома в маньяки записали? Вы знаете, что за клевету можно засудить? Дядя. Слово повисло в воздухе, обретая зловещий новый смысл. Родственные связи. Еще одна ниточка в паутине. — Это не клевета, Джейсон, — холодно парировала Нэнси. — Это правда. Спроси его. Спроси, где он был прошлой ночью. — Он был дома! С семьей! — взорвался Джейсон. — А мы видели его на Черч-стрит, — вступила Робин. — Он пришел убивать миссис Шоу. У нас есть доказательства. Джейсон смотрел на них с таким смятением и ненавистью, что стало ясно — он не верил ни единому слову, но зерно было брошено. И оно прорастет в виде сомнений, вопросов за семейным ужином. Их выгнали из школы под смех и улюлюканье. Но они не сдавались. Они пошли в закусочную, где собирались старшеклассники после уроков. Они пошли в видеопрокат. Они говорили с кассиршами, с официантками, со всеми, кто готов был слушать. Слухи, как и предполагала Робин, поползли. Они были ядовитыми, обрастали нелепыми подробностями, но они расползались. Хокинс начинал шептаться. К вечеру они были морально и физически разбиты. Их осмеяли, унизили, назвали сумасшедшими. Но они сделали это. Они нарушили тишину. Они сидели в своей машине на пустынной парковке у супермаркета, пили газировку и молча смотрели на закат. — Ничего не изменилось, — устало проговорила Нэнси. — Они не верят. — Еще нет, — возразила Робин. — Но они уже не могут просто забыть. Имя Дэвиса теперь связано с этим безумием. Ему придется реагировать. И он отреагировал. Когда они собирались уезжать, к машине подкатил знакомый редакционный фургон. Из него вышел не Том Дэвис. Вышел Стив Харрингтон. Лицо его было серьезным. — Нэнси, — он подошел к ее окну. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. — Все, что ты хочешь сказать, можно сказать при Робин, — отрезала Нэнси. Стив поморщился, но кивнул. — Ладно. Слушайте... то, что вы сегодня устроили... это просто самоубийство. Дэвис может подать на вас в суд. И... — он понизил голос, — ...я думаю, вам стоит уехать. Ненадолго. Пока все не утихнет. — Это он тебя послал? — спросила Робин. — Передать угрозу? — Нет! — Стив взглянул на нее с раздражением. — Я сам. Я... я беспокоюсь о вас. Обеих. Вы лезете не в свое дело. Вы не понимаете, с чем связываетесь. — А ты понимаешь? — пристально посмотрела на него Нэнси. Стив замялся. Он оглянулся через плечо, словно боясь, что его подслушают. — Я... я слышал кое-какие разговоры. Дэвис... он не тот, кем кажется. У него... связи. Нехорошие. И если он решит, что вы — проблема... — он не договорил, но смысл был ясен. — Спасибо за предупреждение, Стив, — сказала Нэнси без тени благодарности. — Мы его учтем. Он постоял еще мгновение, явно желая сказать что-то еще, но в итоге развернулся и ушел. — Связи, — повторила Робин, когда фургон уехал. — Интересно, какие именно. Они поехали к Нэнси домой. Им нужен был план на ночь. Оставаться в доме Робин было опасно. Дом Уилеров казался более надежным убежищем — с родителями, с братом. Но когда они подъехали, их ждал сюрприз. На подъездной аллее стоял патрульный автомобиль шерифа. А на крыльце, под светом фонаря, стоял сам Хоппер, разговаривая с отцом Нэнси. Сердце Робин упало. Он пришел за ними. Они уже собирались дать задний ход, когда Хоппер заметил их. Он что-то сказал мистеру Уилеру и направился к их машине. — Привет, девочки, — его голос был усталым, но не злым. — Выйдете на минутку? Они переглянулись. Бежать было бесполезно. Они вышли. — Я слышал, вы сегодня устроили в городе небольшой переполох, — начал Хоппер, зажигая сигарету. — Мы говорили правду, — бросила вызов Нэнси. — Правду? — Хоппер фыркнул. — Вы посеяли панику. Обвинили уважаемого человека в... в чем именно? В том, что он столетний маньяк-оборотень? — Вы знаете, что это не так, — тихо сказала Робин. — Вы знаете про «Портного». Вы пытались нас остановить. Хоппер посмотрел на нее, и в его глазах что-то дрогнуло. Не гнев. Сожаление? — Слушайте, — он понизил голос. — Есть вещи... которые лучше не трогать. Ради вашего же блага. Том Дэвис... он не тот человек, с которым стоит ссориться. У него длинные руки. И он не прощает тех, кто лезет в его дела. — Так вы ему потворствуете? — в голосе Нэнси прозвучало отвращение. — Я поддерживаю порядок в своем городе! — голос Хоппера набрал громкости, но он тут же осекся и снова понизил его. — Порядок, понимаете? А вы этот порядок нарушаете. Играете с огнем. И сгорите. Я не смогу вас защитить, если вы продолжите. — Значит, вы не будете ему мешать, — подвела итог Робин. Хоппер затянулся, его лицо в свете фонаря выглядело старым и изможденным. — Я делаю то, что могу. В рамках... системы. А вы вышли за эти рамки. Мой совет — вернитесь в них. Займитесь своими делами. Забудьте про Дэвиса. Про лечебницу. Про все это. Он развернулся и пошел к своей машине, оставив их стоять на подъездной аллее с чувством полнейшей опустошенности. Официальная власть не просто отказала им в помощи. Она встала на сторону монстра. Ради «порядка». Они вошли в дом. Мистер Уилер встретил их суровым взглядом. — Надеюсь, вы вняли словам шерифа, — сказал он. — Ваши... выходки... бросают тень на нашу семью, Нэнси. Пора прекратить это дурачество. Нэнси ничего не ответила. Она просто прошла наверх, в свою комнату, и Робин последовала за ней. Дверь закрылась. Они были в ловушке. В ловушке в собственном доме, в городе, где каждый институт, каждая структура власти была либо обманута, либо куплена, либо запугана их врагом. Они сидели на кровати Нэнси, и тишина между ними была тяжелее свинца. — У нас нет никого, — прошептала Нэнси, глядя в пустоту. — Абсолютно никого. Робин взяла ее руку. Она тоже не знала, что сказать. Все слова надежды казались пустыми и лживыми. И тогда в окно что-то стукнуло. Сначала тихо. Потом громче. Они вздрогнули и подошли к окну. Осторожно раздвинув занавеску, они выглянули. Внизу, в саду, стояла фигура в темном капюшоне. Не Дэвис. Кто-то более низкий и худой. Фигура подняла голову, и свет луны выхватил из темноты лицо. Это был Эдди Мансон.

***

Эдди Мансон. Последний человек, от которого они ожидали чего-либо, кроме очередной порции сарказма или паники. Он стоял внизу, поманив их пальцем, его лицо было бледным и напряженным. Нэнси и Робин переглянулись. Рисковать или нет? Но что они теряли? Они открыли окно. — Что тебе нужно, Эдди? — прошептала Нэнси. — Вам нужно убираться отсюда. Сейчас же, — его шепот был сдавленным и срочным. — Он знает, что вы здесь. И он не будет ждать. — Кто? Дэвис? — спросила Робин. — Не только он, — Эдди нервно оглянулся. — У него есть... помощники. Те, кто знает. И те, кто боится. Хоппер, может, и не плохой парень, но он связан по рукам и ногам. А другие... не такие щепетильные. — Почему ты нам это говоришь? — Нэнси пристально смотрела на него сквозь темноту. Эдди на мгновение замялся, его лицо исказилось гримасой. — Я кое-кому пообещал отдать вам кое-что. И потому что этот город... он как большая, гниющая тыква. Снаружи — улыбка для туристов, а внутри — все сгнило. И мне надоело притворяться, что я не чувствую запаха. Он сунул руку в карман и бросил что-то маленькое и блестящее в окно. Робин поймала. Это был ключ. — Гараж, где мы репетируем, — быстро проговорил Эдди. — Там есть подвал. Замаскированный люк под старым ковром. Там можно спрятаться. Ненадолго. Пока не решите, что делать дальше. — Почему ты нам помогаешь? — снова спросила Робин, сжимая ключ в ладони. — Я не помогаю. Я... отдаю долг, — он снова оглянулся. — Теперь валите! И не включайте свет. Идите через задний двор, через забор. Улицы небезопасны. Не дожидаясь ответа, он растворился в тени, как призрак. Они стояли у окна, не в силах пошевелиться. Ключ жгло ладонь Робин. Это была не помощь. Это была отсрочка. Но даже отсрочка была даром. — Собирайся, — тихо сказала Нэнси. Ее голос был твердым. Решение принято. Они насколько упаковали рюкзаки — еду, воду, деньги, записи, пленку. Нэнси, движимая каким-то внезапным импульсом, открыла шкаф отца и вытащила длинный, тяжелый чехол. Она расстегнула его. Внутри лежал старый, но ухоженный дробовик. — Дядя научил меня, — повторила она, проверяя затвор. Звук был твердым, металлическим. Звук решимости. — На всякий случай. Робин сглотнула. Вид оружия делал все по-настояшему. Окончательно и бесповоротно. Они выскользнули из окна, как воры, и проползли через спящий сад. Забор, темная аллея, безлюдные задворки Хокинса. Каждый шорох заставлял их замирать, каждый свет фар вдали — прижиматься к стенам. Гараж Эдди был таким же, каким они его помнили. Темным, пропахшим маслом и пылью. Они заперли дверь изнутри и отодвинули заляпанный краской ковер. Под ним был люк. Спуск в подвал был похож на погружение в могилу. Воздух был спертым и холодным. Робин щелкнула фонариком. Помещение было крошечным, заваленным старыми ящиками с инструментами и барабанными установками. Но здесь было безопасно. На время. Они сидели на ящиках, прижавшись друг к другу для тепла, и слушали далекие звуки ночного города. Их мир сузился до этих четырех стен. До них двоих. — Что теперь? — прошептала Робин. — Мы не можем сидеть здесь вечно. — Теперь мы думаем, — ответила Нэнси. Она смотрела на дробовик, прислоненный к стене. — Мы знаем его имя. Мы знаем его лицо. У нас есть пленка. Но этого недостаточно. Нам нужно... поймать его с поличным. Заставить его признаться. Сделать так, чтобы его уже невозможно было игнорировать. — Как? Он не дурак. После прошлой ночи он будет осторожен. — Значит, нам нужно найти то, что он не сможет проигнорировать, — Нэнси подняла на Робин взгляд, и в ее глазах горел знакомый огонь. — Его сокровище. Его коллекцию. Робин поняла. — Трофеи. Вещи, которые он забрал у жертв. Фредди-Лис Крисси... и все остальное. — Именно. Если мы найдем его... логово. Его мастерскую. Где он хранит все это... у нас будет неопровержимое доказательство. Связь между всеми жертвами. И с ним. — Но где его искать? — Робин развела руками. — Это может быть где угодно. — Не где угодно, — Нэнси покачала головой. — Он любит симметрию. Ритуал. Его логово должно быть... значимым местом. Связанным с его началом. С Себастьяном Кроу. — Лечебница сгорела, — напомнила Робин. — Но земля осталась. И... — Нэнси замолчала, ее брови сдвинулись. — «Он в тени маленьких часов». Мы подумали про магазин Грейема. Но что, если речь не о магазине? Что, если речь о... самих часах? Одиноких. Заброшенных. Робин почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. — Часовня. На территории старой лечебницы. Там была небольшая часовня для пациентов. И на ней... были часы. Маленькие, медные. Они переглянулись. Это было слишком идеально, чтобы быть случайностью. — Заброшенная часовня на месте старого пожара, — прошептала Нэнси. — Его святилище. План был безумным. Вернуться на самое логово зверя. Но другого выхода не было. Они дождались рассвета. Следующая ночь должна была стать решающей. Они провели день в подвале, планируя каждый шаг. У них был дробовик. У них был фонарик. У них была пленка с фотографией Дэвиса. И у них было друг друга. Когда стемнело, они снова вышли в ночь. На этот раз они не бежали. Они шли с холодной, сосредоточенной целью. Территория старой лечебницы Святой Марии была огорожена ржавым забором с предупреждающими табличками. Главное здание давно снесли, но часовня, стоявшая в отдалении, уцелела. Она была похожа на почерневший от времени и печали зуб, впившийся в небо. Они перелезли через забор и подошли к ней. Дверь была заколочена, но одна из досок отходила. Они проскользнули внутрь. Воздух был мертвым. Пахло плесенью, пеплом и чем-то еще... сладковатым и тошнотворным. Старым горем. Они включили фонарики. Часовня была пуста. Гниющие скамьи, обвалившаяся кафедра. И в глубине, за алтарем, они увидели это. Стена была не просто стеной. Она была... исписана. Не граффити. Это были аккуратные, почти каллиграфические колонки имен. Дат. И напротив каждого имени — приколотая булавкой или приклеенная маленькая вещица. Потертый плюшевый заяц. Ломтик засохшего пирога в целлофане. Пожелтевшее письмо. Сломанные очки. Дешевое кольцо. Это была стена его трофеев. Его музей. Доказательство его долгой, чудовищной работы. И в центре стены, на небольшом выступе, лежала толстая, кожаная папка. Нэнси открыла ее. Внутри были не фотографии. Это были... зарисовки. Эскизы. Наброски лиц, зданий, событий. И подписи. «Гордон Хэмилтон. Костюм №1. 1970-1985». «Том Дэвис. Костюм №2. 1985-...» И последний, еще незавершенный эскиз. На нем были они. Нэнси и Робин. А подпись гласила: «Помеха. Требуется коррекция». Робин почувствовала, как ее тошнит. Они были не просто жертвами. Они были браком в его работе. Пятном на его полотне. — У нас есть это, — прошептала Нэнси, ее лицо в свете фонаря было торжествующим и ужаснутым одновременно. — Теперь у нас есть все. И тогда снаружи, в тишине ночи, раздался скрип тормозов. Они замерли, прислушиваясь. Шаги. Не один человек. Несколько. Дверь часовни с грохотом отлетела от петель, не выдержав удара. В проеме, освещенный фарами машины, стоял Том Дэвис. Но его лицо... оно было искажено такой первобытной, нечеловеческой яростью, что было страшно смотреть. А за его спиной стояли двое мужчин в униформе охранников. И шериф Хоппер. Его лицо было бледным и несчастным, но он был здесь. С ним. — Кажется, вы нашли мой личный кабинет, девочки, — голос Дэвиса был шепотом, но он резал слух, как стекло. — И, боюсь, я не могу позволить вам уйти с экскурсионными буклетами.