У нас нет ничего запрещенного

Домовладелец все ещё не знал, что произошло с Соседом. Дом, очевидно — сгорел, ни дочь мужчины, ни он сам не пришли. Первое о чем подумал Домовладелец — «Умерли втроём. Мать, отец, дочь». Он не знал, завидовать или жалеть — умирать с кем-то вместе, наверное, сближает. В любом случае, мужчине хотелось, чтобы они все трое объявились на пороге его дома. Зашли. С Соседом — совместно напьются, с Дочкой — порисуют, или ещё что. У Домовладельца уже шестая ночь проходила, но никто, разумеется, не пришел. Это больше всего вгоняло его в уныние: надеяться на что-то, зная, что в этом нет смысла, и всё равно страдать из-за того, что всё не так. Домовладелец сидел за столом. Мужик из паба давно спал, с ним побеседовать не вышло. Банка пива обеспечивала хозяину дома немного комфорта — Сосед пил на этом же месте. Мужчина всё запомнил: ладони, обхватывающие дешёвый алкоголь, доброжелательная улыбка на лице, понимающее «Я знаю, ты сторонишься людей», ласковое «Давно не виделись». У Домовладельца текут слёзы — похоже, пиво пить придется солёным. Он выдыхает сбивающийся воздух, заменяет тот на жидкость из банки, вздыхает опять и встаёт внезапно. Нужно было уйти — из этой душной кухни, из этого района, города всецело. Домовладелец не выдерживает — каждый квадратный метр напоминает ему о бывшем друге, и он еле справляется с тем, чтобы не зарыдать, словно маленький ребенок. Голова опускается лицом на стол. Он выглядит так жалко, что даже Бледный маньяк не захочет его убивать. Насмехаться бы над ним, да и только. Домовладельца распирает от ощущения пустоты. Рука инстинктивно тянется приобнять Соседа — давняя привычка. Пытается цепляться за жизнь, за человека, за того, кто научил его любить. Бледный был прав как никто другой — Домовладелец ведь правда цепляется, боится, надеется. Знает, что глупо, но выживать больше никак не выходит, и единственное, что греет его по вечерам — сны с Соседом. «Жив» — надеется молча. «Всё ещё человеком остался» — себя убеждает. Но Домовладелец знает — Сосед не способен быть бесчеловечным. У него в душе слишком много любви и заботы, слишком много волнения и, возможно, алкоголя. Слишком много всего, но Домовладельцу и этого не хватает — будь друг здесь, упивался бы его присутствием, обнимал за прочные плечи, по-отцовски обращался с Дочкой соседа, словно со своей. Домовладельцу страшно было такое думать, верующие корни передались и ему, и он промолвил бесстрастно: «Господи, спаси». За такое люди исповедуются, за такое в грехах признаются, а он мучается в одиночку. Его бы покарали. У Соседа были жена с ребёнком, у Соседа семья счастливая, с которой вместе гибнуть не страшно. Домовладельцу боязно — открывает глаза. Мужик из паба не спит: сгибается, чтобы пройти на кухню, отворяет холодильник и бесстыдно берёт чужое пиво. Домовладельца удивляет собственное отсутствие протеста — пререкаться с мужчиной сил не было, и как упокоенный, он следил за человеком с обостренным чувством справедливости. Мужик из паба ему Соседа напоминает, и справляться умеет только так: заменять одного временного человека на другого, болеть к нему лаской и становиться бесцельными осколками стекла, которые собирают раз в много лет те, кому заняться нечем. Домовладелец надеется, что Мужик из паба вечен. И надеется, что занятий у него много.