Метка без согласия. [сынбины]

***

Сынмин привыкает ходить с пластырем повсюду. После крайне неприятного разговора с родителями, менеджером и несколькими боссами компании, и после тщательной проверки у психолога на предмет, не скрывает ли он случаем изнасилование, его пощадили, оставили в группе и нацепили пластырь. Теперь он должен не снимать его нигде, кроме общаги и дома родителей, ни в коем случае не показывать стилистам и гримерам, а на любые вопросы вежливо отвечать, что он просто заботится об окружающей обстановке и хочет сделать среду, в которой находится, более безопасной. За несколько недель такого хождения и появлений на паре шоу, особо злобных и массовых комментариев не появилось. Хотя комментарии, что Сынмин слишком много о себе мнит, раз считает, что его сущность альфы может кого-то сильно тревожить, появились сразу же, как только он вышел на публику с пластырем. Хенджин со вздохом пошел покупать Чану обед. В целом, было терпимо. Кроме того, что теперь любой взгляд, кивок или жест со стороны Чанбина вызывал у Сынмина искры по всему телу. Сынмину не надо было стоять рядом с ним, чтобы чувствовать интерес и напряжение Чанбина, а также самому изнывать от желания зарыться ему в шею. Или подставить свою, чтобы ее хорошенько вылизали. Было странно. У Сынмина никогда не было проблем с тем, чтобы удержать член в штанах, но теперь его гормоны игриво подсовывали ему утренние стояки, вечерние стояки и просто рандомные стояки, если Чанбин случайно подышал рядом. Терпеть это становилось все невыносимей, и Сынмин вдруг осознал, что терпеть и держаться от Чанбина подальше он и не особо желает. — У меня на тебя стоит, — слишком низко прогудел Сынмин, вталкивая Чанбина в его собственную комнату, после того как внезапно завалился к ним в общагу. — Но… Чанбин не успевает ничего ответить, потому что Сынмин целует его. Целует долго, со вкусом, оглаживая и притираясь всем телом. И пока Чанбин ничего не соображает и не может ничего сказать, Сынмин сдирает пластырь и недовольно тыкает пальцем в собственную шею. — Моя метка саднит, чешется, а иногда просто горит. — Прошло несколько недель, уже все давно должно было зажить. Да она даже выглядит так, как будто давно зажила! Чанбин пытается пятиться от него, но Сынмин неумолим. — Вылижи меня. Сейчас же. Чанбин не то чтобы бегает от него, но явно старается держаться на расстоянии, когда Сынмин пытается с ним контактировать физически. Поболтать — сколько душе угодно, обнять — можно, только аккуратно, прижаться — Ким Сынмин, я тут главный рэпер, продюсер, душа группы, у меня полно дел. Сынмин начинает чувствовать натуральную злость от чужих попыток свалить в закат. А еще азарт и желание преследовать, поймать и завалить на ближайшую горизонтальную плоскость. Сынмин с восторгом осознает, что его инстинкты никуда не делись и несмотря на кашу в голове, он все еще остается альфой. И хочет Чанбина как альфа. А тот продолжает нудеть. — Сынмин-а, мы опять наделаем глупостей. Чанбин говорит это почти шепотом, слишком явно сглатывает скопившуюся слюну, а воздух просто пропитывается его феромонами. — Все глупости мы уже сделали, теперь остаются только приятности. Сынмин подходит ближе и подставляет шею. Альфы так не делают. Даже с омегами. Но Сынмин вытягивает открытую шею с отпечатком страсти Чанбина и доверчиво ждет. А Чанбин стонет, трясет головой и внезапно падает перед Сынмином на колени. — Ты чего? — обалдело спрашивает Сынмин, тут же теряясь и совершенно не понимая, что делать с альфой, стоящим перед ним на коленях. Чанбин же не собирается… — Твоя блядская шея заставляет меня хотеть вцепиться в тебя еще раз. Лучше я займусь чем-то более безопасным. В понимании Чанбина засунуть чужой член себе в рот более безопасно. Сынмин в восхищении. — Ты уже пришел сюда со стояком, что ли? — Чанбин удивленно на него смотрит снизу вверх, тыкая пальцем в слишком явную выпуклость. — А ты думал, я шутки шучу? Сделай уже что-нибудь, бога ради, я сейчас взорвусь. Чанбин тянет вниз его одежду, какое-то время рассматривает его ровный длинный член, а потом вжимается носом в пах, расслабленно вдыхая запах. И тут Сынмин начинает беспокоиться. — Ты точно нормально себя чувствуешь, когда так делаешь? — Здесь запах все равно слабее, чем на шее, — сдавленно отвечает Чанбин, — и уж точно слабее, чем здесь же у омег, так что да, я в порядке. Член Сынмина откровенно влажный, из него выделяется смазка, и как раз именно она содержит феромоны и может стать причиной раздражения другого альфы, но Чанбин продолжает спокойно тереться об него, а потом обхватывает головку губами. Сынмин выдыхает и начинает пятиться назад. Ноги его совсем не держат, поэтому он под удивленный возглас Чанбина ковыляет до кровати и валится на спину. — У меня от тебя ноги трясутся, как будто я танцевал с Хенджином несколько часов подряд. Извини, пожалуйста. — Можно мне продолжить? Чанбин аккуратно подбирается к нему, разводя ноги в стороны и устраиваясь между ними. То, что они еще в сознании и не накинулись друг на друга, с одной стороны странно, а с другой — Сынмин рад, потому что он хочет оставить себе эти воспоминания, зная, что в прошлый раз похоть так одурманила мозг, что он помнит все слишком смутно. — Пожалуйста, — тянет Сынмин, призывно выгибаясь. Он знает, что он в уязвимой позиции, и что альфы себя так не ведут, но ему все равно. Ему нравится раскрываться перед Чанбином, нравится, как его руки лежат на бедрах, разводя их в стороны сильнее, нравится, как чужой взгляд ласкает его тело, когда он потягивается. Он полностью доверяет Чанбину. Метка заставляет его чувствовать Чанбина, и ему нравится, как страсть дурманит мозг его альфы. Чанбин — его альфа. И его альфа собирается ублажить его ртом, что тоже нихрена для альф не типично, потому что минет — удел омег. Так исторически сложилось. Сынмин так чертовски рад, что им обоим плевать на традиции. Чанбин вновь касается его губами. В этот раз его движения более легкие и ненавязчивые, он проводит губами по головке, потом кончиком языка надавливает на уретру, слабо дует. Член Сынмина дергается, и он стонет, нетерпеливо ерзая на кровати, но старается удержать себя от того, чтобы толкнуться вверх. Он должен ждать и довериться Чанбину. Чанбин же улыбается ему и обхватывает его член пальцами. — Тебе это нравится, Сынмин-а? Сколько раз тебе сосали до этого? — Мне плевать, все это не считается, — Сынмин дрожит под его руками и извивается. — Как это не считается? Расскажи, какими они были? — Да плевать, Бин! Я хочу тебя и не хочу слышать о других. Он поднимается на локтях и смотрит разъяренно, чувствуя, как собственный запах становится густым и давящим. Чанбин смотрит ему прямо в глаза, не переставая двигать рукой, и опускается ртом на его член и пропускает его глубже. Двигает головой вверх-вниз, жадно облизывает головку и насаживается вновь. Он сосет ему, активно двигая головой, помогая себе одной рукой, а второй мягко сминая мошонку. Сынмин рычит и стонет, дерет ногтями одеяло и радуется, что не умеет выпускать когти. У Чанбина нет рвотного рефлекса, это Сынмин понимает, когда Чанбин берет его совсем глубоко и член упирается в заднюю стенку горла. И Сынмин стонет до крика, воет на одной ноте и думает, что сойдет с ума вот прям сейчас, а Чанбин вдруг отстраняется, вытирая тянущуюся слюну, разглядывает его, посмеиваясь и игриво спрашивает: — Хочешь руководить? От этого вопроса Сынмину становится только хуже, все его внутренности сводит судорогой, и он на полном серьезе думает, что сможет кончить, просто глядя на другого альфу. И все же ему приходится взять себя в руки, чтобы тихо выдохнуть: — Не боишься, что я потеряю контроль? Сынмину чертовски хочется толкаться в горло Чанбина самостоятельно, но он не хочет нанести травму, так что замерев, выжидает ответ. Чанбин фыркает: — В конце концов, я все равно сильнее тебя, если что просто оттолкну тебя, если что-то пойдет не так. — Хорошо, ладно. Только вот… я не могу стоять на ногах, — шепчет Сынмин, улыбаясь, и краснеет, видя, как довольно скалится в ответ Чанбин, как он разглядывает его тело, раскинувшееся на кровати, и довольно урчит. Чанбин запрыгивает к нему на кровать, ложится и поворачивает голову набок. — Встань на колени, держись за спинку кровати и толкайся. Звучит так горячо, что Сынмину приходится застонать и сжать себя до боли, пытаясь сохранить самообладание еще на немного. Сынмин следует совету Чанбина, встает на колени, поддерживает его голову за затылок и аккуратно входит. В нем влажно, горячо и чертовски хорошо. Сынмин медленно двигается в нем, входя на всю длину и выходя почти полностью, оставляя только головку, которую Чанбин послушно облизывает и посасывает каждый раз. Все происходит очень медленно, чувственно, и Сынмин стонет, просто не прекращая, а когда в очередной раз выходит, то слышит низкое опасное: — Трахни меня уже. Сынмин издает глухой угрожающий рык, ощущая как собственные феромоны становятся давящими, тяжелыми, густо наполняя комнату и делая дыхание прерывистым. Сынмин запрокидывает голову назад, пытаясь дышать этой взрывоопасной смесью их доминантных запахов, а потом остро смотрит Чанбину прямо в глаза и начинает толкаться в его горло, загоняя член по самые яйца, заставляя Чанбина давиться и пускать слюну и лишнюю смазку. Тело Сынмина горит огнем, горло Чанбина узкое и горячее, и он позволяет использовать себя, покорно закрывая глаза и лишь легонько гладя Сынмина по бедру. Сынмин натягивает его на себя до упора, хватает за волосы и держит, кончая, чувствуя, как горло Чанбина сокращается от спазмов, а сам он извивается, пытаясь уйти от контакта. Но Сынмин не отпускает и держит, пока оргазм не перестает сотрясать тело, отзываясь лишь остаточными вспышками. Он выходит из Чанбина, а тот задыхается и хрипит, падая лицом в кровать, сдавленно стонет и кашляет. Сынмин хватает его за подбородок и поворачивает к себе. Чанбин тяжело дышит, захлебываясь, едва глотает воздух, его глаза покраснели и слезятся, губы припухли от растяжения, и весь его рот и подбородок испачканы в слюне, смазке и сперме. — Красивый, — урчит довольно Сынмин, слизывая остатки беспорядка. Он тянется рукой к паху Чанбина, но находит лишь липкое белье и опадающий член. Чанбин краснеет под его хищным внимательным взглядом. — Ну что уставился? Кончил я, да! Сынмин урчит еще громче, потираясь носом о лицо, а потом и о шею Чанбина, прихватывает губами запаховую железу и валит их обоих на кровать, чтобы долго целовать Чанбина, переплетаясь с ним ногами и руками. Сынмин чувствует себя счастливым, а еще теперь ощущает, что теперь Чанбин пахнет им тоже. — Пахнешь мной, — тут же вслух довольно комментирует он. — Еще бы, — фыркает Чанбин, но вдруг его лицо становится серьезным, а запах меняется, — Сынмин, у меня есть вопрос. Для меня он серьезный. — Ммм? — Сынмин заторможенно моргает, не понимая, что успело случиться за эту секунду, пока они просто лежали. — У твоих поползновений на меня, кроме метки, есть хоть одна причина? Сынмин пораженно замирает, чувствуя себя так, будто его ударили по голове чем-то тяжелым. Мысли, и без того разрозненные, будто затянутые дымкой, теперь мечутся в голове, и Сынмин ощущает нечто сродни подступающей панике. А эмоции и нервозность Чанбина только подстегивают его страх. — Я сделал что-то не так? Был слишком груб? — Сынмин пытается коснуться Чанбина, осторожно погладить, чтобы показать свое сожаление и покорность. Стоило догадаться, что Чанбин, будучи обычным альфой, вряд ли будет в восторге, что его дерут как течную омегу. Сынмин вдруг понимает, что был бы готов позволить сделать это с собой, но, видимо, Чанбин от подобного в восторге не остался. — Мне жаль, Бин, я… — Стой, — Чанбин качает головой и его запах остается обеспокоенным и как будто еще более печальным, — пока ты не успел загнаться — все нормально, я не хрустальный, мне такое, как ты мог заметить, вполне зашло. Я не об этом. Я спросил о метке и твоем повысившемся либидо. Дело только в ней? Я хочу, чтобы ты был честен. Сынмин растерянно моргает. — Я не понимаю, Бин. Я делаю что-то неправильно? — Ты правда не понимаешь, что я имею в виду? — Чанбин смотрит на него очень внимательно, и Сынмин видит-чувствует это в нем. Отчаяние. Глубокая печаль. Чувство одиночества. Сынмин понятия не имеет, откуда все это взялось, но он оплетает Чанбина собой и заполошно шепчет: — Ты не одинок, не одинок. Я же с тобой. Я всегда рядом с тобой, всегда был. — Это я всегда был рядом с тобой, Сынмин. Я ходил хвостиком. — Что мне сделать? Что мне нужно сказать? Сынмин рассматривает его лицо, ловя каждое движение, каждый взмах ресниц, каждую искорку в глазах. Но почему они гаснут? — Если бы я тебя не укусил, был бы хоть один шанс, что мы оказались бы сегодня в моей постели? Стал бы ты так на меня смотреть, как смотришь теперь постоянно? С вожделением, со страстью? Раньше ведь этого не было. Совсем. И Сынмин понимает, о чем он. А еще понимает, что если не подберет нужных слов, то в запахе Чанбина навсегда поселится горечь. И смирение. А потом вдруг понимает, что если начнет подбирать слова, то Чанбин это прочухает, и катастрофа все равно случится. И лучше сказать правду. Но сначала ее нужно найти и для себя тоже. — Бин, то, что я скажу, может звучать глупо, наивно, по-детски или, наоборот, слишком цинично и логично. Постарайся меня выслушать и по возможности понять. Я не знаю, что было бы, если бы ты меня не укусил. Я даже не могу этого предположить, потому что о том, что альфы меня возбуждают, я не знал, пока ты меня не ткнул в это носом. Может быть, где-то в глубине души я предполагал, что такое возможно, но мне было все равно, я не думал об этом днями и ночами, вообще никак не рефлексировал на этот счет. Я не думал об альфах, моя голова была занята исключительно тем, как бы выжить в мире, где у какой-нибудь омеги в радиусе метра обязательно случается течка, и она считает своим долгом забыть принять таблетки. И я не знаю, как бы отреагировал на другого альфу. В тот же день Феликс крутился у меня под носом, и он был очень приятен, но не возбуждал. — К тому моменту у тебя уже была метка. — Вот именно! Я не знаю, что бы было без нее, и теперь уже не узнаю никогда. Зато теперь я чувствую тебя. Твое настроение, твои желания. Я как, прости за сравнение, помеченная омега, зеркалю желания своего альфы. Я веду себя так активно, потому что нон-стопом чувствую тебя даже на расстоянии, а когда ты рядом, мой гормональный фон просто взрывается от счастья. И я не могу с уверенностью сказать, что это — моя личная реакция, реакция моего внутреннего альфы или просто зеркальная реакция от тебя. Понимаешь, о чем я? Я веду себя так, как чувствую, и мне, честно говоря, все равно, почему так. Мне нравится тебя хотеть. Я хочу тебя хотеть. И если то, что я сделал сейчас с тобой было слишком, и ты почувствовал себя некомфортно, или более того, ощутил себя в некоторой степени омегой, то просто знай, что я абсолютно не против поменяться ролями. У меня нет никакого отторжения от того, что ты будешь делать меня своим в постели, а не наоборот. Я не буду с тобой драться за главенство. Мой внутренний альфа уступит твоему без вопросов. — Дело не в этом, — простонал Чанбин, закрывая лицо руками. — Дело в чувствах? О которых ты спрашивал ранее и, видимо, не удовлетворился ответом. Я не знаю, что сказать тебе, чтобы ты поверил, потому что любое мое слово ты обернешь против меня. Метка уже стоит. Я уже не смогу поговорить с тобой о чувствах без нее. — Да просто скажи это! — Я люблю тебя? — Ни черта ты не любишь, — вдруг приходит в ярость Чанбин, подскакивая на месте. — Что это значит? — Откуда у тебя любовь взялась? Если бы это было правдой, ты сказал бы мне раньше, сразу. Но ты ничего не сказал и был в замешательстве. Так что не лги, там, где не надо. Просто скажи, что я хотя бы тебе нравлюсь и закончим на этом. — Какого хрена, Бин? Сынмин чувствует и зеркалит поднявшееся в Чанбине раздражение и осознает, как у него начинает зудеть кожа, и волоски встают дыбом, словно предупреждая об опасности. — Разве я не прав? Или все настолько ужасно, что даже маленькой симпатии, выходящей за рамки дружбы у тебя нет? — Ты в своем уме? Я же сказал, что хочу тебя пометить! Ты часто хочешь пометить просто друзей? — Ты так сказал из-за чувства собственничества. Чисто альфьи приколы, головой и сердцем ты этого точно не хотел бы! Чанбин орет и давит на него, и в Сынмине борются два чувства — подчиниться ему, упав на колени и склонив голову, или вцепиться в глотку и удавить Чанбина. И Сынмин, дезориентированный, едва справляющийся с собой, рвет на себе футболку, резко дергая за горловину и обнажая шею: — На, раздери мне горло, так ты избавишься от метки. Тоже вариант, кстати. Омеги от такого умирают обычно, но мы же все помним, что я ведь не омега, так что, думаю, переживу. — Ты идиот совсем? — ревет Чанбин, шарахаясь от него к стене, — я не стану тебя калечить! — А чем ты сейчас занимаешься? Ты пометил меня, Бин. Ты сделал меня своим. А теперь ругаешь и отталкиваешь, заставляя чувствовать себя никчемным, неправильным и провинившимся. Я в курсе, что по половому признаку я альфа, но мне хочется как омеге ползать у тебя в ногах и извиняться. Непонятно за что. Я люблю тебя, и я не знаю, как еще это сказать, чтобы ты поверил. Мои инстинкты и гормоны сходят с ума — я хочу и накинуться на тебя, и раздвинуть под тобой ноги, мне хочется стелиться, ласкаться и слышать, что я очень хороший мальчик. И одновременно мне хочется врезать тебе за то, что ты нихуя не думал мозгами, а сразу укусил меня, а теперь обвиняешь в том, что мы не обговорили наши чувства заранее. Это не моя вина! Ты мог бы спросить, что я чувствую до того, как вонзить в меня клыки. Ты мог укусить куда угодно, в плечо, в руку, за горло, но с другой стороны. Ты мог даже трахнуть меня, да хоть повязать, и это все не помешало бы нам потом поговорить и были бы все еще на равных. Но ты поставил чертову метку, не спросив моего чертова согласия. А теперь я скотина, что не успел признаться тебе в любви до того, как! Сынмин тяжело дышит, хватая ртом воздух и начиная понимать, что этого воздуха становится недостаточно. В голове начала грохотать одна единственная страшная мысль, от которой он отнекивался и в отсутствии которой три часа убеждал психолога. Метка без согласия. Насильно. Против воли. Сынмин почувствовал, что начинает терять точку опоры, будто проваливаясь в темноту, теряя связь с окружающей реальностью, переставая осознавать звуки. Но знакомый запах вдруг подхватил и укутал его, принося облегчение и успокоение. — Тише, тише, чаги-я, дыши со мной. Сейчас дам тебе воды. Их тела качнулись, когда Чанбин потянулся к тумбочке за стоящей там бутылочкой. Он прислонил горлышко к его губам и осторожно влил воду. Сынмин не смог нормально глотнуть и стал захлебываться. — Тише, тише. Чанбин поглаживал его по волосам, слегка массируя голову. — Попробуй еще раз. Вода холодила рот и стекала в горло. Сынмин чувствовал все как в замедленной съемке. Феромоны Чанбина клубились и скручивались вокруг него, мешая связано соображать и дурманя. Сынмин шумно втянул воздух и попытался отстраниться, побоявшись, что опять почувствует возбуждение, но Чанбин прижал его крепче к своей груди. — Не дури, я просто пытаюсь тебя успокоить. Им понадобилось много времени, чтобы прийти в себя. — Метка без согласия. Я думаю об этом день и ночь. Постоянно. В тот самый день чувства были смазаны, и мы вроде поговорили и с тобой, и с ребятами, и с компанией. Все казалось нормальным. А потом я переспал ночь, и на меня свалилось понимание. Я насильно привязал к себе человека. Неважно альфу или омегу. Я сделал это, как ты сказал, без чертова согласия. Мы можем врать, и ты можешь выгораживать меня перед другими сколько угодно, но мы с тобой знаем правду. Метка поставлена без согласия. Такое невозможно простить или исправить. Такое способна простить только любовь. Поэтому мне важно знать, что ты чувствовал ко мне до того, как я это с тобой сделал. Потому что если у тебя была хоть капля любви или симпатии, то мы можем попробовать. Если нет, то смысла прикидываться нет, надо прямо сейчас ехать к врачу, а оттуда в полицию. — Хочешь попасть в тюрьму? — фыркнул Сынмин. — Нет, но я хочу жить правильно и отвечать за свои поступки. И давай будем честны, никто меня в тюрьму не посадит, но так мы дадим тебе шанс на то, что компания публично признает, что ты стал жертвой, что ты ни в чем не виноват, что ты не вел себя распутно или что-то в этом роде, и тебе выплатят компенсацию, достаточную для того, чтобы ты мог какое-то время побыть в тени и восстановить силы, чтобы дальше жить нормально. — Компенсация — это не то, что я хочу, и уж точно не то, что мне нужно. — Но это будет публичным признанием вины. Думаю, вот это как раз было бы тебе нужно. Если ты и правда ничего не чувствуешь. Сынмин кивнул. — Я поставлю тебе метку, Бин. Конечно же, я спрошу согласия, но, чтобы ты знал — я ее все равно поставлю. Потому что — это мой способ выразить чувства. Потому что сейчас связь односторонняя, и ты меня не чувствуешь, а я хочу, чтобы ты знал, как я беспрецедентно счастлив. Я думаю о тебе, и в моей душе расцветает радость. Так было и раньше, но раньше ты был просто другом, коллегой, близким человеком, уровень близости с которым был ограничен определенными рамками, которые нам диктовали общество и наша природа. А теперь этих рамок нет. Ты стер их. Да, не спрося, но ты стер рамки, и мне больше не надо думать о том, как я выгляжу, когда кидаюсь тебе на шею, и что ты подумаешь, когда поймешь, что я пытаюсь вдохнуть твой запах. Мне больше не надо переживать, по какой причине ты уходишь со всех вечеринок вместе со мной, а не с другим, и что это вообще значит. Потому что теперь ты — мой. Теперь мы будем уходить вместе по этой причине. И мы больше не будем стоять в сторонке или тихо разъезжаться каждый в свою общагу. Мы будем уезжать вместе и трахаться до потери сознания, пока кто-нибудь из нас не попросит пощады. А мы, если помнишь, альфы, такие, как мы, пощады не просят. Значит, мы будем трахаться всю ночь, пока под утро домой не придут Минхо или Чан, не отцепят нас друг от друга и не сделают выговор. Но и это остановит нас ненадолго. Вот, что я чувствую. Предвкушение. Предвкушение жизни с тобой. — Сынмин… — Ну что? Я не знаю, что еще сказать. Твое поведение похоже на попытки обвинить влюбленного человека в том, что любовь у него возникла не с первого взгляда. Типа, да ты меня любишь, но не с того момента, с которого мне надо. Я люблю тебя сейчас, какая тебе разница, когда это началось? — Но метка… — Теперь навсегда. Сынмин погладил его по щеке. — Хватит, Бин, хватит. Или иди и сообщи менеджеру, что ты тоже собираешься носить пластырь, потому что я укушу тебя. Если не веришь моим словам, поверишь инстинктам и запаху — их ты начнешь прекрасно считывать, там обмануть не получится. — Метка не навсегда, — тихо проговорил Чанбин, — бывают случаи, когда другие альфы перебивают своей меткой первоначальные, и это работает. Сынмин взвыл, взвился и ударил Чанбина в живот. Сильно. И пошел на второй заход, но Чанбин его поймал и скрутил. — Иди сюда, блять, — заорал Сынмин, дергая ногами, пытаясь его лягнуть, — какой еще другой альфа? Со Чанбин, я тебя спрашиваю, какой еще другой альфа? Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы я разрыдался тут у тебя в ногах? Потому что мне очень хочется это сделать. Если это твой способ сказать, что я даром тебе не сдался, и ты, не смыв с себя мое семя, способен подкладывать меня под других альф, то я… — Тише. Чанбин навалился на него, пригвождая к кровати, и уткнулся носом прямо в метку, тут же парализуя Сынмина. А потом начал аккуратно медленно вести по метке кончиком языка. Щекотно. Недостаточно. — Вылижи меня, — заскулил Сынмин, — я хочу знать, что я принадлежу тебе, и ты не бросишь меня, как ненужную вещь, которой наигрался. Чанбин широко лизнул его и стал целовать шею, покусывая метку, оставляя засосы. Он почувствовал легкий привкус металла — видимо, метка все-таки не зажила, и стал действительно вылизывать его. Сынмин тихо стонал и вздыхал, и Чанбин положил ему руку на пах, поглаживая. Сынмину понадобилось несколько легких движений и глубокий засос, чтобы кончить. — Офигеть, ты мне функцию организма разблокировал. Ты знал, что так бывает? Омеги тоже так реагируют? Чанбин покачал головой. — Не знаю, я ведь не спал с меченными омегами. — Можешь еще, пожалуйста? — тихо попросил Сынмин, — тебе необязательно меня трогать, если не хочешь, касайся только метки. — Мне нравится тебя трогать. Если хочешь, я могу делать так всегда. Сынмин печально кивнул, а Чанбин подцепил его подбородок и мягко поцеловал. — Я люблю тебя, Сынмин. Сынмин кончил под ним еще несколько раз, пока Чанбин вылизывал и посасывал метку. Под конец он просто повис на Чанбине, ошалевший, разморенный, с расфокусированным взглядом и трясущимися руками. — Можешь отнести меня в душ? А я могу остаться у тебя? Или у вас в гостиной? Сынмин тихо шептал, слабо цепляясь за Чанбина, не желая отходить ни на шаг. Чанбин уже понял, что тот словно пьяный, вымотанный и одурманенный. — Конечно, я отнесу тебя в душ, еще и помою. И спать останешься у меня, что за вопросы. — Спасибо. — Теперь мы... теперь для нас это будет чем-то нормальным. В глазах других мы будем изгоями, конечно же, но... Мне нравится мысль о том, что мы можем спать вместе. Сынмин кивнул и уткнулся в его шею, тычась носом в метку и сладко вдыхая запах. Он казался совсем ручным, и будто бы не из-за этого человека у Чанбина саднило горло и от удара болел живот. Сынмина разом покинули все силы, и его лицо было задумчивым и немного печальным, и Чанбин очень сожалел, что не может прочитать его мысль, понять, что именно творится у него на душе. — Все будет в порядке, Сынмин-а, обещаю, мы справимся.

***