5. Негромкие разоворы

      Лу подошла. Безмолвно села.       Марк сам откупорил клапан. Стал аккуратно переливать содержимое пакета в емкость. В середине процесса он, казалось, вполне намеренно поймал ее взгляд.       – Прошу прощения, Мадемуазель Рид. Днем я повел себя неподобающе. Ни одна молодая особа не должна получать в свой адрес таких скверных ругательств. Вы были правы: все же иногда язык мой – враг мой. Знал, что проголодаетесь. Пожалуйста.       Жонсьер закончил и слегка пододвинул бокал ближе к Лу. Она сделала глоток.       – Да, – сморщилась, выражая больше недовольство самой собой, нежели вкусом ужина. – Я тоже перегнула палку, признаю. Вы хоть и заноза, но все-таки мне жизнь спасли.       – Я сделал это не для того, чтобы Вы чувствовали передо мной какие-то обязательства.       – А для чего сделали? – спросила Лу.       – Просто, – легко ответил Марк, и брови его взметнулись так же легко, будто он не понимал, зачем в принципе существуют на свете подобные вопросы. – Чтобы Вы жили. Разве жить так плохо?       – Ну, в неволе – не особо радостно.       – Я ни в коем случае не хотел бы лишать Вас свободы, но это временная вынужденная мера, поскольку Вы в самом деле представляете опасность.       – Что ж Вы меня тогда в Термитнике одну оставили?       – Я отошел всего на минуту, в соседнюю подворотню. Вопрос крови стоял острее любого другого. Мне было слышно каждое Ваше движение, и если вдруг что, я бы тут же метнулся обратно, чтобы Вас притормозить.       – А вообще, как?       – Что «как»?       – Как Вы умудрились найти меня во всей той белиберде, учитывая, что я даже не написала, где нахожусь, перед тем, как все случилось?       – Примерную дислокацию вычислил судя по месту, где мы расстались. А дальше еще проще – ориентировался на стук сердца. Вы теперь и сами знаете, что каждое уникально. Я в точности знаю, как себя ведет сердечная мышца Приора и каждого моего подчиненного. Звук Вашей тоже выучил. Это как неосознанно различать манеру речи или характер шагов от человека к человеку.       Лу тяжело вздохнула.       – Знаю, что все мои объяснения не умаляют Ваших непростых чувств. Прошу, не считайте себя пленницей. Вам необязательно все время прятаться в комнате. Вы вольны передвигаться здесь и делать вообще что угодно. А я постараюсь скрасить время ожидания, как смогу. На днях прибудут некоторые Ваши личные вещи. Иво попросил Ваших родных собрать самое необходимое, чтобы передать Вам, как только Вы «очнетесь».       – Ах да, – со скепсисом вспомнила она. – Я же типа в лечебнице…       – Помимо этого, могу и сам добыть что-нибудь для досуга. Все, что попросите.       Недолго думая, Лу бросила:       – Бумагу можно. Поплотнее. Карандаши. Клячки. Уголь. Тушь там.       – Рисуете?       – Балуюсь с детства.       – Понял. Завтра же все будет. В общем, считайте мой дом Вашим тренировочным полем. Потому что, по сути, таковым он и является. Мы с Вами позанимаемся. Потом выйдем на улицу, на огражденную территорию вокруг. Проверим, насколько все ладно, и если Господь нам соблаговолит, выпорхните, как пташка, уже очень скоро. Повторюсь, у меня есть все основания предполагать, что адаптируетесь Вы достаточно легко. Поскольку уже показываете отличный результат.       – В смысле?       – Мне в свое время понадобилось две недели, чтобы перестать жрать людей без разбора, совершенно не приходя в себя.       От услышанного спину обсыпало мурашками. Лу сморгнула страшные картинки жуткой бойни, возникшие перед глазами против воли. Сказала следом:       – По сути, я не жрала людей только потому, что Вы опекали меня. Мы мало чем отличаемся.       – Нет, – возразил Марк. – В моем сравнении главное ядро не в наличии или отсутствии акта убийства или в разнице литража выпитой крови, а в количестве времени, за которое разум преодолел застилавшую его безумную, бесконтрольную пелену ярости. Вы явно превзошли меня в этом, Мадемуазель.       – Но это Вы приносили мне кровь, избавлялись от моей рвоты и проветривали помещение, чтобы я хорошо себя чувствовала, – уперлась Лу. – Не представляю, в какой жопе я была бы без этого.       – Все-таки слышали, как я приходил? – удивился Жонсьер.       – Немного, – призналась она, и тут же задала свой вопрос: – А зачем Вы сидели со мной часами? Я же спала.       – Следил, чтобы – если что вдруг – не выпрыгнули в раскрытое окно и не натворили дел, – ответил Марк.       – Вот видите. Смею предположить, у Вас просто не было наставника.       – Увы, скажем так, он появился не совсем своевременно.       – Спасибо.       – За что?       – Как раз за Вашу своевременность.       Он ничего не ответил – просто на мгновение потеплел в лице и расслабил мышцы. Потом недолго молча пили. Сейчас ей откровенно боязно было уточнять, что за жизнь была у Марка Жонсьера до того, как он отыскал плечо товарища. Все же кошмары с его участием в роли главного антагониста горели свежими кадрами в памяти, и Лу, понятное дело, не хотелось, чтобы те не только вернулись, но и обросли новыми деталями – пусть даже подобное его поведение можно считать неосознанным.       – Противная, – в какой-то момент кивнула она на кровь.       – Это другая. Обычного донора.       – Никогда бы не подумала, что кровь Месье Матена на вкус словно деликатес.       – Вы к ней просто привыкли.       Лу с сомнением покрутила полупустой стакан в руке, размышляя над одной весьма привлекательной затеей. Спрятала ухмылку, сделав еще один небольшой глоток. Спросила играючи, будто с самого начала хотела вернуться к предыдущей теме разговора:       – Окей, а чувство вины взамен чувства обязанности уместно?       – Нисколько.       – Благодарность?       – Приемлема.       – Тогда вот Вам еще одно мое «спасибо», Жонсьер.       И резким, стремительным жестом выплеснула содержимое стакана прямо Марку в лицо. Даже его хваленая вампирская реакция оказалась бесполезна против такого внезапного выпада. Он зашипел и стал протирать глаза. Она хохотала.       – Рид! Какого черта?!       – Ну, не допивать же мне ее было, в самом деле. А я, между прочим, привыкла все-таки платить, что называется, услугой за услугу.       – Где это, простите, услуга? В каком месте?       – Хоть какая-то краска на этом вечно безжизненном лице. Мир стал лучше, определенно. И Вы улыбаетесь.       – Оксюморон.       – Вы и улыбка? Пожалуй. Но я теперь я знаю, чем примерно ее можно вызвать.       – Вы и здравый смысл, Мадемуазель, – поправил Жонсьер.       – В какой-то степени, вижу, Вам это по душе.       – В какой-то степени я готов это терпеть.       – Хорошо, на том и сойдемся.       От него не исходило никакой угрозы. Лу все смеялась, довольная своей остротой, а Марк выглядел слегка растерянным. Измазанное алым лицо выражало смятение, дурашливые нотки, которые он, вероятно, подхватил, наблюдая за Лу, и самую малость того ворчливого раскаянья, следующего обычно за словами вроде «боги, ну и вязался же я в историю!» Недовольного лишь по верхам.       – Привередливость в еде – недопустимая роскошь в нашем положении, – наконец сказал он.       – Да я же не потому… – Лу застонала, схватилась руками за голову; уронила локти на столешницу, а вместе с ними почти и себя. – Баклан. Вы и правда нуднейший зануда из всех мне знакомых...       – А Вы – стихийное бедствие, Рид. Но ничего. Нам придется как-то уживаться.       Слова Жонсьера казались вовсе не оскорблением или претензией; скорее, банальной констатацией факта. Выпрямившись, она приставила импровизированный пистолет из двух пальцев к виску и «выстрелила», сопровождая жест протяжным «пуф». Коротко улыбнулась. Шаткий нейтралитет, заключенный в этой комнате как пакт перемирия за переговорным столом, походил почти на чудо, однако был вполне осязаем в воздухе, лишенном всякого напряжения.       Затем Марк поднялся и направился в небольшую кухню, огороженную от столовой одной из стен и белой дверью. Лу решила, что впервые применить его предложение можно прямо сейчас: пошла следом. Если она верно себе представляла правильные условия хранения крови, то путь стопроцентно лежал к холодильнику.       Однако внутри кухоньки запал погас. Жонсьер включил воду, чтобы отмыться, а Лу скривилась. Аромат, сочащийся прямиком из холодильника, кровь не напоминал. Беспардонно, со вседозволенностью, распахнув дверцу, она обнаружила там лишь пустой графин из-под молока и кусочек сыра с плесенью, запах которой наводил на мысли, что эта самая плесень не совсем задумывалась как изначальная часть блюда, а возникла случайно, в результате истекшего срока годности продукта.       – Вы были правы еще кое в чем, – заметил Жонсьер, обратив внимание на озадаченность Лу. – Я действительно почти не принимаю у себя невампиров с недавних пор. Но также это не означает, что я достаточно глуп, чтобы хранить кровь в месте, столь доступном для обнаружения случайным лицом невампирской наружности. Если хотите пить, пройдите в мой кабинет и в сейфе за стеллажом возьмите, сколько требуется. Код доступа: один, девять, ноль, шесть.       – У Вас есть кабинет?       Жонсьер кивнул. Его еще не обтертое лицо было мокрым от воды, но уже без следа крови.       – Дверь рядом с камином.       – И Вы не станете его от меня запирать?       – Зачем? Кроме коллекции трупов в подвале мне скрывать нечего.       – Поняла.       Она развернулась на пятках и поспешила ретироваться, не забыв для верности натянуть вымученную улыбку. Если это была такая шутка, то амплуа заурядного юмориста Жонсьеру определенно не подходило. Чернее и коварнее шпильку трудно было бы вообразить. Но вероятность правдивости этих слов казалась вполне высокой – Лу почти драпанула прочь. Марк отправил ей вдогонку несколько самодовольных смешков.       В гостиной действительно обнаружился еще один проход, который до этого Лу не замечала. Пароль для сейфа подошел как влитой. Не глядя она взяла из большой термосумки внутри случайную порцию крови. На самом деле ей и правда особенно не было дела до вкуса.       Эта комната, не в пример прочим, отличалась более мрачной цветовой гаммой в дизайне – и была на порядок увесистее, что ли. Массивные книжные шкафы, забитые, конечно, под завязку. Дубовый стол. Старенький на вид и какой-то громоздкий компьютер. Пробковая доска с кучей заметок на одной из стен. Тяжелые коричневые шторы в пол. Все здесь как бы кричало: «НЕ МЕШАТЬ! РАБОТАЕТ ДОЗНАВАТЕЛЬ». Даже когда никакого дознавателя и в помине не было поблизости.       Странной, будто не вписывающейся в общую картину деталью, стали миниатюрные модели парусников, которые Лу заметила в самый последний момент на краю рабочего стола. В разуме вспыхнули кадры, иллюстрирующие то, как кропотливо Жонсьер, должно быть, склеивал деталь за деталью, собирая их. Насколько Лу успела понять, он предпочитал кропотливость в большинстве вещей в своей жизни.       Задумавшись об этом еще на мгновение, она решила вернуться к сейфу. Достала оттуда второй пакет с кровью.       Выйдя за дверь, увидела, что Марк устроился в кресле с чашкой кофе. Преодолев расстояние за несколько шагов, заняла соседнее. Положила порцию, которую взяла не для себя, на стол. Вторую пока упрятала под боком. Делая глоток, Жонсьер не мог говорить. Вместо этого он ненадолго выставил перед собой одну руку, что явно означало: «благодарю, но с этим позже».       Лу кивнула. Откинула корпус на мягкую спинку кресла и спросила:       – Когда мы начнем упомянутые Вами занятия?       – Прямо сейчас, – ответил Марк, отставив кофе. – Первостепенна теория.       – Вам придется многое мне рассказать, да?       – Весьма и весьма. Но с Вашей прытью в том, чтобы собирать воедино улики, думаю, схватите быстро.       – Надеюсь, Месье Жонсьер, – вздохнула она. – Итак?       – Давайте начнем с вопросов, которые наверняка у Вас самой возникли.       – Как вампиры питаются? Я имею в виду, кроме очевидного. Вы постоянно пьете кофе. Не значит ли это, что другие жидкости, кроме крови, в целом допустимы?       – Именно. Жажды, в привычном Вам ранее понимании, больше не будет никогда. То есть так, чтобы испытать физическое желание выпить воды или чего-нибудь еще, например. Но вот если захотите почувствовать вкус того или иного напитка, то это вполне приемлемо.       Лу с сомнением кинула взгляд в сторону чашки на столе. Сам цвет ее содержимого отдавался горечью на языке.       – Неужели Вам настолько нравится эта смоль?       – Не судите, Рид. И не судимы будете.       – Не думаю, что это выражение вообще применимо в отношении нашего дуэта.       – Справедливо.       – Так. Ладно. Пить иногда можно. А баловаться деликатесами?       – Очень нежелательно. Напитки, хоть и не усваиваются, спокойно могут выводиться через мочеиспускательный канал. От твердой же пищи Вас просто будет перманентно рвать. Она не переваривается нашими желудками.       – А если перемолоть блендером?       – Фокус не пройдет. Достаточно жидкой консистенции все равно не добиться. Кремообразная текстура не подходит.       – Из меня что, выходили остатки ужина, который я съела накануне покушения?       – Верно. Ну и Ваша собственная кровь, которой Вы успели напиться после обращения. Питаться вампирской кровью чревато тем же. Рвотой. Здесь будет уместно сравнение с тем, что невампиры обычно, в здоровом состоянии психики, не питаются человечиной.       – Интересно природа предусмотрела: себе подобных все-таки не истреблять.       – Некоторые, спятившие от голода, – и не имеющие других вариантов – иногда начинают поедать сами себя. Но это прискорбное зрелище, конец которого всегда один – насыщения не происходит, вследствие чего организм затухает от истощения.       Голос Марка отзвучал нарочито отстраненно. Лу про себя поставила на две возможные причины этой перемены: или дело было в том, что однажды он своими глазами наблюдал подобные ужасы, а поэтому сейчас попытался максимально абстрагироваться, или Жонсьер просто стремился скрыть за притворным безразличием, что прекрасно уловил в ее реплике колючий реверанс в сторону их самого первого подобного разговора. Судя по маске каменного спокойствия, не затронувшей только мышцы вокруг глаз, в какой-то степени правдивыми могли оказаться оба варианта.       После пары мгновений в тишине она уточнила:       – Что будет, если не насыщаться вовремя? Не совсем, а, скажем, если чуть-чуть затянуть? Ополоумлю?       – Станете импульсивнее, агрессивнее.       – Как в Термитнике?       – Примерно. В общем, старайтесь не доводить до точки невозврата и пейте своевременно. А чтобы предотвратить утрату контроля даже в крайнем случае, учитесь быть в ладу с собственным разумом и телом.       – Это как?       – Медитациями, самопознанием.       – Ну Вы еще бы йогу припомнили.       – Тоже вариант.       – Крэээп.       – Не одобряю подобные выражения.       – Хватит все время делать вид, что Вы моя мамочка. Бесите своим нескончаемым педантством. Жестко.       – Ну, – протянул Жонсьер. – Теперь я в какой-то степени действительно…       Недослушав его дурацкую шутку, Лу выпрямилась и потянулась за чашкой на столе, намереваясь повторить свой недавний коварный маневр. Однако в этот раз Марк без проблем понял, что она собралась делать, и опередил ее действия своими. Силой мысли подхватив емкость, отправил ту себе в руки. Сделал медленный глоток. Насупился – может быть, кофе успел остыть, – снова отставил его, и потом твердо сказал:       – Хватит ребячиться. Продолжаем.       Лу разочарованно плюхнулась обратно, всем весом тела проваливаясь в кресло. Задала следующий вопрос:       – Как тогда скрываться в мире, полном тех, кто так и норовит пригласить на трапезу?       – Отказывайтесь всеми возможными способами. Говорите, что не голодны, что уже поели, или что у вас аллергия на те или иные продукты. А как вести себя за столом, если вдруг все же попали туда, я Вас немного позже научу.       «Как же ты сам объяснял бывшей жене свои интересные отношения с едой?» – чуть не выпалила Лу, но в последнюю секунду удержала язык за зубами.       В доме четы Жонсьеров во всем проглядывалось столкновение двух совершенно разных личностей: будь то ворох толстенных книг против весьма минималистичной, оформленной со вкусом леди мебели, или монолитный, но уютный камин, прямо над которым прикрепленными к стене висели скрещенные друг с другом в дуэльной позиции стальные клинки. Видя все это, Лу без особых затруднений догадывалась, кому из двоих: Летиции или Марку – принадлежали те или иные дизайнерские решения.       Так, Месье Жонсьер, при его особенностях, очень вряд ли сам инициировал бы поставить поблизости со своим рабочим местом потенциальный источник огня, однако, вероятно, уступил супруге. А Мадам Жонсьер, в свою очередь, согласилась на местами суровые предпочтения мужа.       Лу ничего не знала об их совместном прошлом, не знала, любили ли они друг друга, дорожили ли общими моментами. Она знала лишь, каким выдался итог этих отношений. Но, судя по некоторым реакциям Марка, прекрасно видела, что он еще не до конца пережил случившееся. Была ли в этом вопросе главенствующей боль от предательства или тоска по близкому человеку, Лу не допытывалась. Когда умер отец, она даже на его шахтерскую куртку, месяцами так и висевшую на крючке в прихожей после трагедии, смотреть не могла. Поэтому сейчас предпочла не вторгаться с неуместным трепом, полностью понимая, как дорого Жонсьеру может обойтись одно ее неосторожное слово.       – Хм, – все же начала она, пытаясь сгладить паузу. – Прятаться, притворяться. Не слишком-то оптимистично звучит. Все это, я помню, Вы говорили, регламентируется некими органами власти, вышестоящими. Но насколько я должна следовать законам, о которых ничего не знаю?       – Беспрекословно, – настоял Марк. Взгляд его в это момент был полон стали. – Я Вас во все посвящу. Став частью нашей системы, каждый новый индивид должен также стать частью высшего общества, со своими традициями и устоями. Неповиновение в его рамках карается гибелью – или вещами куда более страшными.       – И Вы говорите об этом так, будто я понимала, что меня ждет, говоря Вам то самое «да»?        – Я более чем уверен: Вы вполне сможете существовать так, чтобы не подвергаться насилию. При учете, что фактически то же самое уже делали и еще будете делать, работая на Приора. Вы умны, несмотря на вспыльчивую несдержанность, и политические интриги, по моим наблюдениям, переносите с достоинством. Тут просто будет политика немного иного рода.       – Инквизиция мне хотя бы платит! И дела ведет в поддержку человечества, а не против него.       – Ваша плата за все – будущие годы жизни и здоровье. А устои человечества, если можно так выразиться, вампиры по-своему поддерживают.       – Ага. А индивиды вроде Вас и вовсе альтруистичны до мозга костей…       Жонсьер с тяжестью оперся виском о пальцы левой руки, которая покоилась на подлокотнике кресла. Лу почудилось: тут же он успел пожалеть, что отвесил настолько высокую оценку ее умственным способностям минутой ранее. Сама она явно дала понять, что не считает нужным реагировать на его молчаливый, но вполне откровенный упрек – как бы в отместку, чтобы позлить высокомерного честолюбца, забралась в сиденье по-термитниковски, то есть с ногами.       – В любом случае, главное то, что игнорировать правила чревато, да и заявить о себе Вам придется, – произнес следом Марк с видом крайне удрученным; то, как метнулись в сторону его глаза перед этим, выглядело словно попытка скрыться. Не от Лу или ее провокацией, а от чего-то глубоко внутри себя самого.       – Что Вы имеете в виду? – настояла она, отчетливо уловив, что в этом заявлении содержится что-то настолько же темное и опасное, насколько темной и опасной когда-то казалась ночь Переворота. Нечто, подводные камни которого знать попросту необходимо. Для того, чтобы выжить.       – То и имею в виду, Рид, – с неожиданной твердостью, так непохожей на совсем недавнюю тревогу, сказал Жонсьер, облокотившись о левый подлокотник кресла уже большей частью тела, едва ли не перегибаясь через его край. – Вы будете для высшего света вампиров чем-то вроде новой игрушки, забавы, наравне с посещением театральной премьеры. Они будут оценивать каждое Ваше движение, каждое слово, уровень осведомленности и способности. И если им что-то хоть на йоту не понравится… Словом, прошу Вас со всей серьезностью отнестись к моим урокам и советам.       Внимая таинственной речи Марка, Лу, как бы следуя за нарастающим саспенсом его слов, тоже придвинулась ближе к подлокотнику своего кресла.       – То есть, – подхватила она трагический тон Жонсьера, – ничего в сущности действительно не поменяется. Больше надменных стариков и старух, больше сальных взглядов и провокаций. Это обычный четверг у Сарду. Как-нибудь переживу.       – На самом деле, именно Шарлотта оказала большое влияние на то, чтобы вампирское властолюбие передалось в некотором смысле и другим светским вечерам Нью-Пари. В смысле атмосферы, в которой каждый словно готов убить другого, скрываясь за сладкими речами, а не реальной угрозы, конечно.       – Только не говорите мне, что она тоже…       – Именно это я уже сказал.       – О нет, значит ли это, что все вылизанные, важные вампиры – нудисты?       – Скорее, имеют похожий непредсказуемо-эксцентричный склад ума.       – Ну не знаю. Вы, например, производите впечатление довольно предсказуемого пессимиста.       – Тогда Вы в действо впишетесь отлично.       Так и сидели, склонившись над столешницей – каждый со своей стороны. Разговор незаметно ускакал от напряжения к препирательствам. Жонсьер в очередной раз потянулся за чашкой, а Лу захотелось все-таки ее утянуть. Не обязательно, чтобы выплеснуть после все содержимое, но непременно отобрать. Да хотя бы из вредности. А то ишь какой – парирует выпад за выпадом.       Просто руками опередить его не вышло бы. Молниеносно Лу навострила на цель пси. Дернула на себя ровно с тем количеством усилий, которое требовалось для этой простецкой задачи, однако…       Ничего не вышло. Лишь едва-едва сдвинулось фарфоровое блюдце под донышком чашки.       – Не поняла, – озлобленно пробубнила Лу, уставившись на свою ладонь с таким недоумением, будто вместо нее увидела копыто.       – Вы больше не псионичка, Рид, – сказал Марк, когда она подняла на него взгляд. – Отныне Вы вампирша. Не ждите, что телекинез будет работать, как и прежде. Его механизмы изменились. Как изменилось и прочее. Нужно усиленно практиковаться, чтобы обуздать свое новое «я».       – Шикардос. – Ладонь сжалась в кулак; даже показалось, что пальцы ломит, хотя скорее ломило Лу целиком: от недовольства. – И че теперь? Как быть с должностью?       – Об этом не беспокойтесь. Пока Вы здесь, мы подтянем уровень телекинеза. Если не до прежнего, то хотя бы до приемлемого.       Она снова села удобнее: прижавшись спиной к опоре. Затуманенным взглядом смотрела на клеймо на запястье, пытаясь осмыслить, что теперь оно окончательно потеряло всякий вес в ее жизни. Жонсьер это время потратил, чтобы все-таки допить кофе. Потом заверил:       – Только пока все кажется настолько плачевным. Со временем результаты станут значительно лучше. Да и спектр применения – весомее.       – Как у Вас, что ли? – спросила Лу, вспоминая, с какой легкостью Марк воздвиг над пропастью за Периметром многотонный мост.       – Как знать, – уклончиво ответил он. – Я, признаться, потратил не одно десятилетие, чтобы отточить свое мастерство. Если Вы будете так же упорны, – все может быть... Впрочем, помимо материального, Вам еще хорошо бы ознакомиться с воздействием на разум и особенностями регенерации от случая к случаю.       – Окей. – Голос Лу в этот момент был похож на стон студентки, смирившийся с перспективой нуднейшей лекции. – Читать мысли-то хоть можно?       – Напрямую, нет. Можно лишь заставить человека сознаться в том, о чем он думает в момент воздействия. Или внушить на короткий промежуток определенные мысли, чтобы он не сомневался в них ни секунды. Но «читать» всю подноготную, как книгу, не выйдет.       – Почему?       – Скажите, часто Вы сами можете разобраться в собственных мыслях? – Лу не ответила, ведь вопрос явно был риторическим. – Мышление, затрагивающее память, длинные ассоциативные цепочки, субъективность взглядов – это слишком хаотичный и запутанный процесс. Топкое болото, в котором слишком просто потеряться.       – Пф, жаль. Я бы ради забавы глянула, насколько на самом деле невысокого мнения обо мне Месье Баретти.       – Почему конкретно он?       – В Вашем случае – мне и так давно все известно. А на других гордецов Инквизиции, вроде Гюлера, откровенно насрать.       – Сколько я должен просить Вас не выражаться?       – А я сколько Вас должна просить заканчивать с душностью? Нет, главное, как самому «задницами» да «дрянью» кидаться – это пожалуйста…       – Я стараюсь быть строже к себе, Мадемуазель. Да, бываю временами несдержан, но мысленно полощу рот с мылом каждый раз после подобных казусов.       – Вы подумайте, может, и люди бы к Вам потянулись, будь в Вас чуточку меньше непробиваемой сдержанности.       – Сомневаюсь.       Она, конечно, не ожидала, что он вдруг изменит себе, но глаза все равно закатила. По привычке. И чтобы Жонсьера позлить. После короткой, судя по кислому выражению лица, недовольной реакции он тем не менее продолжил как ни в чем не бывало:       – Осталось еще кое-что. Регенерация. Процесс заживления клеток и тканей. Механизм этой особенности схож с тем, как происходит процесс исцеления и у хилеров. Только в случае вампиров – направленный внутрь, на организм, а не вовне – на прочих.       – В этом вся суть вампиров, да? Псионики наоборот. Себе, а не другим. Гипноз вместо эмпатии, самоисцеление вместо помощи и разрушительная мощь телекинеза вместо…       – Вместо «менее разрушительной»? Я Вас умоляю, Рид. Ваши сравнения едва ли не из детской сказки про добро и зло. К жизни, со всеми ее взлетами и падениями, такая парадигма неприменима априори.       – Пусть так. Но все же быть чудовищем – это…       – Вы теперь вампир, – недовольно перебил возмущения Лу Жонсьер. – И как, уже покрылись чешуей? Может, отрастили рога? Чувствуете себя чудовищем?       Что-то внутри горько пыхнуло, затрепыхалось, завопило. Много кого за всю жизнь Лу могла так назвать, но себя туда же причислять боялась. Голос дрогнул только в отзвуке, когда она произнесла в ответ всего одно слово:       – Нет.       – Тогда, может, мы, наконец, оставим моральные метания и продолжим обсуждать вещи поважнее?       Дальше Марк рассказывал о том, как устроены тонкости социальной вампирской системы. Лу иногда что-нибудь уточняла и кривилась на особенно жестоких деталях. Со временем, параллельно разговору, все же распили кровь, которую она принесла в самом начале. Беседа тянулась долго. До тех самых пор, пока зарево поднимающегося над городом солнца не окрасило небо в предрассветный розовый оттенок.       Однако Лу не ощущала в себе даже в крошечную степень усталости. Желание отдохнуть вообще в последний раз посещало ее, когда она бесконечно варилась в кругу сна, только-только оказавшись у Жонсьера.       До кучи он объяснил, что это абсолютно нормально. Что теперь необходимость спать будет крайне редким явлением сама по себе – вампирам, конечно, время от времени нужно восстанавливаться, но значительно реже, чем кому-то другому.       Лу нервно пошутила, мол, понятно, откуда растут ноги у всех этих мрачных суеверий о кровососах: не спят ночами, не убиваемы старой доброй пулей, на ощупь холодные, как замороженная курица – ну точно живые мертвецы, которым роднее гроб, а не мягкая, уютная кроватка.       Марк хмыкнул в ответ на эту тираду. А затем как-то мечтательно заявил, что люди сами обезопасили себя подобными легендами: чем больше неправдивых, кажущихся абсурдными, деталей возникало, тем стремительнее реальные вампиры перестали заниматься террором населения с той же жесткостью, что и на заре мира; в конце концов страх отдалил людей от правды, которую вампиры кровожадно защищали, убивая всякого неугодного, раскрывшего секрет вечной жизни.       С рассветом он засобирался, чтобы отлучиться на пару часов. Вообще, это был первый раз, когда бы Лу осталась вот прямо наедине сама с собой после обращения. На вполне логичный, тут же пришедший на ум вопрос, на каком основании Жонсьер в принципе нянчится с ней день за днем, вместо того, чтобы ходить на службу, он перед своим уходом лаконично ответил, что ровно для этих целей: помочь, обучить Лу – Приор оформил ему законный отпуск.       В отсутствие Марка она скиталась по всему дому, исследовала каждый уголок, перебрала почти все книги, до которых смогла дотянуться. Больше всего Жонсьер питал страсть к старинной классике и экзистенциализму. Харуки Мураками, Федор Достоевский, уже знакомый Лу де Шарден и многие другие писатели подобного рода занимали довольно много места. М-да. Когда годы текут бесконечным потоком, пожалуй, действительно только и остается, что пытаться найти в них смысл.       Несколько полок Марк отвел под литературу исключительно на древнем французском, так что в этом случае ни названий произведений, ни даже имен авторов Лу – притом что порой ее даже знание родной лингвы подводило – разобрать не смогла.       Словом, она не нашла ничего из ряда вон выходящего, что бы не состыковалось с образом занудного аристократишки, который создавал вокруг себя Жонсьер. Мрачного, вонючего, пропитанного гнилью, подвала в его жилище все же вроде не было.       Вернувшись, Марк принес с собой увесистые бумажные пакеты. В половине из них Лу обнаружила приблуду для рисования, которую днем ранее он и обещал ей предоставить. А сам из других достал разнообразные блюда, купленные, по его же словам, в очень антуражном ресторане неподалеку. Внешне еда выглядела привлекательно, по-настоящему гастрономически, но глядя на нее, Лу, к своему удивлению, не ощущала и намека на аппетит.       Первый практический урок, полученный Лу в самом начале специальных вампирских тренировок, Жонсьер с абсолютно гордым видом обозвал «основами тактики и стратегии».       – Притворство – это целое искусство, Рид. И Вы должны быть в нем совершенны, если хотите обеспечить для себя спокойную жизнь в дальнейшем, – наставлял Марк, сидя напротив нее за столом, ломящимся от тарелок.       Вся развернувшаяся картина была до абсурда нетипична для этих стен: вилки и ножи вместо стаканов с кровью. Запах специй, мяса, сладковатого батата. Жонсьер с методичностью хирурга разрезал стейк и картофель, а Лу оставалось точно следовать его инструкциям.       – Чтобы обмануть человеческое зрение, достаточно иллюзии деятельности. Много говорите, пейте. Работайте приборами. Чем больше возни и отвлеченных бесед, тем проще скрыть отсутствие как такового активного потребления. Впрочем, дабы совсем гармонично выглядеть со стороны, периодически все же придется отправлять в рот некоторое количество пищи…       Иллюстрируя то, о чем только что говорил, Марк и правда положил на язык небольшую часть мяса. Лу повторила за ним, тут же ощутив приятный вкус и волокнистость структуры стейка, но заметила, что организму было будто все равно на это ее движение: даже не увеличилось слюноотделение.       – Разве все потом не выйдет наружу? – скептически поинтересовалась она, закончив жевать.       – Выйдет, – заверил Жонсьер. – Но не сразу. Так что Вы вольны сами регулировать уровень дискомфорта, который Вас настигнет. Чем больше затолкаете в себя, тем последствия будут тяжелее. Поэтому советую отдавать предпочтение маленьким кусочкам. И, как уже было сказано, беседе.       – И много Вы таких вот представлений разыграли за свою жизнь?       – О, бессчетное количество. В сравнении с бытием по меркам невампиров я очень стар.       – А сколько Вам вообще?       – Чуть больше четырех сотен.       Не сдержав пораженности, Лу присвистнула. Марк нахмурился. Заметил с укором:       – Манеры, Рид. Они тоже имеют громадное значение за столом. Да и где угодно в обществе.       – Пардон, не ожидала. Вы прям… древность.       – На самом деле, для вампирского организма такой срок – еще весьма среднестатистический. Но в скором времени, я думаю, Вы познакомитесь с личностями куда более трухлявыми.       – Боюсь представить, что там за ведра с песком.       – Весьма ржавые и скрипучие в большинстве своем.       – Едва ли я доверяю Вашей оценке.       – Едва ли Вы с достоинством усвоили первый урок.       – В смысле?       – Из всего вышеперечисленного мной с момента Вашего вопроса про мою жизнь, только один озвученный факт был достоверным и в сути своей информативным. А это Вы, между прочим, должны были меня заболтать и ввести в заблуждение.       – Такого условия не стояло!       – Отнюдь. Я же сказал: притворяйтесь, юлите.       – В движениях, а не в словах.       – И в них тоже.       – И как я должна была это понять?! Вы же вампир! Зачем Вас отвлекать беседой?       – Затем, что я единственный, на ком Вы можете попрактиковаться.       – Преподаватель из Вас, надо сказать, как из меня – Викарий…       – Негодуйте сколько угодно, Мадемуазель, но, главное, усвойте кое-что: отныне ложь – Ваше второе имя.       Они посидели так еще немного. Лу периодически пыхтела и возюкала едой по тарелке. Через пятнадцать минут Жонсьер снизошел до того, чтобы объявить завершение этого унизительного мероприятия. Сам пошел намывать тарелки.       Поборов гневную вспышку воспаленного самолюбия, она даже хотела помочь с этим, но Марк сказал, что размер кухни не уместит их вдвоем, если они синхронно станут там возиться.       Продолжая сидеть на своем месте, Лу взглядом встречала и провожала силуэт Жонсьера, когда он то исчезал за дверью, то вновь появлялся, чтобы забрать с собой все новую и новую посуду. Почему-то Марк не прибегал к использованию способностей, которые явно облегчили бы задачу, и Лу подумала: вдруг это по привычке? Сколько таких же ужинов в этом доме кончались похожим образом?       Простым, но безжалостным ответом на этот вопрос в ушах стояло какое-нибудь: «Спасибо, дорогая, ты чудесно готовишь, да-да, разумеется, я сам все уберу, пойди отдохни пока…»       Бесконечная необходимость лгать и притворяться, скрывать правду от ближайшего окружения, от тех, с кем хотелось бы поделиться даже последней драной футболкой – вскоре это все ожидало и Лу. Вязкая, удручающая горечь окутала размышления об этом.       В конце своей процессии Жонсьер опустился на стул рядом с ней. Она подняла глаза. Марк вздохнул.       – Вижу, Вас уже много дней мучают вопросы о моей жене. Давайте опустим условности морали, которые не позволяли Вам задавать их все это время, и я просто отвечу. Может, мой опыт лишит Вас страха в принятии решений касательно дальнейших отношений с людьми.       – Как? – только и смогла выдавить из себя Лу. – Как Вы решились подпустить к себе обычную женщину, при том, кто Вы есть?       Она не сомневалась, что Летиция была невампиром. Своими глазами ведь видела ее болтающийся в петле труп. Но что тогда, что сейчас, в голове не укладывалось, зачем Жонсьеру связывать себя с кем-то, кто неумолимо быстро, в сравнении с его жизнью, покинет этот свет.       Даже при учете того, что сроки эти и так сократились – пожалуй, самым подлым способом из возможных, – в голосе Марка не было и кали обвинения, когда он заговорил о супруге. Одна только светлая меланхолия. Лу слушала, чтобы докопаться до причины, чтобы понять хоть немного. Его. Себя.       Так вот, глядя на Лу пристально – что он по натуре своей делал исключительно в моменты, важность которых считал незыблемой, как бы доказывая тем самым, что желает быть услышанным, – Жонсьер рассказал следующее:       – Уверяю Вас, Мадемуазель Рид, Летиция была далеко не самой обычной женщиной. Она поразительно многие стороны жизни чувствовала так, как не способен был чувствовать я сам. Ее принципиальность, ее холодность и непревзойденная глубина суждений очаровали меня, озарили светом после многих лет одиночества. Встретив ее однажды, сперва я оценил лишь достойную внешнюю оболочку, которую счел подходящий, чтобы состроить образ, нужный для прикрытия. Амплуа женатого мужчины отлично сказалось бы на моей репутации. Когда ты вынужден почти беспрерывно врать окружающим о столь фундаментальном явлении, как твоя суть, репутация – это все, на чем держится пелена лжи. Без задней мысли о том, куда это может меня привести, я стал ухаживать за тогда еще Мадемуазель Линфи́лд и… пропал. Готов был положить весь мир к ее ногам. Приходя домой, от одной ее легкой улыбки всей душой чувствовал, что вот он я, счастливый, настоящий – «Марк Жонсьер», которого к тому моменту всего пару лет назад и сочинил.       – Не хочу звучать жестоко, но, учитывая последние события, мне почему-то кажется, Мадам Жонсьер могла быть другого мнения по поводу Вашей совместной жизни.       – Вы имеете на это мнение право только лишь потому, что не знаете всей картины. Я твердо уверен – и корю себя в том по сей день, – что она не решилась довериться мне в деле манифестантов, поскольку чувствовала, что я точно так же нечестен с ней в вещи равнозначно важной – для нас двоих так же, как для общества.       – Я думала, она была Вашей «компаньонкой»… Или как Вы там это называли?       Лу не была уверена, что запомнила всю терминологию с достоверностью, но даже если и так, Марк все равно сразу же понял, что она подразумевала, потому что также сразу – твердо, непреклонно покачал головой.       – Никогда. Я хотел, насколько это возможно, уберечь ее от знаний подобного рода. Знал, что мы не проведём вместе много лет, но хотел дать ей жизнь, не омраченную страхом. В итоге мое стремление стало предательством первее, чем Ле́ти на прощание подарила мне свое.       – А Вы не подозревали о том, что она готовит за Вашей спиной?       – Моя всепоглощающая привязанность ослепила меня. Я и не думал. Никогда не вторгался в ее разум, а если бы даже и мог взять и разом прочесть все мысли, то все равно не стал бы.       – И как же мне быть, если теперь один неверный шаг может разрушить любые взаимоотношения?       – Все просто, будьте рядом. Как можете. Сколько можете. Вот мой ответ. Жалею ли я сам о том, что случилось? Безусловно. Но пожалею ли, что любил ее, несмотря на конец нашей истории? Склонен верить, никогда. В своем роде мы оба лгали друг другу лишь о части своих душ. Шли разными дорогами и все равно рядом. Но чувства, но близость, то поистине животрепещущее время, что мы провели вместе, были искренними. Жизнь вампиров не так уж мимолетна, однако это не значит, что нам чужды связи. Их мы порой проносим с собой через целые эпохи. И в них же находим смысл, чтобы идти дальше. Не бойтесь быть рядом. Пока у Вас есть время с близкими, цените его, Рид. Отгоревать всегда успеете.       Лу понадобилась пара минут, чтобы обмозговать его неожиданно развернутый, но какой-то по-своему искренний совет.       Одна деталь из всей истории особенно привлекла внимание. Нет, он, конечно, рассказывал, что для комфортного существования вампирам приходится раз в какое-то время менять все данные о своей личности: начиная от места жительства вплоть до легенды о несуществующих родственниках. Когда за восемьдесят лет физиологически меняешься соотносимо лишь с годом жизни обычного человека, у окружающих определенно возникают закономерные, неуместные вопросы, чтобы не отвечать на которые, необходимо обрывать все мосты. Кое-что было поразительно очевидным, но также поразительно просто никогда раньше не приходило на ум. В голове что-то сдвинулось и не хотело задвигаться обратно без ответа. Вскоре Лу озадачилась вслух:       – Подождите. Так Вас на самом деле зовут не «Марк Жонсьер»?       Он ответил после короткой ухмылки:        – Как посмотреть. Сейчас я именно он и есть. Имен за всю жизнь у меня было слишком много. Фантазия порой кончается новые придумывать, не поверите. Пока использую то же, что получил при рождении. А моя самая первая фамилия вряд ли Вам хоть что-то скажет. Так что предпочту остаться «Марком», пусть и не совсем «Жонсьером».       Он протянул руку, словно впервые официально представляясь. Она оценила жест слегка насмешливым взглядом и высоко поднятыми бровями. Пожав, ответила в тон:       – Лу «пусть-и-не-совсем-вампирша» Рид.       Жонсьера – да, пожалуй, Лу для собственного удобства все-таки не перестанет о нем думать именно в таком ключе – ужасно раззадорила эта реплика. Он протяжно и с чувством хохотал, болтая их сцепленные руки еще добрых полминуты.       – Вы как что-нибудь выдадите, я прямо не знаю, как не лопнуть. – Марк действительно все чаще находил ее шутки уморительными, то разражаясь самым настоящим орлиным гоготом, то вот как сейчас, вытирая с глаз слезинки. – Что ж, пора сделать из юного стендап-дарования настоящую Лилит.       Абсолютно довольная собой Лу – потому что нет более приятной и непредвзятой оценки, чем враг, который ценит твое чувство юмора, – согласилась без возражений и даже с энтузиазмом.       Настало время прочих занятий. Полупустая гостиная отлично сыграла роль спортзала. Для одних лишь клыкастых посетителей. Жонсьер встал с Лу в спарринг и, предупредив, что поблажек ждать не стоит, стал откровенно провоцировать ее на эмоции, чтобы вызвать вампирские силу и скорость. Выпады делал исключительно самые подлые и все время без промахов уворачивался от любых ее ударов. Приговаривал, что даже в прошлом, невампирском состоянии Лу, видывал от нее отдачу и получше.       В итоге она не выдержала и швырнула его через всю комнату, подумав при этом что-то вроде: «да чтоб ты сдох!» Марк отлетел, с глухим стуком вписавшись в стену. Лу увидела, что сломала ему половину ребер, но не успела ужаснуться, потому что кости сами задвигались, проглядываясь под футболкой рельефным, причудливым танцем, и встали на место. Вместо обругиваний Жонсьер, смеясь, похвалил ее результат. Заявил, что этого и добивался, так что в итоге Лу прекратила желать ему смерти, смягчившись до безобидного: «Придурок».       Физическая нагрузка была как бы разогревом перед уроками по применению телекинеза и гипноза. С первым особенно паршиво получалось. Второе – из-за совершенной непривычности, как явление неизведанное – оставило после себя чувство, близкое к первобытному недоумению.       В конце Лу отлучилась к себе порисовать. Самой первой моделью и музой стал образ любимого байка, по которому она дико истосковалась. Выводя линию за линией, изгиб за изгибом, представляла, как круто будет снова ощутить ласку ветра, привычную дерзость скорости и чувство неподдельной свободы. Непростые мысли, что ее любимца, скорее всего, разобрали по частям после разбоя в Термитнике, усиленно гнала прочь.       Так прошла вся ночь. Лу рисовала множество близких сердцу лиц и картинок из прошлого. За этим занятием превратила свою комнату в маленький свинарник. Кое-как оттерла следы угольных мелков со светлой древесины на полу. В целом довольная результатом, завалилась на постель и твердо договорилась сама с собой, что завтра обязательно повторит.       Наверное, что-то полезное для этого занятия можно было отыскать и в бывшей спальне Жонсьеров – среди художественных принадлежностей Летиции. Но ни Лу, ни Марк после самого первого совместного дня туда так и не заглядывали. Она полагала, что у него наверняка имелись причины скорбеть именно таким образом. А сама считала уместным не встревать.

***

      Шло время. Прогоны всевозможных тренировок сменяли друг друга, заканчиваясь то новым обсуждением вампирских деталей, то кровавой трапезой. Жонсьер, как, в принципе, и Лу, свыкся с новым расписанием, включающим в себя тонкости сосуществования с посторонним человеком, и в целом, то, что он вел себя так, будто его нисколько не смущает ее присутствие, устраивало обоих.       В передвижении по дому Марк действительно, в подтверждение своих давних слов, не ставил перед Лу никаких ограничений. Позволял обращаться к своей библиотеке, если ее вдруг что-то интересовало, вручил планшет, чтобы компенсировать отсутствие возможности выходить в сеть. В режиме инкогнито Лу листала любимый с подростковых лет комикс про гладиатора Рикса или смотрела фильмы, валяясь прямо на диване в гостиной, а Жонсьер сидел рядом и слушал подкасты с кружкой кофе в руках.       Лу, слышавшая одним ухом, что спикеры в этих подкастах часто вели разговор о морях и дальних плаваниях, все хотела уточнить как-нибудь, почему его так привлекает морская тематика – учитывая, что после Шторма даже сама идея путешествий осталась лишь невозможной фантазией, – но это вечно вылетало из головы, поскольку, стоило им заговорить друг с другом, они увлекались другими, более привычными темами: спорами, препирательством. Разве что только иногда предпочитали беседовать.       Но, какие бы разговоры между Лу и Марком ни велись, теперь они никогда не проходили на повышенных тонах. Оба привыкли произносить реплики тихо-тихо, почти шепча. Так было комфортнее для острого слуха, который, словно разгружаясь после прочего галдежа, отдыхал в свое удовольствие, пока внимание уделяли словам.       Жонсьер вообще оказался удивительно спокойным, неспешным затворником. Не носился туда-сюда, если того не требовал случай, не болтал без умолку – в отличие от самой Лу, которая откровенно стала к нему приставать, ведь уже сходила с ума в четырех стенах.       Разбрасывала всюду бумагу, расспрашивала о всевозможных дурацких мелочах, сновала порой в одном полотенце после ванной, потому что было абсолютно лень одеваться.       Он же спокойно собирал за Лу шлейф ее каракуль, отвечал на вопросы и провокации с выдержкой буддийского монаха, а в случае голых ляжек – лишь в первый раз учтиво отвернулся. Ему не составило труда догадаться, что в последующие Лу повторяла свою едва ли не голожопую уловку намеренно, – и стал смотреть в упор, безразлично. Чуть даже разочарованно, порой скучающе подперев щеку рукой, мол «не смутите, такими жалкими потугами уж точно». Лу хотелось поиграть на эмоциях Марка, лишний раз вывести из равновесия, чтобы хоть что-то веселое произошло. Но он, зараза, стоял на пьедестале победителя – всякий раз еще до того, как она стартовала.       Конечно, все время только баловаться даже при большом желании у нее не выходило. Занятия без исключений проходили ежедневно. В одно из них Жонсьер, например, все же ввел в программу медитацию. Положил на пол в гостиной две мягкие подушки и, заняв одну, сел напротив.       Скрещивать правильным образом ноги с непривычки было ой как больно. Да и сидеть неподвижным истуканом не нравилось. Сообразив, что Лу так или иначе не концентрируется, Марк через некоторое время сказал: «Теперь гипноз».       Она изо всех сил пыталась нащупать тонкие ниточки, открывающие путь к мозгам «подопытного», пыхтела-пыхтела, но даже простое: «Встань!» – внушить не получалось.       – Ну же, Рид. Сосредоточьтесь… – Голос Жонсьера полнился унынием, будто он уже и не надеялся, что у Лу выйдет. А потом вдруг выдал, то ли пытаясь подначить, то ли, напротив, совершенно отчаявшись: – «Мой разум – Ваш разум».       – Что Вы вообще несете? – прохрипела уставшая от нервного напряжения в голове Лу.       – Не знать, откуда эта цитата, – преступление. – Марк все-таки поднялся, сам; оглядев ее сверху вниз, непреклонно добавил: – Все. Устроим перерыв.       Сначала довольно скептически настроенная Лу – потому что, имея в виду «перерыв», Жонсьер притащил из ее комнаты галопонель и включил какой-то старинный сериал про покорителей галактики – впоследствии довольно быстро втянулась и не заметила, как полетели один за одним часы.       И пусть некоторые сценарные решения по поводу сюжета казались наивным: в реальном двадцать третьем веке дела обстояли и вполовину не так же радостно, как того бы хотели предки, фантазирующие о будущем, – произведение все равно имело какой-то свой, сложноописуемый, уютный дух приключений. Научное летательное судно, сплоченная команда храбрецов на его борту, межзвездные отношения и конфликты – все это увлекло до боли, до приятных спазмов в солнечном сплетении.       Поглощая эпизод за эпизодом, Лу и Марк потягивали кровь словно колу в кинотеатре и перешептывались о сюжете. Жонсьер, знающий все наперед, потому что, по его же словам, смотрел уже не раз, все время только коварно улыбался в ответ на любые предположения по поводу дальнейших событий, не желая раскрывать правду раньше положенного. А когда Лу взрывалась ликованием в особенно невероятных моментах и приговаривала: «надо же, надо же!», от избытка эмоций хлопая его по плечу – как будто он и без того не следил за сценами на экране, – вовсе делался похож на ехидного злодея, смакующего ликование от превосходства.       «Прототакси́ты стелавиато́ри. Мой первый экземпляр. И… Последний оставшийся из всего вида», – с этими словами молодой ученый, имеющий весьма взвинченный, возбужденный вид, в восторженным трепетом передал коллеге стеклянную колбу, в которой пряталось главное достижение всей его жизни: живой организм из семейства грибов, уникальный и всемогущий; по меркам научной фантастики, разумеется.       Лу, наблюдая за Полом – так звали героя, – не сдержала смешок, несмотря на серьезность момента и его общую значимость для сюжета. Марк поставил воспроизведение на паузу и вопросительно глянул на нее.       – Каждый раз название этой штуки своей замудренностью напоминает мне водоросль, что мы нашли в лаборатории за Периметром.       – Ну, – протянул Жонсьер, – наша находка практически столь же значима для человечества, как споровый двигатель – для этой истории.       – Жаль, что мы не сможем летать с помощью нее в космосе, – усмехнулась Лу.       – Откуда Вы знаете? Может, где-то уже родился «Пол Ста́мец» нашего времени – столь же увлеченный и столь же гениальный.       – Тогда, надеюсь, успел родиться и его благоверный. Без Хью гениальность Пола порой граничит с губительной маниакальностью, сдерживать которую мало кто способен.       Кивнув, Марк произнес излюбленную партнером Пола фразу, вкладывая в пародию максимум иронии, на который был способен:       – «Лейтенант Стамец очень редко…       – Если вообще… – подхватила Лу.       Закончили вместе:       – Меня слушает».       Продолжили просмотр, когда угомонили клокочущий, очень живой смех.       Нет, персонажи и правда вызывали симпатию, располагали к себе настолько, что не разбирать их фразы на цитаты было попросту невозможно. Теперь Лу без труда понимала, что Марк имел в виду во время медитации. По местной мере чрезмерно прагматичный, едва ли не до суровости, народ «Вулканцы» имели телепатические способности, благодаря которым могли проникать в умы других, а фразой «мой разум – ваш разум» как раз обозначили начало процесса слияния.       Самые разные расы пришельцев уживались под эгидой идеалов их межпланетного объедения: где-то происходили терки, где-то – удивительная гармония сосуществования. Но доблесть, тяга к исследованию неизвестного и способность идти вперед несмотря на все сомнения неизменно оставались частью экипажа, его главным стержнем.       Смакуя мурашки восторга после одного из сезонов, Лу подумала почему-то: как странно, что Жонсьера в принципе смогло привлечь нечто подобное – добрые, пусть и не лишенные трагичности, приключения, а не какой-нибудь нуар. Когда же она огласила свои мысли, он закатил глаза.       – Я мог бы показать Вам «Леона» или «Призраков дома на холме», однако кинематограф, к счастью, пестрит разнообразием. Предпочел выбрать то, что, вероятно, понравилось бы смотреть не мне одному. Вижу – не прогадал. Исходя из особенностей Вашего характера, полагаю, Вы и сами бы не прочь побывать в «Звездном флоте». Их идеалы – почти стопроцентно отражение Вас самой.       – И на правах кого, интересно? – приподняла брови Лу.       – Офицера по безопасности, наверное. Хотя поведением больше напоминаете Ти́лли.       – Почему?       – Такая же рыжая, молодая, упорная до ужаса. – Перечисляя, Марк загибал пальцы, а в конце добавил слегка насмешливую улыбку: – Рот не закрывается…       Лу вспыхнула. Щеки загорелись. То ли от возмущения, то ли от неприятных мыслей: он прав по всем пунктам.       – Тогда Вам прямая дорога в «Секцию тридцать один», – выпалила, не желая оставаться в должниках. – Полностью черная форма. Действия из тени. Право решать вопросы силой. Да и с Фили́ппой Вы бы подружились точно. Или боролись бы за власть – это смотря что считать дружбой в отношении вас обоих.       – Что ж, твердая рука им действительно не помешала бы. И с логистикой много проблем, которые стоит решить.       Сидели вполоборота друг к другу. Лу заскользила взглядом по коричневому свитеру, в который сегодня был одет Жонсьер, а когда добралась до лица, тут же фыркнула. Его до ужаса прагматичные слова заставили воображение дорисовать ушам заостренные кончики и на голову нацепить прическу «горшочком».       – Типичный вулканец, – озвучила свои мысли Лу.       – Вулканец, служащий в «Секции тридцать один», – Марк пораженно рассмеялся. – Вам бы фанатские рассказы писать, Рид. С Вашим умением совмещать несовместимое.       Она самодовольно улыбнулась.       – Дам Вам почитать «Хроники гладиаторов». А потом уже и что-нибудь из своего. Не представляете, сколько фанфиков по этой вселенной в интернатовские годы было мной написано.       – Не удивлен, – хмыкнул Жонсьер; прозвучало, впрочем, без негативной окраски.       Лу ни за какие взятки не хотелось заканчивать. Марк рассказал, что в этой франшизе, на самом деле, уйма составляющих, так что на другой день начали еще один сериал.       Примерно на середине особенно много волнения в Лу вызвал весьма напряженный, тяжелый с эмоциональной стороны диалог между персонажами.       «Я должна это сказать, пока оно само не вылезло в форме морского напева семнадцатого века… Я знаю тебя. То есть не тебя самого, хотя и тебя теперь тоже знаю, но я имела в виду раньше, в другом… времени я встретила другого тебя».       «Так-так. Я, конечно, не люблю правила, но, кажется, ты собралась нарушить довольно важное…»       «Другой ты, он видел меня настоящую, без всякого влияния фамилии. И мне это нравилось. Мне нравилось, как он смотрел на меня. Потому что в его глазах я видела отражение человека, каким могла бы стать. Не обремененного мрачностью, умеющего надеяться, позволяющего чувствам выходить на свободу. Способного сближаться с людьми. Но потом его не стало, а вместе с ним исчезла и та я. Это я хотела сказать».       «Я хоть чем-то похож на него?»       «Нет… И да. Мне нравится, как ты на меня смотришь. Будто ты меня понимаешь».       «Не стану врать, я тоже чувствую связь между нами. Когда ты позвонила впервые, я словно узнал тебя. Но я не… тот Джеймс Кирк».       «Конечно, это недопустимая вольность, я…»       «Нет, Ла’ан, ты не поняла. Моя жизнь запутана. Не в смысле путешествий во времени. У меня кое-кто есть. Наши отношения непостоянны, но сейчас они в довольно активной фазе…»       Лу взвыла, не веря своим ушам. Схватив с кофейного столика пульт, с недовольством поставила на паузу. Корабль теперь был другой, события вокруг него и персонажи – тоже. Но сопереживать и любить их меньше от этого не выходило.       – Кирк прав. Он действительно, – Марк изобразил кавычки пальцами, – не тот Джеймс.       – Да знаю я! – возразила Лу. – Но после того, что было, после душевных терзаний Ла’ан, после всего их сближения и в этой ветке реальности… Ожидаешь другого.       – По-своему они останутся близки, – пожал он плечами.       – Нет, это просто кошмар.       Лу решительно поднялась на ноги. И, пока Жонсьер не успел задаться вопросом, куда это она, пулей метнулась в столовую на вампирской скорости. На одном из стульев там покоился оставленный ею планшет. Пальцы стучали по клавиатуре, набирая: «Звездный путь: странные новые…». Лу спросила, чтобы уточнить: – Как называлась ее партия?       – «How would you know?», по-моему. Можем включить на виниле.       Пальцы так и застыли, оставив запрос в сети не законченным. Вернувшись обратно, Лу устремила вопросительный и заинтересованный взгляд в Марка. Тот молча прошел в кабинет, а вышел оттуда с проигрывателем под мышкой. По воздуху следом за ним на силе телекинеза летели разнообразные, размалеванные яркими иллюстрациями обложки музыкальных альбомов и сольников.       – Да Вы сами то еще ведро с песком, – сказала Лу, глазами следя за тем, как Жонсьер проследовал к столу, где вскоре разместил свою ношу; хотя тон – не в пример смыслу слов – был уважительным. Хорошую музыку Лу любила.       Марк, считав противоречие, по-доброму усмехнулся. Снова сел. На диван, рядом с ним, мягко опустились пластинки. Перебрав несколько, он достал нужную, разместил ее в центре проигрывателя и опустил иголку.       Глухое шипение вскоре сменилось тихим, лиричным напевом. Голос актрисы заструился в пространстве, поднял из глубины самой Лу почти отчаянный надрыв. Обычно Ла’ан не пела. Обычно Ла’ан была как бы кремниевым стержнем. Несгибаемым. Все пережитые ужасы ожесточили ее, поставили печать табу на самом понятии дозволительности чувств, на порывистости и искренности. Хотя, разумеется, она отчаянно желала снять с себя оковы этого бремени. И жанр крайнего эпизода – мюзикл – помог ей приоткрыть душу, осмелиться сделать рывок в неизвестность. Жаль только, что все повернулось в итоге так, как повернулось.       Лу искренне хотелось прочувствовать ее горечь, погрузиться глубже, посмаковать – ведь это единственное, что оставалось. Главная проблема самых потрясающих персонажей была неизменной во все времена: они слишком недосягаемы, чтобы упасть в твои объятия и получить свою заслуженную порцию утешения.       Лу приблизилась к Марку, рухнула прямо на пол у дивана и взяла несколько пластинок себе, рассматривая их. Чего в арсенале Жонсьера только не было: разнообразные саундтреки, блюз, классика, рок-н-ролл, сонаты, кантри, поп.       – Самое приятное в вечной жизни, – заявил он, когда композиция закончилась, – это возможность внимать тому, насколько талантливым может быть человечество.       И поставил дальше что-то из репертуара Майкла Джексона. Сериал было решено досмотреть позже. Уж очень много классных треков и интересных историй скопилось в пределах гостиной. Когда Марк рассказывал, как однажды выпивал с Джоном Ленноном, Лу, раскрыв рот от удивления, думала, что забирает назад вообще все свои обвинения по поводу его занудности. Шныряющимся и голожопым она Марка никогда до этого не представляла.       Впрочем, конечно, после он с крайне серьезным видом добавил, что не все решения в своей жизни считает удачными, несмотря на то, как весело вспоминать о них спустя время.       Лу посмеялась от контраста. Иногда константа педантичности ему все же шла. Марк Жонсьер – ни дать ни взять, как говорится.

***

      С тех пор историй и совместного времяпрепровождения не за вампирскими темами между ними прибавилось. За теми же сериалами и фильмами Лу травила байки времен интерната. Слушала россказни Жонсьера о его прошлом.       Научила его жулить в покере, удивившись и про себя, и вслух, как это он за всю свою длиннющую жизнь не притрагивался к этой игре ни разу.       Потом Марк приволок настолки, подвесную грушу для битья, шахматы, гитару, кучу другого стаффа, и Лу напрочь забыла, что такое скучать в одиночестве. Потому что угорала с Жонсьером едва ли не круглые сутки – и по всякому поводу.       Периодически, конечно, расходились. Чтобы каждому удалось побыть наедине со своими мыслями и отдохнуть. Лу в это время обычно лежала у себя, вглядываясь то в окно, то – если дело происходило в темное время суток – в собственную тень на стене.       Иногда она включала напольную лампу с абажуром, стоявшую возле кресла, потому что ее свет причудливо падал на мягкую рельефную обивку, на тонкий плед, оставленный там Жонсьером с тех дней, когда он приходил к Лу присматривать за ней – надо же, еще и читал тогда, положив его к себе на колени, как какой-то манерный старикашка, – со смехом воображала Лу, думая о том, зачем он мог Марку понадобиться. В общем, игру света и тени хотелось запечатлеть с натуры, так сказать. Поймать момент в штрихах.       После рисования свет оставался включенным еще какое-то время. Лу смотрела, как из тени на нее глядит ее вампирская половина – очертания клыков было хорошо видно, – и много размышляла.       Ей не было холодно ночами. Она привыкла, что тело вечно ледяное. Привыкла много думать, привыкла подводить итоги из раза в раз, час за часом. Убеждать себя, что все неумолимо изменилось и она должна это принять или погибнуть. Кто-то наверняка встретил утро после Переворота в петле, а Лу очнулась на другой стороне бытия – перешитая новыми, едва ли подходящими нитками, но живая.       Почему недруг вдруг оказался человечнее самых близких некогда людей? Лу не знала, где правда, да и была ли эта самая правда у нее в руках хоть недолго – тоже не знала. Но была уверена, что найдет ее, как бы сложно ни было.       Лу тосковала по Ирме с Томой, как тосковала по Дани или Иво, но не оплакивала первых ни секунды. Она будто разучилась плакать. Или прежде выплакала уже все, что могла. На погосте отчаяния той роковой ночью умерла на самом деле, а возродилась механической куклой, не обремененной слишком тяжелыми эмоциями, не скованной страхом. Готовой действовать.       В одну из таких же тихих ночей в одиночестве Лу призналась себе, что похоронила друзей, вставших на сторону манифестантов, задолго до главного переполоха. Едва только ворвавшись в их дом посреди ночи вместе с Йонасом. Потому что увидела в глазах обоих, что они сами уже давно были готовы принять ее смерть, если Лу среди прочих вдруг задавит их «высшее благо». Слова почти обманули ее тогда – но вот взгляды, чужие и холодные, – пробрались под самую кожу.

***

      Со временем тренировки перебрались на улицу. Территория дома Жонсьера, судя по всему, находящегося в пригороде, была зеленой и визуально очень приятной: много деревьев, маленький искусственный пруд – без единой живой души в нем, правда, но все же – и высокий, изнутри расписанный вручную, забор.       Лу чувствовала себя счастливейшей собакой на выгуле, несмотря даже на то, что Марк порой часами заставлял ее медитировать у воды и все еще строго велел не выходить за пределы его владений.       А вскоре, наконец, приехал Кей. Привез сигареты и ее личные вещи. Но главное – себя.       Лу, которой неизбежно осточертело общество одного только Марка, независимо от того, что атмосфера в доме значительно потеплела, запрыгнула на шею друга прямо с порога и долго не выпускала из крепких объятий. Сверхсила часто активировалась при вспышке особенно сильных эмоций, так что Лу все же старалась не слишком напирать, стискивая тело Кея поменьше – еще не хватало и ему ребра нечаянно переломать.       Стоун извинился за задержку передачи от семьи и друзей, ссылаясь на огромную занятость на работе. Лу махнула рукой и утянула его за собой в столовую. Попросила Марка заказать доставку еды.       Пока ждали, много говорили. И Жонсьер, и Лу завалили эмпатика вопросами о положении дел в Инквизиции – Марк вот уже почти две недели не появлялся на работе, так что впитывал детали с присущей ему профессиональной отдачей, а для Лу в любом случае было счастьем послушать новости прямиком из реального мира.       Новоиспеченный Викарий Юнал – что было и так отчасти ясно из его выступлений по церковному каналу – основательно взялся за «расчистку» Церкви от адептов радикально-шовинистского характера, оставшихся в санах еще со времен Жана-Франсуа; устраивал благотворительные службы; по возможностям церковного бюджета, разнящегося от региона к региону, старался организовывать более благоприятные условия для прихожан.       Иво же, в свою очередь, был завален казнями и светскими визитами, на которые его то и дело приглашали перепуганные советники. Мартен вынужденно лавировал между тем, чтобы успокаивать последних, сохранением порядка и карательными мерами над староверами, угрожающими безопасности города.       Приехала еда. Стоун поблагодарил Жонсьера и принялся уплетать пасту с креветками за обе щеки – по его словам, он и правда успел ужасно проголодаться, пока добирался сюда из Центра.       Ни Лу, ни Марк не притворялись, что им тоже нужно принимать участие в ужине. Кей, конечно, был осведомлен о случившемся с Лу.       Через пару часов она вызвалась проводить друга до ворот. Быстрое-быстрое биение его сердца – в сравнении с ее собственным или сердцем Жонсьера – и несравнимый ни с чем иным аромат человека увеличивали слюноотделение и заставляли клыки пробираться наружу. Но Лу неустанно загоняла их обратно и сглатывала содержимое рта.       Держать себя в руках, не фриковать – настойчиво трубил внутренний голос. Лу, понятное дело, не собиралась жрать Кея, но и пугать вампиризмом тоже не хотела.       У выезда за территорию с чувством обнялись, не зная, как скоро смогут увидеться в следующий раз.       Отстранившись, Кей серьезно заглянул Лу в глаза и дал ответ на вопрос, который она ужасно боялась, но так хотела задать.       Может, он из-за прикосновения к ней понял, в чем причина волнения Лу, может, просто слишком хорошо ее знал – как бы то ни было, рассказал, что стало с Томой и Ирмой.       Отправлены на рудники.       Приор не мог смягчиться в их отношении лишь из-за Лу, но принял в учет, что в результате оба пошли навстречу делу.       Кей не выпускал ее из своих рук еще какое-то время, готовясь, если что, остановить истерику, утереть слезы или просто молча подставить плечо. Однако сама Лу почти выдохнула с облегчением. Живы. О высоком качестве и продолжительности этой жизни под нескончаемым физическим трудом говорить нечего. Но хотя бы у них было немного времени друг с другом перед концом.       Кей уехал. Лу вернулась в дом.       Привезенный Стоуном блок сигарет почти сразу закинула на верхнюю полку шкафа в своей комнате. Он поделился, что по дороге сюда подумал: это не будет лишним. И сам купил табак в случайном придорожном магазинчике. Кей, разумеется, знал, какие сигареты предпочитала его напарница. Лу правда считала жест ужасно трогательным, от души поблагодарив друга, но сейчас взяла себе только одну пачку.       В самом начале, когда она удивилась тому, что за несколько дней ни разу не захотела курить, Жонсьер объяснил: это нормально. Жажда крови своей силой перебивает любые другие потребности и зависимости – по сути становясь самой главной. Но если Лу хочется сохранить для себя ритуальность момента курения – пожалуйста.       Кей о таких деталях подозревать не мог. Так что Лу просто приняла подарок, не углубляясь в неловкие объяснения. В самом деле, не мямлить же ей было, заталкивая блок ему в руки: «Нет, кури сам, я теперь вообще на нормального человека мало похожа».       Закончив разбирать другие вещи, Лу заглянула в гостиную. Там Марк как раз разбирал пакет с новой порцией крови от Иво. Знакомые пластиковые пакеты перебирались из его глубин в термосумку, которая обычно находилась в сейфе.       Несколько пакетов, лежащих на столе – в действительности довольно большое количество – были перевязаны друг с другом чем-то вроде скотча. Лу подошла, и Марк кивком указал на них.       – Полагаю, это лично для Вас.       На самой верхней порции, тем же скотчем приклеенная к пластику, красовалась записка: «Приятного аппетита, Лучик. Надеемся, это поможет тебе поскорее вернуться к нам.

Кей и Даниэль».

      Пальцы тут же потянулись, чтобы дотронуться до шероховатости надписи. Почерк одного из ее авторов был витиеватый и красивый, словно невесомый, тогда как вторая предпочитала силу нажима легкости. И в этом проглядывались столь знакомые Лу, столь обыденные черты ее друзей, что сердце неумолимо защемило. Она ничего у них не просила – физически не смогла бы. Ничего не предложила взамен – не успела. Пока не успела. Но они предпочли позаботиться о Лу еще до того, как она начала бы оправдываться, что не надо.       Какое-то время Лу глупо улыбалась, глядя на кровь, залипла – даже Жонсьер никак не комментировал ее вид, позволив прожить эмоцию счастья без колкостей.

***

      Вскоре Марк разрешил ей практиковаться и самой, без присмотра. Однажды утром Лу выбралась на участок, чтобы помедитировать на свежем воздухе. Опустилась наземь, под ветвистый ясень, приняла позу лотоса и приставила кулаки обеих рук друг к другу. Закрыла глаза. Сидела долго, пытаясь собраться.       Жонсьер учил концентрироваться или на дыхании, или представлять себе какой-нибудь особенно четкий образ, приятный, успокаивающий. Что в самый первый раз, что сейчас Лу вспоминала, как в интернатские времена парни подарили ей цветы после ее дерзкого, доведшего директора до седины, выступления. Это были приятные мысли, пропитанные ощущением дома и беззаботности. Жаль, что действительность неизбежно все обрушила, подожгла нити, ведущие к прошлому, так что сейчас от них за километр несло паленым.       Ее друзья, память о которых всегда останется чем-то светлым глубоко в душе, выросли и сделали каждый свой выбор. Йонас спасал жизни. Тома без раздумий играл ими и потому, скорее всего, уже сам мертв.       Что ж, сделала свой и Лу. Преодолеть все, что придется. Стать лучше. Жить, а не выживать. Доказать себе, что не зазря продолжает ходить по земле.       Черт бы побрал эти медитации – мысленно чертыхнулась она и с недовольством прервалась. Ничего не выходило. Опять. Как же концентрироваться, если мысли вечно скачут в голове без всякой сдержанности, не желая становиться послушными?       Лу поменяла позу, расправила ноги, прислонилась спиной к коре ясеня и какое-то время смотрела на то, как солнце играет в его листве. Подумала, что сегодня может попробовать сделать акцент на другом. Сосредоточилась на том, чтобы телекинезом сломать тонкую-тонкую пересушенную ветвь в вышине дерева. Однако крона его даже не шелохнулась. Лу попробовала снова. А потом еще. И еще. В итоге бросила пытаться.       Абсолютно обозленная, достала сигареты из кармана штанов, подцепив пальцами бумажный цилиндр, бросила его рядом и раздраженно закурила.       Из дома во двор вышел Жонсьер. Направился к Лу. Его колкий комментарий подсказал, что, скорее всего, до этого он наблюдал за ее жалкими потугами через окно:       – Прекрасный результат.       – Отменный просто, – буркнула Лу, не удостоив Марка взглядом, когда он подошел. Курила с закрытыми глазами. – По башке как будто молотом прошлись.       – Но не танком же. И то хорошо.       – Шутите Вы все-таки ужасно.       – А у Вас учтивости так и не прибавилось.       Марк вдруг тоже опустился на землю, к удивлению Лу, не побрезговав испачкать одежду. Как и она, оперся спиной о ствол ясеня. Эта, нетипичная для него, фривольность все же заставила Лу внимательно осмотреть Жонсьера, впервые с момента встречи. Он был облачен в инквизиторскую униформу, которую она не видела на нем уже многие дни, так что Лу откровенно поразилась. Поразилась настолько, что с губ сорвалась не ответная легкая колкость, а вполне серьезный вопрос:       – Уезжаете?       Он спокойно, но словно нехотя признался:       – Вы неплохо себя контролируете, – пальцами скользнул к пачке с сигаретами, ловко достал оттуда одну, – забор высокий. Вальдемар на подхвате. А мне пора на службу.       – Нечасто вижу Вас курящим, – прокомментировала Лу.       – В основном эта привычка прошлых лет. Но иногда позволяю себе ее вспомнить, – как-то меланхолично ответил Марк. – Когда стрессую.       – Первый рабочий день после стольких дней увольнительной – та еще морока, понимаю. Давайте прикурю?       Она достала остатки своего бычка изо рта. Подожгла его еще не тронутую сигарету. Вскоре, выдохнув очередной клубок дыма в небо, он отозвался:       – Через недельку-другую тоже сможете уехать.       – Я уже дружить с Вами думала, а Вы откровенно выгоняете. Да ну Вас, Жонсьер.       – Какая же Вы язва, Рид. Лишь бы укусить меня.       – Просто Вы до ужаса странный, когда не кусаетесь сами. Что еще остается? Поддерживать привычный уровень грызни в одного. Мне симпатизирует эта константа между нами. Хоть какая-то стабильность, со всеми этими безумными переменами в жизни.       – Стабильность, значит?       Наверное, чтобы в своей манере дать то, о чем Лу косвенно попросила, Жонсьер решил слегка пожурить ее. Направил маленькую-маленькую волну телекинеза в ее сторону. Обвил потоком силы легкий кардиган на плечах. Недостаточно, чтобы кофта соскользнула с тела, но достаточно, чтобы превратилась в подобие крючка, за который можно потянуть, и Лу против воли поднялась.       – Ай-яй-яй! – завопила она, пытаясь удержаться на ногах. – Да че Вы со мной вечно как с ребенком-то?!       – Напомнить Вам, сколько мне лет? В моих глазах почти кто угодно из людей словно дитя.       Лу кое-как сохранила равновесие. Тогда Марк отпустил ее. Сам все еще сидел на земле. Вот только, несмотря на позицию в пространстве, явно менее выразительную, отстающем в споре не выглядел.       – Мне двадцать четыре! – возмутилась она, с силой запахнув съехавшую отовсюду, откуда можно, накидку.       – А мне четыреста одиннадцать. Сколько это раз по двадцать четыре? – Марк зажмурился, недолго проводя расчеты. – Почти что семнадцать. Семнадцать Ваших маленьких жизней, как одна моя большая…       Дальше Лу терпеть не стала. Уверенным шагом затопала в сторону дома, оставив Жонсьера позади. Остаток его фразы летел уже ей в спину:       – Но даже не эта разница главная. В Вашем весьма зрелом для осознанности возрасте некоторые Ваши поступки так и кричат о том, сколько Вам еще расти и расти.       – Тогда Ваши поступки говорят за Вас, насколько Вы гадское создание!       – А как же дружба, Рид? – беззлобно посмеялся Жонсьер.       Пальцы сами собой сложились в привычный, красноречивый жест. Лу почти успела вскинуть руку, но следующие слова Марка опередили ее:       – Ага, оскорбились и сразу нецензурщину показывать. Ти-пич-но.       – Да катитесь Вы! – бросила со всей злобой, на которую была способна, однако ладонь опустила.       Так, Лу осталась надолго предоставлена сама себе. Что-то читала, что-то калякала, скиталась туда-сюда, пробовала ослабевшим телекинезом двигать стулья в столовой – быстро разозлилась, что не получается, и пробила весом собственного тела пол, оставив там внушительную вмятину, когда со всей яростью рухнула задницей на него.       Вернувшийся к вечеру Жонсьер ни слова об этом инциденте не сказал – только насмешливо изогнул губы – и тут же все вернул на место своим телекинезом.       Они снова заказали доставку еды из ресторана. Потренировались притворяться. А когда дело дошло до нормального ужина, долго спорили о том, что поставить на фон: Лу наотрез отказалась в очередной раз слушать Шопена и командным тоном потребовала включить Earth, Wind & Fire. Марк был непреклонен ровно пятнадцать минут. Потом все же уступил. За кровью рассказал о том, как обстоят дела в Инквизиции.

***

      И так день за днем: скитания, какой-никакой досуг, разнообразные тренировки, привычные переперательства, перетекающие в негромкие разговоры.       Лу невольно выучила, ко скольки примерно Жонсьер возвращался со смены, с учетом всех вечерних пробок. Ее комната находилась ближе всего ко входу в дом, так что с половины одиннадцатого до десяти пятидесяти она навостряла слух, чтобы без проблем вычленить звук шагов Марка из общей какофонии, как только он ступил бы из машины на тротуар. Его походка отличалась той самой неподдельной деловитой тяжестью человека крайне занятого.       Лу запомнила, как он ходит, даже быстрее, чем действительно назубок выучила ритм его сердца. Потому что ноги словно неслись сильно впереди самого Жонсьера. Казалось, вне своей обители он стремился восполнить размеренность, которую позволял себе в спокойном состоянии, и торопился вообще во всем.       Теперь привыкшая к другой его стороне, Лу в первый раз – стоило Марку вернуться – мысленно с удивлением отметила эту поразительную контрастность. Все то время, что она знала его до недавних событий, то есть исключительно в рабочей обстановке, он действительно был чем-то похож на шторм.       В общем, Лу каждый раз слышала приход Марка. Не всегда выражала какую-то явную реакцию, скорее, даже напротив – но про себя испытывала что-то вроде удовлетворения. Он был ее ментором, якорем и проводником в пучине, в которой она сама пока все же ориентировалась не так чтобы очень хорошо, и его близость – на расстоянии, позволяющем, если что, прибежать за советом – как-то естественно превратилась в подобие незримой опоры.       Однажды типичная вечерняя сцена повторилась – за исключением весьма важной детали. Но уже одно это сулило за собой целый хаос.       Лу была у себя. Валялась в постели и старательно выводила на очередном рисунке черты Тины, особенно остро ощутив незадолго до этого почти отчаянную, томительную нехватку ее задорного смеха и по-юношески очаровательной улыбки.       А Жонсьер почему-то не замедлился, переступив порог. Лу успела подумать: может, что-то случилось? Он только подтвердил ее волнение, позвав таким же весьма торопливым тоном:       – Мадемуазель Рид, – отзвучало прямо с порога. – Все-таки скажите мне, какой у Вас размер одежды?       – Чего? – озадачилась она вслух.       Незаконченному наброску осталось лишь безучастно смотреть в потолок, когда его создательница резво спрыгнула на пол, позабыв думать об искусстве, и озадаченно высунула голову в коридор.