7. Ошибки прошлого

      Дорога пустовала. Сначала узкая, пригородная, а затем и широкополосная, столичная – почти на всем пути она проглядывалась хорошо. На асфальте, проносясь мимо, плясали смазанные белые или желтые пятна от многочисленных источников света вокруг. Поворот за поворотом. Туннель за туннелем. Лу казалось, что весь город вымер, оставив после себя лишь тихие высотки и огромные, пустующие пространства улиц. Редкие прохожие и машины мелькали призраками былого величия Нью-Пари.       Центр ночью бездействовал, как прилежный ребенок, которого приучили, что в такой час следует спать, а не куролесить. Вот если бы они ехали через Термитник… Лу не покидала уверенность, что тогда бы жизнь так и бурлила повсюду: маргинальная, отчаянная, но ни на секунду не прекращающая свое движение. Однако Марк провез их через южный блокпост города, объяснив еще перед выходом, мол, так ближе. Она посчитала бесполезным уточнять адрес – так или иначе, вскоре своими глазами увидит место гнездования здешних вампиров. Собственно говоря, Лу куда большее внимание уделяла тому, что ожидания по поводу пути не оправдались: расстраивало, что город предпочел спрятаться от нее, когда она по нему так соскучилась!       Через каких-то двадцать минут от начала движения по крыше машины забарабанил обещанный дождь. Быстро перетек в ливень. И без того безрадостные пейзажи Нью-Пари совсем потускнели, размылись, закипели под стеной воды, обрушившийся с небес. Не особо хотелось придавать дурацким совпадениям значение, но внутренности все равно взял холодок. Предвкушение сменилось прежним волнением. Если сегодняшняя ночь и станет провалом, то первый акт этой трагикомедии уже разворачивается наихудшим, мрачным образом.       – Дышите, Рид.       Сперва Лу услышала голос Жонсьера, который добрался до ее разума с трудом, отдаваясь в голове эхом – будто они оба сейчас находились снаружи, и безжалостные водные потоки разделяли их, мешая понимать друг друга. А потом услышала уже то, как сильно трепыхалось в груди ее сердце: обеспокоенное, ноющее. Наверное, с невампирской точки зрения в такой скорости не было ничего необычного – Лу же свыклась с тем, что «обычно» для нее теперь значит «очень-очень медленно»; привычные многим шестьдесят ударов в минуту разогнали кровь в организме запредельно.       Марк понял это первее и выстрелил своей стандартной рекомендацией еще до того, как ситуация окончательно вышла бы из-под контроля. Лу метнула в сторону Жонсьера стремительный колкий взгляд. Злясь то ли на то, что в момент стресса не в силах управляться с собственным телом без подсказок, то ли на то, что он какого-то черта нарушил договоренность, которую установили еще в доме: по дороге не говорить. Вообще. Чтобы не множить обмусоливанием грядущего уровень тревоги и чтобы каждый собрался с мыслями. В конце концов, казалось, прежде они подготовились уже во всем, в чем только могли подготовиться.       Но как раз когда Лу посмотрела на Марка, он переключал скорость, намереваясь совершить маневр. Его пальцы вцепились в рычаг коробки передач с такой силой, что черная пластмассовая оболочка едва не треснула под напором. Пусть внешне Жонсьер оставался собран, пусть его сердцебиение звучало ровно – в том, что он не брал под безусловный контроль, считая не столь важным: в мелких автоматических движениях – проглядывалось реальное состояние. Нервозность, такая же, как у нее самой. Неподдельная и назойливая.       Лу тут же мысленно сменила гнев на милость, посчитав, что теперь понимает, для чего ему понадобилось открывать рот – Марк хотел сделать хоть что-нибудь; помочь если не себе, то ей. Лу покорно задышала, ощущая, что все уже не так паршиво: не потому, что размеренное дыхание сильно помогало, а скорее, от мысли о том, что с зудящим волнением борется не одна она.       Немного погодя губы Жонсьера тронула слабая улыбка. Он тоже начал дышать по собственной указке: глубже, методичнее – ненароком заразившись ритмом от Лу, как бывает иногда во время зевоты, например. Задвигался плавнее, хватом больше не норовил снести половину салона.       Вот это сеанс парной терапии, подумала Лу, и с облегченным сердцем опять уставилась в окно. Дождь на улице больше не угнетал: его меланхоличная вуаль отчего-то показалась крайне подходящей отсутствию людей, где они ехали всего лишь, как очередные, затерявшиеся в потоке капли. Унесет в бурю – ну и что? Можно зацепиться друг за друга, превратившись в одну большую каплю, которая обязательно выстоит перед ненастьем.

***

      Еще где-то через такие же двадцать минут машина завернула на территорию старого музея. «ЗАКРЫТ НА РЕСТАВРАЦИЮ» – гласила большая проржавевшая табличка, висящая на черном металлическом заборе с заостренными на концах прутьями.       Шины шуршали, натужно проворачиваясь по гравию под колесами. Шлагбаум, который они только что миновали, автоматически опустился позади, собой отрезав последнюю возможность сбежать – не то чтобы Лу действительно собиралась сотворить нечто подобное, просто сам факт приближения неминуемого будоражил. Марк ощутимо сбавил скорость, с целью пристроиться в веренице других автомобилей, повсюду раскиданных вдоль лужайки.       Лу осмотрелась. Машин вокруг было около нескольких десятков. Маловато, чтобы забить всю близлежащую к зданию, почти необъятную территорию, но достаточно, чтобы взволновать: гостей оказалось больше, чем она предполагала, представляя сегодняшний вечер по многочисленным рассказам Жонсьера о вампирском светском обществе.       Пока Лу размышляла об этом, он уже затормозил. Потянулся к задним сидениям за зонтами и, в процессе чуть было не зарядив себе по лицу длинной рукояткой одного из них, открыл дверь. Лу нервно хихикнула, представляя, какой фурор они произвели бы, завались Марк на всеобщее обозрение с внушительным фингалом под глазом. Жонсьер, конечно, без труда расслышал незамысловатую оценку, которую Лу отвесила, наблюдая за ним. Так что когда наконец выбрался на улицу, перед этим предусмотрительно раскрыв зонт, его следующий взгляд, обращенный на нее: довольно скептический и озлобленный – еще больше повеселил Лу.       Обойдя автомобиль, Марк, согласно правилам приличия, открыл для нее дверь. Прежде чем подать руку, помогая тем самым выбраться, расправил второй зонт. Лу заметила, что его собственный теперь парил у Жонсьера над головой. Со стороны он наверняка выглядел как рядовой псионик, демонстрирующий максимум галантности и практичности, на который только был способен. Однако она подумала, что лучше бы им обоим пришлось промокнуть до нитки, чем, будучи вампирами, не имея права отказаться, плестись на суд к прочим кровососам.       Вздохнув, Лу все же поднялась на ноги. Ни одна капля не успела добраться до лица или головы – размеры зонта надежно защищали ее от нещадной и холодной водной стихии. Почти настолько же холодная ладонь Жонсьера на короткий миг стала опорой, а потом ее место занял локоть.       Свободной рукой Марк заблокировал свою машину, нажав специальную кнопку на ключах от нее. Лу в это время снова огляделась, пытаясь получше рассмотреть окрестности. Уже начинающие потихоньку чахнуть, деревья сбрасывали листья на неплохо подстриженный газон. Несколько персон, подобно им с Жонсьером, выбирались из своих транспортных средств. Шлагбаум у въезда со скрежетом поднялся, пропуская очередных посетителей на территорию. А в середине двора, над всем этим, величественным возвышением стоял старинный замок.       Стены его были выложены тусклым желтым камнем, потемневшем от времени. Серая, прохудившаяся черепица, по краям здания, на маленьких башенках, имеющих круглую форму, выглядела совсем уж печально: того и гляди обрушится. Но центральная башня, растущая прямо над массивными дубовыми дверями овальной формы, с лихвой компенсировала все недостатки строения. Огромная, во много раз внушительнее боковых, она тут же приковала к себе взгляд. Притом уходила ввысь, по всей видимости, этажей на семь. Окошки, раскиданные по всему ее периметру, то тут, то там, сверкали причудливыми красивыми витражами.       Неспешным шагом Лу и Марк двинулись к входу внутрь. Жонсьер продолжал держать над ней черное полотно зонта, все той же рукой, за локоть которой она цеплялась за него. А сама Лу не могла оторваться от разглядывания удивительно архаичного и по-своему прекрасного памятника прошлого.             – Пора, – шепнул Марк, когда гравийная дорожка под их ногами практически закончилась.       Лу опустила взгляд с башни на двери, собираясь с духом. Медленно кивнула: больше сама себе. И активировала вампирские способности.       Во рту выросли длинные клыки, глаза загорелись алым. Запахи и звуки, и без того чрезмерно интенсивные, обрушились на нее с удвоенной настойчивостью. Так всегда бывало, стоило только дать вампиризму волю, но, увы, приходилось стиснуть зубы и не подавать виду. Вампиры считали моветоном прятать свою суть перед друг другом. Сильно заранее Жонсьер предостерег, что как минимум во время светских встреч лучше не пренебрегать этим правилом ради собственной безопасности.       Около входа, в стойке по струнке смирно, – судя по специфической одежде – гостей ожидал молодой человек из обслуживающего персонала. Лопоухий и коренастый. Глядя на подошедших с присущей его профессии почтительностью, от тут же метнулся ближе к дверям, чтобы их отворить.       – Месье, Мадемуазель, прошу.       Не прекращая движения, Марк просто кивнул парнишке. А Лу чуть не затормозила от неожиданности: голос его был неживой, механизированный; сердце и запах твердили о невампирской сущности.       – Хорошего вечера, – все так же бесцветно раздалось им в спины, но они уже миновали дверь.       Юноша мгновенно переключился на других гостей, следующих внутрь прямо за Марком и Лу. Она едва придержала порыв обернуться, понимая, что своими взвинченными реакциями только привлечет излишнее внимание и даст вампирам повод больше цепляться к себе.       Спокойно настолько, насколько могла вскоре повернулась к Жонсьеру спиной, позволяя ему снять с плеч верхнюю одежду. После этого он перекинул полушубок Лу себе через локоть и вручил подлетевшей к ним девушке – тоже из числа обслуживающего персонала – мокрые от дождя зонты. Она будничным тоном объяснила, где их потом можно будет отыскать, а дальше скрылась в зоне рядом с гардеробной.       Когда Марк, в свою очередь, снял фрак, пошли сдавать вещи. У вешалок, за стойкой гардероба, работал еще более юный, чем тот, у входа, парень. Но было у этих двух молодых людей и девушки, ответственной за зонты, нечто общее. Исходя из специфического звучания их реплик, было очевидно, что каждый, несомненно, находился под гипнозом. Бедолаги, кажется, и не представляли, кого обслуживают. Профессиональное отчуждение от деталей и сияющие доброжелательностью улыбки выглядели безупречными масками. На их лицах при виде неестественно красных радужек глаз гостей или клыков не двигалось в страхе ни одна мышца.       Лу, с трудом сдерживая недоумение, граничащее с осуждением, вопросительно посмотрела на Жонсьера. Он в ответ лишь чуть склонил голову, этим жестом заверяя, что беспокоиться не о чем. Если бы Лу не успела хорошо выучить язык его тела, то непременно сочла бы – Марк просто отмахивается от нее. Но его взгляд был вполне серьезен, поэтому она все же решила довериться и не устраивать допрос прямо на месте. По крайней мере, пока вечер не успел не то, что закончиться, но даже стартовать.       Отойдя чуть в сторону, они остановились у зеркала в полный рост, висящего на соседний стене, и Лу стала придирчиво рассматривать свой внешний вид. Разгладила складки на платье, нервно заправила за правое ухо, вылезшую из прически, прядь; поправила лямку невесомой миниатюрной сумочки на плече. Та была практически пустой: ни телефона, ни документов в себе не заключая – лишь кое-что из косметики, на случай казусов с макияжем. От всех этих, вроде незначительных и все равно раздражающих, деталей образ близстоящего Жонсьера только сильнее отличался безукоризненной опрятностью по сравнению с ее собственным.       Мимо, по направлению к винтовой лестнице, расположенной в основании башни, проследовала пара пожилых вампиров. Оба они были незнакомы Лу, но с уважением кивнули Марку – а на нее синхронно кинули кислые, надменные взгляды, длительностью не более секунды.       Лу вся напряглась, с горечью подумав, что, к сожалению, это только начало.       Руки Жонсьера легли ей на плечи. Сопереживающие их стиснули. Он замер немного позади Лу. Его алый взгляд в отражении казался заразительно уверенным. Когда же Марк предпринял попытку приободрить ее и словами, вышло это даже чересчур драматично:       – Бернадетт была права.       Лу сразу загордилась. Вскинула подбородок, чтобы продемонстрировать, что на самом деле ни капли в себе не сомневается. Что все дело в контингенте на подобных сборищах, которые, похоже, при любом раскладе никогда не начнут ее радовать.       – А звание льстеца Вам все-таки принадлежит по праву. Лучше б я на работе от Вас комплименты получала.       – Не дождетесь, Рид, – Марк усмехнулся, а затем немного отступил, отпуская ее. – Во всяком случае, пока не начнете хорошо работать, вместо того, чтобы хорошо выглядеть.       – Одно другому не преграда, знаете, – протянула Лу, обернувшись на Жонсьера; тон, как и взгляд ее, был нарочито двусмысленно-оценивающим.       Марк в своей манере подхватил – чтобы ни в коем случае не превратить любезности из колких в слащавые:       – Вот и не отставайте, Мадмуазель.       Настроение ощутимо поднялось. Что ни говори, Лу успела значительно прикипеть к нему за эту его позицию «заклятого врага», выраженную в своеобразном дружелюбии. Чем-то он напоминал Йонаса: вечно ворчливого, поросшего колючками, принципиального, но при этом до смерти готового стоять за своих. Находясь под патронажем Жонсьера, Лу не очень много, однако все же кое-что о нем успела узнать, и знания эти помогли вспыльчивой привычке соперничать превратиться в прочное уважение. Просто то, на чем взращивалось это чувство на протяжении всего времени, напрямую повлияло на то, в какой форме оно теперь находило выражение. Лу не требовала от Марка сопливых объятий, клятв в вечной преданности или помпезных татуировок, восклицающих откуда-нибудь с предплечий: «мы бро!» – она просто радовалась, что все повернулось так, как повернулось. В конце концов, иначе они оба не были бы собой – а это явно не то пальто.       Как там привыкли говорить мозгоправы? «Не подстраивайтесь под ожидания, и составляйте близкий круг из людей, которые сами подобным не страдают и вас не принуждают ломаться в угоду собственных желаний». Что ж, может, со стороны ее друзья и выглядят, как довольно сомнительная шайка, но зато свои-родные-дебилы, в которых ей сомневаться точно не приходится – тепло улыбаясь, заключила про себя Лу.       Размышления пронеслись в голове приятным вихрем, пока они с Жонсьером рука под руку двигались к лестнице, ведущей к месту проведения мероприятия. Обстановка на первом этаже отдавала приличной помпезностью: мраморный пол, дорогущие картины, неяркое освещение от сотен свечей в серебряных подсвечниках. Но все-таки народ стягивался куда-то, где, как Лу предположила, все эти характеристики окажутся выкручены на полную.

***

      Взбирались долго. Преодолевая ступень за ступенью, Лу с благодарностью обращалась к образу Бернадетт, которая снабдила ее удобной обувью: так долго карабкаться наверх на как-нибудь тонких шпильках было бы просто мучительно.       В итоге лестница соизволила подойти к концу. Гости, что шли впереди Лу и Марка, исчезали за массивными дверями, ограждающими небольшое общее пространство в этой части башни от просторной залы, в которой и собирались приглашенные, слетаясь, как мотыльки на невероятно привлекательный свет.       У дверей обнаружилось двое мужчин, проводящих фейсконтроль. Глаза и клыки выдавали в них кровососов. Как показательно, мысленно отметила Лу. На подступах к стратегически важной точке охраной занимались могущественные существа, а не расходный материал – невампиры.       Стоящий справа пристально впился в Лу взглядом, словно бы подозревая ее во всевозможных грехах мира, а левый, выслушав краткий доклад Жонсьера, состоящий всего из двух фамилий, принялся сверять его слова с данными в своем планшете: наверняка там был зафиксирован список всех, кто имел право переступить порог праздничной залы. Лу на секунду подумала, что фарс фарсом, конечно, но вот этот – даже как-то слишком необоснован. Вряд ли во всем замке в принципе есть хоть одна лишняя живая душа. Такая, которой быть здесь не положено. Все-таки вампиры до ужаса дотошны во всем, что касалось сохранения неприкосновенности их общества. Однако, похоже, параноидальности это им не убавляло нисколько.       В конечном счете охранник с планшетом нашел, что искал. Поднял глаза, улыбнулся гостям уголками губ, кивнул своему напарнику. Вдвоем, одновременно с двух сторон, они взялись за массивные стальные кольца, выполняющие роль дверных ручек, и отворили проход. Впрочем, подозрение на лице второго надзирателя так и не сменилось чем-то, хоть сколько-нибудь менее неприятным.       Перед Лу предстала именно та картина, которую она воображала буквально недавно, считая ступени. Отнюдь не маленькое помещение с высокими потолками, приглушенный и оттого больно таинственный свет. Фуршетные столы, забитые под завязку красными бокалами. Живая музыка, превращающая сборище из просто вычурного в вопиюще вычурное. Щебечущие друг с другом мужчины и женщины, завернутые в лоск своих нарядов, будто в дорогую помпезную обертку. Ни один из них даже не повернул головы на скрежет дверей.       – Месье Марк Люмьер и Мадемуазель Лу Рид, – ораторски поставленным голосом объявил вампир с планшетом после того, как они оказались внутри.       Двери захлопнулись. По другую их сторону охрана занялась обслуживанием прочих гостей, а на вошедших тут же посыпались опасные, заинтересованные взгляды.       Именно чувство опасности окутало Лу от макушки до пят. Каждый присутствующий вампир казался источником огромной угрозы. Мурашки гурьбой усыпали спину, в горле встал ком, а сердце сжалось. С усилием она заставила ноги двигаться, уводя тело вглубь зала.       Марк, шагающий рядом, опустил свободную ладонь поверх холодных и онемевших от страха пальцев Лу, которые она все еще держала на его локте. Снова коротко, но приободряюще сжал. «Отходите от меня только в самых крайних случаях» – предупредил он днем ранее. Что ж, теперь Лу собственными глазами узрела причину. Склизкое, неприятное дежавю посетило ее от пребывания в окружении вампиров. Точно так же она чувствовала себя, когда до дрожи пугал вид Жонсьера. Кажется, это вполне закономерная реакция, если сталкиваешься с кем-то из клыкастых – и неважно, знаешь ты, чего ожидать или нет.       Теперь и сама Лу была из их числа. Тот, кого она еще совсем недавно с радостью бы отмудохала, превратился в единственного союзника посреди пучины врагов. Какая ирония.       Проходя мимо все новых и новых лиц, Лу поняла, что за светской традицией не прятать вампиризм скрывается вполне откровенная позиция: каждый сам за себя, каждый может накинуться на другого в любую секунду, используя весь арсенал способностей по полной – а это, в свою очередь, означало, что каждый готов к тому, что рано или поздно произойдет. Унимая дрожь в коленях, она пыталась убедить себя, что тоже готова.       Они плыли по залу. Вокруг сновали люди с подносами, предлагая гостям напитки, но взгляд на них не задерживался дольше мгновения – куда большее любопытство вызывали те, кому эти напитки предлагались. Визуально очень разновозрастные персонажи стояли друг с другом в самых неожиданных комбинациях: вот молодой парень с обожанием оглядывал женщину в годах, держал ее за талию, жался все ближе и шептал что-то явно провокационное на ухо; а вот едва ли выросшая из подростковых черт девчушка приятельски смеялась в компании мужчин, которые ей в деды сгодились бы. Лу, конечно, не сомневалась, что на самом деле их реальный возраст никак не сочетался с внешним видом, но, не до конца привыкший думать вампирскими категориями, мозг значительно сбоил.       Помимо возрастных различий, в глаза бросались различия в цветовой палитре одежды кровососов. Все они облачились каждый в свой цвет. Такова многолетняя традиция. Когда-то у вампиров не было ничего, кроме имен. Ни фамилий, ни родословной. И они заявляли о себе перед другими самым красноречивым образом из возможных: отделяясь от прочих цветом одеяния.       Лу и Марк шли себе ярким красным пятном. Похожие пятна заполняли и весь остальной зал: фиолетовый, зеленый, коричневый, желтый и так далее. Жонсьер рассказал Лу, какие цвета за кем закреплены, и что из себя в целом представляет тот или иной индивид. Она с волнением и неприязнью ожидала момента, когда они доберутся до хозяев вечера. Их синие силуэты красовались в самом конце помещения, у противоположной стены, рядом с музыкантами и длинной вереницей фуршетных столов, накрытых белоснежной скатертью.       Но на середине пути Лу уловила поблизости знакомый голос: бархатный, мурлычущий, лоснящийся – да так и замерла. Потому что наконец поняла, кому он принадлежал. Вернее, замерли с Марком синхронно, повернувшись в сторону этой личности.       Он выглядел совсем не так, к чему за немногочисленные прошлые встречи Лу успела привыкнуть. Неоновые кислотные оттенки одежды заменял почти столь же ослепительный, как у скатертей на столах, белый. Обычно оголенный торс скрывался за светлой водолазкой с высокой горловиной. Красные кожаные штаны в облипку уступили место строгим брюкам. Пряжка ремня на поясе была бежевой и очень минималистичной. Темный во всем образе присутствовал только местами: остроносые лакированные туфли, оттенка чернее ночи, перекликались с маленькой черной серьгой в ухе и зачесанными назад густыми волосами, скрывающими выбритые по бокам головы участки. Он весь как будто едва ли был собой: даже экстравагантного вида очки с глаз пропали. Хотя улыбка, стоит отметить, по-прежнему оставалась по-лисьи хитрой.       – А вот и ты, золотко, – сладко протянул Шаза, раскинув руки; своих прошлых собеседников не удостоил и парой прощальных слов. – От тебя прямо нигде не укроешься: ни в Термитнике, ни в самом сердце Центра.       Когда он приблизился на пару шагов, Жонсьер с почтением склонил голову:       – Учитель.       – Здравствуй, мой мальчик, – голос Шазы внезапно переменился и стал звучать, как ласковые объятия, превращенные в слова; однако, стоило ему опять обратиться к Лу, прежняя вальяжность в тоне вернулась: – Вальдемар Шафра́н. Пусть ты и знала меня под другим именем, я к твоим услугам, золотко, как всегда буду к услугам Марка.       Закончив говорить, Шаза-Вальдемар принял выжидающий вид. Тупо моргнув несколько раз, Лу сообразила, что надо действовать, и быстро протянула ему свою руку в перчатке для соблюдения формальностей. Пока чужие губы оставляли на ткани невесомый след, она все еще пыталась переварить увиденное. Так вот почему в первый день у Жонсьера голос из-за стены звучал так знакомо! Невероятно. Просто до абсурдного невероятно. Прямо сейчас перед Лу словно врезались друг в друга два совершенно разных, непохожих ни капельки мира – при этом требовалось сохранять невозмутимое самообладание, чтобы не потерять лицо.       – Приятно встретить старых… друзей, – проговорила она, отнимая руку.       Шаза в очередной раз деловито улыбнулся.       – Знаю, что могу быть как гром среди ясного неба, но это правильная оценка, золотко. Со мной лучше дружить.       Лу потратила секунду, чтобы разобрать, сколько в его заявлении заключалось предостережения, сколько угрозы и, сколько рекомендации. В итоге пришла к выводу, что, как бы то ни было, Шаза-Вальдемар умудрился уместить туда всего понемножку. Возразить что-то на свои слова он не позволил – размашисто указав кивком по направлению к самой дальней стене, заявил:       – Что ж, идите, детишки. Не буду задерживать.       Повертев головой перед тем, как сдвинуться с места, Жонсьер спросил Шафрана:       – Шарлотта не с тобой?       Он ответил небрежно, как будто пытаясь отмахнуться от назойливой мухи:       – Убежала в гневе минут за десять до вашего появления. Ты же знаешь, какой вспыльчивой особой она иногда бывает…       – Опять получил по лицу? – насмешливо уточнил Марк.       – Сегодня еще не успел, – с гордостью отозвался Вальдемар.       Потом Лу следовала за Жонсьером, не совсем понимая, как на шокирующее открытие реагировать. Если, в придачу ко всему, окажется, что «Ганиман» – это какой-нибудь Ганс Гюлер или того хуже, Жан-Франсуа, подло инсциировавший собственную смерть, то она моментально драпанет отсюда наутек. К чертовой матери. Возможно, даже вернется с конвоем людей Мартена: чтобы переловить клыкастую элиту Нью-Пари, словно последних шавок.       Однако истерические, странные предположения не подтвердились. Еще на подходе в глаза бросились нордические, бледные черты лица супругов. У обоих были пшенично золотые волосы, большие, горбатые носы, но совершенно разные взгляды. Мужчина рассматривал окружающих с плохо скрываемой чванливостью, а его жена задорно смеялась, перешептываясь с мужем, и ее глубокие зеленые глаза сверкали настолько ярко, что их настоящий оттенок проглядывался даже сквозь, застилающую радужку, алую пелену.       – А вот и вы, – приветливо выдохнула женщина, когда компания из Лу и Марка предстала прямо перед Ганиманами. – Как добрались?       Судя по тому, насколько пристально ее взгляд рассматривал именно женскую половину дуэта в красном, обращалась она далеко не к обоим сразу.       – Без происшествий, Мадам, – крайне вежливо ответил Жонсьер за Лу. – Благодарю за проявленное беспокойство.       – Да, брось, голубчик.       – Михаил Ганиман, – вдруг вклинился мужчина, потянувшись к ее руке.       Он мог бы выглядеть вполне симпатичным человеком средних лет: ухоженная борода, морщины, придающие солидности, изящный бирюзовый жилет, натянутый на светло-голубую рубашку. Но Лу не впечатлилась лживым лоском и такой же лживой учтивостью. Этот гороховый шут не сумел скрыть коварство и жестокость своей личности за прищуренными глазами и растянутыми в улыбке губами. Лицо его все равно сквозило гадкими нотками.       – Лу Рид. Добрый вечер, Месье.       – О, дорогая, мы знаем, кто Вы. По правде говоря, фурор новость о Вас произвела восторженный. Не терпелось повстречаться. Лиз Ганиман, – следом за мужем представилась женщина; голосом едва ли не по-детски веселым. – Можете звать меня и полным именем, но, по правде говоря, первый вариант как-то ближе сердцу. Покойная маменька всегда сокращала чересчур длинное «Елизавета» на французский манер, потому что компаньонки у нее были все француженки: от и до, представляете? До сих пор считаю совпадение ужасно забавным…       Лу максимально солидарно кивнула, догадываясь, на что Лиз намекает.       – Знак судьбы, не иначе, – сказала одобрительно; хотя на самом деле, заявленной еще час назад, позиции по поводу рока придерживалась все с той же решимостью: дерьмо собачье эта предопределенность.       В период своей невампирской жизни Ганиманы исполняли роли типичной для восемнадцатого века российской аристократии: владели землей, крестьянами, парочкой торговых судов. Их германское происхождение было бельмом на глазу у губернатора местности, где они проживали, поскольку он имел личные неурядицы с одним весьма наглым послом из Вены, который по совместительству приходился Лиз дедом.       Однажды губернатор задумал покушение на жизнь и свободу обоих помещиков, чтобы давить таким образом на своего неприятеля. К сожалению или к счастью, трюк не увенчался успехом. Вместо разъяренного посла из Вены примчался разъяренный вампир – его близкий друг. С помощью гипноза ловко освободил пленников и передал печальную весть о том, что посол скоропостижно скончался, от старости. Но перед гибелью он с глубочайшим почтением перед вампирским миром попросил подарить вечную жизнь единственной родной душе – внучке.       Со временем и Михаил получил на обращение право, безукоризненно следуя всем вампирским требованиям. Супруги, подобно массе других клыкастых, пару столетий скитались по миру, а потом осели в Ливерсире, когда он еще звался Францией.       Амбиции аристократов с годами только прочнее укоренились в них, так что Ганиманы, не желая оставаться в тени, быстро пробились к верхушке правящей системы. Всем, исходя из их истории, было кристально ясно, что с Францией до этого они никогда дел не имели. Все же Лу и улыбалась, и восхищалась, как полагается, слушая фальшивую легенду Лиз. Очевидно, это был такой извращенный способ показать, что всех, кроме себя – а особенно коренных французов, над которыми она когда-то встала – Мадам Ганиман не считает кем-то значительнее плебеев.       – Дядя Марк! – внезапно взревел тоненький писклявый голосок.       – Да стой же ты! – пронеслось следом.       Лу оглянулась – как сделали это и все, кто был поблизости. Шум взъерошил, кажется, само пространство вокруг. Шелестя подолом прелестного воздушного платья, на Жонсьера налетела радостная, длинноволосая девочка. Схватив своими маленькими ручонками его брюки в районе подколенных чашечек, малышка с обожанием и восторгом задрала голову, рассматривая Марка большими голубыми глазами.       – Виолетта, оставь Месье в покое!       – Нет-нет-нет. Ты противный, Авраа́м!       Девочка яростно трясла головой, прижимаясь к Жонсьеру все крепче. Обратившись к тому, кто бежал в их сторону, он изогнул губы в приятной сострадающей улыбке, а затем легко подхватил Виолетту на руки.       – Привет, малыш. Как твои поиски сокровищ?       – Я нашла за домом барсучную нору! Воооот такенную!       – А нос измарала, пока рылась там?       – Еще бы!       – Что за манеры, юная леди? – нахмурив брови, пронедовольствовала Мадам Ганиман.       Девочка с уязвленным видом показала ей язык и спрятала лицо где-то в шее Марка. Он тихо посмеялся, ласково поглаживая ее по спине. Видимо, ребенок души не чаял в Жонсьере, и это было в высшей степени взаимно.       Теперь из Мадам Ганиман вырвался уже какой-то скорбный, тяжелый выдох.       – Ну и куда ты смотрел, юноша?       Молодой человек, который изо всех сил преследовал Виолетту, пытаясь ее остановить, наконец замер поблизости. Он был рослый, смуглокожий, с высоким лбом и внушительными, острыми бровями. Его темные волосы лежали на голове объемной кудрявой шапкой. Длина прядей доставала до самых плеч. Но при этом они не закрывали собой развесистые уши, а уходили назад. Лу пришло в голову, что при желании юноша даже мог бы собрать их в хвост.       – Простите, мама, – с покаянием ответил он. – Стоило сорванице только заметить издалека фигуру Месье Люмьера, она убежала от меня быстрее ветра...       Следом, повернувшись на Марка, парень вдруг с почтением склонился уже перед ним.       – Глубочайше раскаиваюсь, что не уследил за сестрой.       – Ну что ты, Авраам. Все в порядке. Эта маленькая буря в колготках мне всегда в радость.       Месье Ганиман, который все время до этого предпочитал оставаться молчаливым, неожиданно произнес:       – Каждый раз удивляюсь, как в первый, тому, что с нашими детьми ты ладишь лучше нас.       На этом домыслы Лу, посетившие ее несколько минут назад, окончательно подтвердились. И малышка, и юноша действительно были отпрысками Ганиманов. Не кровными детьми, конечно. Тем не менее это не мешало им носить свое гордое звание официально.       Жонсьер рассказывал Лу, что Ганиманы в разное время взяли себе на попечительство трех разных ребятишек. И каждого еще в младенчестве. Вообще, вампирские законы строго запрещали проводить трансформацию человека или даже посвящать его в тайну вампиризма в детском возрасте. При неокрепшей психике и недостаточно сформированном теле. Но Ганиманы – с легкой руки привилегий своей власти – наплевали ровно на половину этого указания. Чтобы прочнее стоять на ногах и построить, как они заявляли, династию, необходимо взращивать юные умы в правильном окружении и с верными взглядами на жизнь с пеленок.       Поэтому дети росли в окружении вампиров, посещали с родителями все светские ужины и приемы. Обучались на дому. А в определенном возрасте проходили ритуал обращения, как и все, облачаясь в семейные цвета рода.       Например, на юноше уже красовалась синяя жилетка, точь-в-точь, как у его отца, а Виолетта еще сновала в ярком, аляпистом, разноцветном платьице. На вид ей было не больше пяти. Однако она, выросшая в определенных условиях, вампиров, понятное дело, совершенно не боялась: Лу с удивлением наблюдала за тем, как Марк распахнул рот, выпустив клыки побольше, чтобы девочка ради собственной забавы могла попробовать их ухватить. Впрочем, для него это тоже было своеобразным весельем – он специально слишком быстро затягивал их обратно, и Виолетта уморительно злилась. Некоторые прочие вампиры, наблюдающие за происходящем со стороны, посмеивались.       – Это потому, что я им не воспитатель, а всего лишь друг. Не стоит беспокоиться.       Михаила Ганимана ответ Марка, казалось, нисколько не удовлетворил. Взгляд из безучастного превратился в суровый. Жена тут же легким жестом коснулась его руки, красноречиво кивнув. Михаил нехотя сохранил строгое молчание.       – Давай, иди сюда, шалунья, – проговорил Авраам, забирая недовольного таким положением дел ребенка с рук Жонсьера. – Нам нужно вернуться к Мадам Леон. Неприлично оставлять собеседника посреди разговора. И ты извинишься за то, что убежала, поняла?       – Не хочу я с ней разговаривать! Она старая, вредная змея!       – Так, – голос и вид Авраама приобрели родительскую строгость. – Я отдам тебя Ка́рмен, если ты еще раз позволишь себе оскорблять кого-либо из наших гостей.       Расплывчатая угроза, не до конца ясная для Лу, отразилась ужасом на лице девочки, и она тут же умолкла.       Проходя мимо Лу, молодой человек неловко замер рядом, так, будто до этого совершенно не замечал ее присутствия. Правда, во всей этой суматохе подобное было бы неудивительно.       – Просим прощения, что до сих пор не представились, Мадемуазель Рид. Авраам Ганиман, – перекинув свою ношу на одну руку, он поцеловал Лу пальцы; после чего она подумала, что мыть руки потом придется с усердством шахтера: сегодня столько раз малознакомые мужчины касались губами перчатки, что никакая тканевая преграда от их слюней кожу уже не спасала. – Очень приятно.       Закончив любезность, Авраам чуть придвинул ребенка поближе к Лу, давая возможность тоже заявить о себе:       – Виолетта! – радостно воскликнула девочка, всплеснув руками.       – Виолетта Ганиман, – поправил ее брат.       Малышка усердно запыхтела, пытаясь совладать со сложным для себя словом:       – Гарни… Гальни… – но в и итоге сдалась и просто, с прежней радостью повторила: – Виолетта!       Лу кивнула в знак признательности, им обоим. Но не смогла сдержать улыбки – непосредственность маленького создания действительно очаровывала.       Авраам досадно покачал головой, извиняясь таким образом; улыбнулся Лу в ответ и пошел вместе с сестрой, куда изначально направлялся. Виолетта, обхватив его за шею, еще долго не могла оторвать тоскливого взгляда от Жонсьера. Перед тем как задрожать совсем, тонкие розовые губки прошептали:       – Дядя Марк…       Повернув голову на него, Лу увидела, что он махал Виолетте вслед с едва ли не меньшей грустью.       – Вы с нашим сыном почти ровесники, – заметила Мадам Ганиман. – Он обратился только тридцать лет назад. Если нужен будет друг или помощник в адаптации, не бойтесь обращаться к нему.       – Непременно, – слегка сконфуженно согласилась Лу.

***

      Дальше несколько часов вечер мало чем отличался от похожих, в разное время проходящих в Нью-Пари то тут, то там. Разговоры и сплетни лились рекой. Каждый важный, высокопоставленный клыкастый норовил представиться Лу и расспросить обо всем на свете: ее собственной биографии, истории их сообщества или о том, что она думает по поводу того, что налог, списываемый с доходов простых, честных вампиров на снабжение финансами банков крови, за последние три месяца подскочил аж непозволительных два раза.       Так как Лу уже стала вампиром, пропустив добрую часть предписаний к обращению, ее «экзаменация» проходила не под надзором кучки советников в закрытом, душном кабинете, а прямо здесь – посреди сливок вампирского общества. Любой из них в какой-то мере был экзаменатором, исходя из ответов на заданные вопросы, решая, принимать ли чужачку за своего или нет.       В целом неприятие клыкастых, конечно, не помножилось на ноль окончательно, но проскальзывало теперь лишь тенью – Лу старалась влиться что есть мочи, парируя нападок за нападкам, используя все, чему ее обучил Марк.       Сам Жонсьер всегда находился где-то рядом, даже если Лу оставалась с собеседником для разговора, в котором участие других не требовалось. Ловить его одобрительные взгляды было успокаивающе.       Загипнотизированная прислуга то и дело предлагал выпить вина или крови из натертых до блеска хрустальных бокалов. От первого она постоянно отказывалась, поскольку терпеть не могла любую разновидность красного – к сожалению, присутствовало только оно. А вот кровь с подносов иногда подхватывала, на самом деле утоляя больше нервозность, чем жажду.       В толпе кичливо обсуждали, что Бернадетт Роузвуд опять нагло проигнорировала приглашение на мероприятие, новые порядки в Нью-Пари, и даже то, как весело на выходных выехать за город, чтобы погонять парочку деревенских жителей на манер дичи.       Лу ежилась от таких подробностей, но по привычке, выработанной на работе, вслушивалась.       Шарлотта Сарду и Вальдемар Шафран оказались единственными, помимо Жонсьера, кто не засыпал ее бесконечными тирадами о вампирах.       Советница, встречаясь с Лу, высказывала, насколько рада увидеться, доброжелательно шептала о том, как там дела у Иво Мартена, а один раз, пьяненько икая, назвала «той еще штучкой», отправив весьма однозначный взгляд в сторону Марка. Кажется, Сарду решила, что он обратил Лу потому, что она с ним переспала. С натянутой улыбкой, аля «как вы догадались?!» та комментировать не стала. Пусть думает что хочет.       Шаза же часто появлялся в компании своего подопечного или просто так – чтобы Лу смогла перевести дух, или когда к ней приклеивался какой-нибудь неуместно настырный вампирский индивид. Отгоняя недругов, он без исключений делал это элегантно, с видом светлейшей аристократии, так что напряженные ситуации не образовывались сами собой.       Однако вместе Шарлотта и Вальдемар не представали перед Лу ни разу. Насколько она успела понять, эти двое усиленно избегали друг друга вообще все время.

***

      Наибольшее количество раз из всех коммуникация случалась с супругами Ганиман. Именно они, по словам Жонсьера, взялись за организацию приема, и ввиду этого приходилось любезничать с ними едва ли не до посинения. Вне всякого сомнения, они не проявили милосердие, а лишь расставили прочные сети, чтобы удобнее изучить Лу, в условиях, подвластных их контролю – но, не будь всего этого, кто знает, как бы отреагировало вампирское сообщество на не самое каноническое появление среди них нового лица… А так – хоть какие-то традиции соблюдены.       – Ты помнишь, милый, как звали того упорного анархиста, который думал, что нас всех подорвет на собрании большевиков?       – Нет, родная.       Опять говорили об истории. Чтоб ее. Напрягая мозги, Лу пыталась припомнить детали. Российская империя, едва-едва ставшая РСФСР. Ганиманы, для собственной безопасности прикинувшиеся сторонниками пролетариата. И объединение террористов, задумавших истребить вампиров у власти в той стране, во главе которых стоял…       – Петр Кара́зин, – вставила Лу. – Его еще называли «Карамо́ра». В честь какого-то комара.       – А, точно! Удивительные познания, мадмуазель. Я сама вечно о нем забываю, – хозяйка вечера посмеялась, как дурочка. – По правде говоря, тогда во мне даже сидел страх, что мальчишка может на самом деле взять верх…       Лу уже готова была взвыть, полезть на стену или, того хуже, заставить кого-нибудь из прислуги устроить пожар – лишь бы перестали вять уши. Судя по всему, правду Лиз Ганиман не говорила ни секунды в своей жизни.       Исходя из рассказов Марка, стало ясно, что страх ей был в принципе неведом. Практически у нее одной в руках во всем Ливерсире сосредоточилась вампирская власть. Манипулятивная и расчетливая, она филигранно дергала за ниточки, пока ее муж исполнял грязную работу. И никакой наигранный хохот и личина простушки этого бы не отняли.       Все это звучало вдвойне бессмысленно, учитывая, что на самом деле Петр Каразин ни на йоту не приблизился к своей цели: его самопожертвование оказалось напрасным, потому что настоящие вампиры прознали обо всем задолго до взрыва, и на той, роковой для простых людей, встрече даже не присутствовали.       Через совсем небольшое время немногословного Михаила Ганимана пустые разговоры, похоже, тоже утомили. Перебивая очередной поток заливистого хохота супруги, он наклонился к ней и спросил:       – Может, пора начать танцы?       – А что? Отличная мысль!       Лу надеялась, что ей показалось. Послышалось. Что она не так поняла. Но, Месье Ганиман, благодатно поцеловав руку жены, – с неожиданной искренностью, невиданной сегодня доселе – направился к музыкантам, чтобы раздать им указания.       – Вы дадите мне десять минут? Припудрить носик? – спросила Лу, уже на всех порах готовясь рвануть с места.       – А? Что? Да-да, конечно, – Мадам Ганиман почти не смотрела на нее; все ее томительное внимание было направлено на мужа, вернее, на его задницу. – Все еще нужно организовать. Это займет время.       Быстро перебирая ногами, Лу чуть не побежала. Что было неудивительно, Марк отыскался в компании Шафрана. Толком не объясняя причины, она утянула его с собой за локоть, стремительно шепнув только: «туалет». Озадаченный такой спешкой, Жонсьер все же не задал никаких вопросов.       Уборные в замке находились на первом этаже. Час назад Лу уже испытывала крайне сильное желание справить нужду, и когда призналась в этом, Марк вызвался проводить ее. Не только чтобы показать дорогу, но и чтобы на пути до цели к Лу не прицепился некто очень нежелательный – кем бы он ни был.       Большие двери распахнулись, как ворота пекла, выпуская их на свободу. Когда они приблизились к лестнице, Лу оглянулась на охранников, неизменно стоящих по обе стороны от нее, и поймала себя на том, что на уровне отдаленной ассоциации оба в самом деле напоминают адских церберов.       Ступеньки мелькали под ногами, самую малость отмеченные цоканьем каблуков. От Жонсьера, разумеется, не укрылось, что Лу не по себе.       – Что-то случилось?       – Танцы! – выпалила она, снова нервно поправляя сумку на плече.       – А почему это проблема? – неподдельно пришел в замешательство Марк.       – Я не умею! В смысле, все вот эти помпезные классические пируэты у меня ужасно выходят. Очень сомневаюсь, что в таком месте подрубят биты из Термитника…       – Но Вы же работаете на Приора, – Жонсьер нахмурился. – Как можно при этом «не уметь» таких вещей?       – Я и на каблуках, оказывается, особо ходить не умела, когда начала на него работать.       – О боже, мне даже не пришло в голову уточнять…       – Я просто не собираюсь во всем участвовать!       – Исключено.       На этом строгом, тяжелом слове они как раз оказались внизу. Марк отвел Лу в сторону, к одной из декоративных колонн у гардеробной, и продекларировал:       – Танцы являются важной частью вампирских традиций. При учете, что этот вечер проходит главным образом «в Вашу честь», все будут ждать, что Вы тоже станете участвовать. Совсем не танцевать нельзя. Хотя бы раз придется. Обычно начинают с вальса или мазурки. В этом нет ничего сложного.       – Может, для тех, кто пляшет всю жизнь, это и так…       – Не паникуйте, Рид. Этикет предписывает первый танец без исключений исполнять в паре с супругом или между попечителем и подопечным. Второй случай наш. Я просто буду страховать и вести Вас. Все получится.       Лу, которая до этого использовала уборную, лишь как предлог, чтобы слинять, действительно захотела ей воспользоваться. Освежившись холодной водой там, еще несколько минут смотрела в зеркало, убеждая себя: на Марка можно положиться. Так-то оно так, конечно – на самом деле куда больше пугали мысли о том, что полагаться на собственные ноги небезопасно.       Жонсьер дожидался ее у двери. В траурном молчании поднялись обратно наверх.       Непривычная тишина стала первым, что врезалось в уши, стоило только войти в банкетный зал. Музыканты прекратили наигрывать фоновые приятные мелодии, всем естеством показывая, что готовы начинать исполнение серьезных произведений. Те, кто собирался танцевать, уже стояли по парам в центре помещения. Кажется, все и впрямь дожидались Лу и Марка.       Это плохо. Значит, оцениваться каждое их движение будет с двойной дотошностью.       Она со вздохом оставила сумочку на одном из столов. Пары, находящиеся с краю скопления, пропустили виновников торжества в пустующую середину. Лу напряженно осмотрелась. Ганиманы держались в стартовых позициях, не отрывая глаз от лиц друг друга. Оба выглядели, как возбужденные школьники, для которых дискотека – лишний повод пообжиматься. Шарлотта, облаченная сегодня в зеленый, стояла напротив такого же зеленого мужчины в возрасте, у которого было поразительно мало волос и настолько же поразительно много шеи. Лу, до этого успевшая перекинуться с ним лишь парой слов, вспомнила, что этот месье представился, как «патрон Шарлотты», иначе говоря, ее обратитель. Вальдемара в куче других танцоров видно не было.       Раздались первые аккорды. Жонсьер, за мгновение сообразив, что за звучание грядет, молниеносно опустил одну свою руку Лу на талию. Второй взял ее за ладонь и придвинулся ближе.       – Вальс, – тихо озвучил он.       Зависшая Лу отмерла. Железно стиснула его плечо, а вместе с тем и свои зубы. Волной потекла за первым движением Марка. Чуть не споткнулась о подол платья, но крепкая хватка Жонсьера помогла сохранить спину ровной, когда ноги подкосились.       – Я же видел, как Вы танцевали с Приором у Норьеги…       – Да там от танца одно название было. Мы оба просто хотели как можно скорее сбежать от советника…       Переговаривались с горячим недовольством, едва ли открывая рот – по сути, шевеля одними губами. Привычный способ коммуницировать здесь использовали вообще все кровососы – чтобы действительно шептаться приходилось понижать голос до рекордно заглушенного тона. Позволить кому-то разобрать суть диалога не хотели ни Лу, ни Марк: унижения в ином случае наглотались бы оба.       Жонсьер старался плавно тянуть ее за собой, Лу довольно долго не могла приноровиться к темпу движений. Многочисленные людские фигуры вокруг, напротив же, струились по сверкающему белому мрамору с грацией маленьких фарфоровых кукол из заводных музыкальных шкатулок. Поворот. Еще один. Лицо Марка перед глазами проделало удивительные метаморфозы: от обреченного к имеющему толику надежды на лучшее, и тут же сдулось вновь – потому что Лу умудрилась чуть не сбить собой партнершу другого танцора.       Плавные покачивания сменялись резкими выпадами: он то отталкивал Лу от себя на расстояние вытянутой руки, то приближался, вращая ее за кончики пальцев, как волчок. Ладонь скользила с талии на спину и обратно.       Скорость неумолимо росла. Лу чудилось, что они не закончат никогда. Что так отныне и будет выглядеть ее жизнь: набором мельтешащих кадров, набором пронзительных звуков, словно перебравшихся под кожу. Трель виолончели усыпала мурашками шею.       А потом Лу воспарила – буквально оторвалась от земли. Жонсьер обхватил ее талию уже двумя руками и приподнял над собой. К счастью, тело интуитивно нашло, куда себя деть: ладони отыскали опору в плечах Марка, и ноги подогнулись, чтобы не мешать вращательному движению продолжаться.       Лу крутилась над этим залом, как над целой маленькой планетой. Увидела повсюду таких же взлетевших дам: сияющих, осчастливленных чувством, которое окутало момент, и смелей заулыбалась. Все они, – вдруг поймала себя на этом Лу – просто души. Бессмертные, может, в чем-то и жестокие, но живущие свои длинные, индивидуальные жизни потому, что в этом их полное, главное право. Ощущать себя так ярко, как только возможно сегодня все они были вольны не меньше.       Она посмотрела на Марка лишь в момент, когда он принялся ставить ее на ноги. Его собственный взгляд, устремленный снизу вверх, опускался вместе с Лу, неотрывно следил за ней. С высоты, едва-едва больше обычного, Жонсьер показался ближе, чем когда-либо вообще удавалась его рассматривать до этого.       Крутанулись по мрамору еще раз, ощутимо плавнее прежнего, как вихрь по-сентябрьски желтых листьев, взвинченный ветром. Лу привыкла к рукам Марка, одолела все, что сковывало – или это ее теперь одолела дрожь и восторг? Вздохи были частыми, улыбки все смелее. Фигуры двигались, сменяли друг друга. От центра к краю, от края к центру…       Набор движений повторялся в такт повторяющемуся звучанию мелодии. Следовать их последовательности больше не затрудняло. Хотелось раствориться, кровоточить пленительным трепетом, рождаемом в танце. Боже, так вот отчего люди век за веком исполняют вальс! В нем сокрыто нечто такое, от чего невозможно оторваться. Пыл. Мандраж. Анагогия.       Всякий раз, когда ладонь Марка ложилась Лу на лопатку, она, как подобает, слегка откидывалась, опускалась в никуда, уверенная, что он ее удержит. Закрывала глаза. Свет мерк, оставляя место одним прикосновениям. Если, конечно, дыхание можно считать таковым, то Жонсьер касался ее далеко не только руками. Он следовал за ней корпусом, чтобы не опростоволоситься и не упустить ценный груз, не разбить белый мрамор нежной девичьей кожи безжалостным ударом об пол – и его дыхание бежало рядом с шеей Лу, напоминая, что он опасен. Что вполне способен при желании вонзиться клыками намертво, осушить вены, капля за каплей.       Будет ли Жонсьеру плевать на последствия? На то, какой противный вкус у вампирской крови? Учитывая, как долго он уже живет, это может оказаться сущим пустяком, не стоящим того, чтобы останавливаться. А может быть и табу, выстроенным многолетней привычкой.       Но, независимо от верного ответа, важнее другое: далась бы она? Ни за что. Попробовала бы выпить Марка сама? Возможно. Чтобы понять, каково это. Увидеть, как он превратится в ее жертву. Как воскликнет, задергается. Как взглянет на Лу тогда – на грани безумия, агонии. Или эйфории?       Стоило коротким, неглубоким наклонам прекращаться, Лу укоряла себя за то, что жажда не вовремя пудрит ей мозги. Желать выпить кого-то – еще и живого, неповинного в том, что Лу ужасно управлялась с хищным началом внутри себя – просто недопустимо. Да и валидно ли даже пытаться представлять на месте добычи Жонсьера?       О, узнай он, о чем она думала, непременно бы рассмеялся этим своим надменным хохотом перманентного победителя. «Ну Вы попробуйте – я посмотрю, что из этого выйдет» – сказал бы Марк насмешливо. Несомненно, если бы Лу взаправду решилась напасть, он не подпустил бы ее к своей шее и близко. Слишком опытный старый вампир и слишком самоуверенная молодая вампирша – вердикт ясен, к гадалке не ходи.       Кружились тем временем уже просто, как заведенные. Распространялись волнами, замирали и вновь пускались в пляс в идеально выверенные моменты. Саспенс музыки обуял людей, словно волшебное заклинание из сказочного бала. Лу и Жонсьер были на краю, когда зазвенели последние аккорды. Она решила, что он снова хочет покрутить ее за пальцы, но краем глаза заметила, как остальные пары перестраиваются в совершенно другое движение.       Лу не спорила и просто проследовала за тем, к чему ее подтолкнул Жонсьер, решив, что он знает, что делает.       Как и прочие мужчины со своими женщинами, Марк отстранился, вместо одной взяв Лу сразу за две руки. А затем резко притянул ее обратно, по пути развернув к себе спиной. Лу замерла, прильнув к его груди. Чувствовала, как к собственной прилили скрещенные запястья, сжатые в кулаки – это Жонсьер не позволял им сдвинуться, держал, как ему было нужно, хваткой прочнее, чем у удава.       Лу чуть не оглохла от внезапной тишины вокруг. Ладно, тихо не было. Вампиры дышали тяжело, громко, как загнанные лошади. Лу и сама ничем не отличалась. Просто без музыки сразу стало как-то странно, пусто, что ли.       – А говорили, не умеете, – шепнул Жонсьер, пытаясь отдышаться.       – Думала, что не умею. Чисто на силе горящего пердака получилось, клянусь…       – Осторожнее с подобными выражениями. Не то место…       Теперь его прерывистое дыхание билось уже над самым ухом. Лу тоже чувствовала, насколько запыхалась, насколько ноют ноги, измотанные с непривычки, как после девяти заходов, а не одного.       Танцоры стали потихоньку расходиться, оглядываться, награждать себя и других аплодисментами. Когда Жонсьер отпустил ее, хлопки посыпались уже и от зрителей. Подняв глаза, Лу наконец увидела, где стоял Вальдемар Шафран все это время. Прямо рядом с труппой артистов, в компании еще нескольких вампиров, не принимавщих участие в вальсе. Шаза ударял ладонью о ладонь вполне лениво, но смотрел пристально на Марка и Лу – и лицо его было до ужаса довольным, с нескрываемой ехидной. В этот момент она подумала, что если бы коварство было человеком, то стопроцентно выглядело бы именно так, как выглядел Вальдемар.       Взгляд с Шафрана быстро соскочил. Из толпы стал пробираться упорный маленький силуэт Виолетты Ганиман. Крохотная девочка с поразительной силой тянула брата за ткань штанины, направляясь к ним с Жонсьером. Впрочем, может быть, дело было в том, что Авраам не сильно-то сопротивлялся.        – Тетя, дядя Марк, вау!       – Мадемуазель Рид, – беспокойно поправил Виолетту Авраам. – Не «тетя»…       – Ничего, – искренне прыснула Лу. – В сравнению с юностью Мадемуазель Ганиман я действительно уже старая трухлявая тетка.       Лу и Марк успели немного отойти в сторону, так что сборище танцоров не помешало Аврааму и Виолетте подобраться к ним. Месье Ганиман стал рассыпаться в извинениях сразу, как только они поравнялись:       – Прошу прощения, светлейшие. Виола очень стремилась лично выразить Вам свое восхищение.        – Врун! Сам же хотел подойти!       – А кто ныл мне на ухо: «дядя Марк-дядя Марк» весь вечер?       Спор сиблингов кончился тем, что Жонсьер текуче рассмеялся. Но вместо того, чтобы их судить за это, опустился перед ребенком на корточки и с самой доброй улыбкой, из всех известных Лу, признался:       – Я тоже скучал, малышка. Ну-ка, что тут у меня, гляди… – сопровождая таинственный шепот шуршанием в кармане бархатного пиджака, он вскоре достал оттуда нечто спрятанное в кулаке.       – Мой браслетик! – очарованно воскликнула Виолетта, когда Марк распахнул его.       – Я доплел. Как ты меня учила.       – Ты молодец, дядя Марк. Красивенький!       – Спасибо, солнышко.       Натянув тонкий браслет, сотканный из разноцветных блестящих нитей, на левое запястье, Виолетта тут же бросилась Жонсьеру на шею, едва не лопнув от приступа детского, неподдельного, всепоглощающего обожания.       Лу и Авраам, не сговариваясь, наблюдали за их полюбовным диалогом, а когда Марк поднялся на ноги, притом что Виолетта так и осталась висеть у него на шее, Месье Ганиман сказал:       – Танец и впрямь вышел чудесный.       Лу, вытянув шею, заглянула с испугом за его плечо. Михаил снова сновал около музыкантов, и ей ужасно не хотелось узнавать, что он задумал на этот раз.       – Авраам, молю Единым, не убивайте меня приглашением на следующий танец. Боюсь, еще одного раунда мои ноги просто не выдержат.       Она пыталась состроить выражение лица как можно более уставшее, чтобы не навлечь на себя его немилость, однако Авраам не стал обвинять Лу вообще ни в чем:       – Признаться, я не большой любитель танцевать. Но все же не отметить красоту действа не мог. На самом деле… Мне хотелось предложить Вам кое-что другое. Если это не будет чрезмерной дерзостью, Мадмуазель.       – Не попробуете – не узнаете, Месье.       – На территории замка, с внутренней стороны расположен дивный дворик, где ночами красиво, как в раю. Что Вы думаете насчет того, если мы вдвоем разомнем Ваши уставшие ноги неспешной прогулкой?       Лу кинула вопросительный взгляд в сторону Марка, чтобы понять, насколько безопасно давать согласие. Он без промедлений кивнул. Кажется, детям Ганиманов Жонсьер симпатизировал куда больше, чем им самим.       – Думаю, что это не такая уж и дерзость. Ожидала чего-то в полной мере вопиющего. Но приличное рандеву звучит заманчиво.       – Исключительно приличное, Мадемуазель, – как робот подтвердил Авраам, видимо, боясь, что в ином случае она может и передумать.       К счастью для него, Лу выработала привычку доверять суждениям Жонсьера во всем, что касалось вампирской стороны жизни. А еще ей смертельно хотелось попасть на свежий воздух, вырваться из духоты переполненного людьми помещения и взвинченности после танцев.       Проследовав с Авраамом до самой двери, она взяла с крайнего стола свою сумочку и пару бокалов с кровью. В спину летел звонкий голосок Виолетты Ганиман:       – Дядя Марк, а со мной потанцуешь?

***

      Выход на задний двор предстал перед ними спустя несколько широких коридоров. Вдовесок Лу поняла, что таких выходов на все здание было аж четыре. Та часть замка, что появилась перед ней сначала, оказалась лишь одной из его сторон. На самом деле каменная гряда стен изгибалась большим квадратом, образовывая внутри целый прямоугольный стадион, полный травы, цветочных клумб и электрических гирлянд, натянутых от столба к столбу, по всей площади сада.       В центре каждой стороны замка имелось по гигантской башне с витражными стеклами, но всего она насчитала их десяток – просто те, которые росли по углам, были совсем мизерными.       На улице прогуливались вовсе не только Авраам и Лу. Несколько людей из персонала лавировали между гостями, которые, однако, реагировали на их присутствие даже более вяло, чем внутри замка. Здесь всем этим кровососам будто решительно не было никакого дела до лишних деталей. Друг до друга, до обвинительных взглядов, до ядовитых словечек, замаскированных под комплименты, до интриг и сплетен. Все они просто переводили дух: курили, бродили, остывали, пустыми взглядами рассматривая башни и черный купол небосвода.       Авраам тоже переменился до неузнаваемости. Прежде нервный, все время извиняющийся и суетливый вампир приобрел уверенность, простую человеческую твердость походки и расслабленность. Оставшись без строгого надзора, он решил заглушить вампиризм – Лу впервые увидела, что глаза у Авраама большие, черные, почти в тон небу над головой. А еще узнала, что он может улыбаться искренне, живо так и заразительно.       – Знаете, Лу. Венсе́нский замок когда-то был домом королей. Каждый раз, приезжая сюда, выходя на этот двор, я ощущаю тоску и призрачные отголоски его былого величия. Кажется, что стены изнывают от опустошения. Даже когда из него после Шторма сделали музей, долго это не продлилось. Власти заявили, что хотят улучшить место и экспонаты для посещения, но в итоге финансировать ремонт прекратили. И эту недоделку определили, как расходный материал, который за кругленькую сумму выгодно сдавать богачам для организации мероприятий, где требуется большая площадь. Нет в нем теперь и половины прежнего достоинства. Нет жизни.       – Я понимаю Вас, Авраам, – внезапно для себя кивнула Лу. – Буквально пока ехала сюда, столкнулась с похожим чувством. Иногда что-то меняется настолько, что перемена кажется потерей, а не новым этапом.       – Вы про обращение?       – Нет. Скорее, про все остальное вокруг. Я – все еще я, но этот город ощущается по-странному, чужим.       – Ничего. Со временем ощущение это пройдет. Поверьте, оно ложно. Вы не одна. Мы все с ним сталкивались так или иначе. И поэтому каждый готов помочь справиться.       Лу решила не отвечать. Компания Авраама вызывала легкие, приятные эмоции, однако проникаться к нему или его речам беспрекословным доверием она не стремилась. Слишком мало из личной беседы успело образоваться о нем каких-то конкретных впечатлений, а меж тем одна константа была очевидна. Лу подумала, что придержит ее при себе до поры до времени.       Они накручивали круг за кругом по саду и разговаривали. Потягивали кровь, взятую из замка. Лу она почему-то плохо лезла. Авраам рассказал про свою старшую сестру по имени Кармен, которая служила в Разведке. Описал ее как человека сурового и непоколебимого. Заметив, что в его глазах пыхнуло и тут же пропало что-то горестное, Лу перевела тему. Как бы невзначай спросила про младшенькую.       Авраам сразу просиял. Лу с улыбкой отметила вслух, что так выглядят, пожалуй, всякие старший и младший сиблинги. Старший всегда поучает младшего. А младший психует и обвиняет старшего во всех своих бедах. Но по отдельности каждый думает о другом с неисчерпаемой любовью. Вспомнились Йонас и Ирма. На миг стало гадко.       Чтобы не давать этому ощущению укорениться, дальше Лу заметила, как непривычно видеть, что совсем крохотная малышка бегает в такой час наравне со взрослыми. Авраам поделился: невзирая на то, что Виолетта еще не вампирша, ее режим уже во многом подстроен под вампирский. В образовательное учреждение днем ей ходить не надо, так что не спать пару ночей в месяц – когда и проходят, похожие на сегодняшний, рауты – не критично.       В голове вспыхнула картина: голубоглазая, светловолосая озорная девчушка-человек, а рядом темненький, от макушки до пят, дерганный мужчина-вампир. Сколь непохожи они друг на друга внешне, но сколь, в противовес этому, должно быть, одинаковое, суровое взросление было у каждого.       – Лу, – в очередной раз позвал Авраам, и в одном его слове слышалось новое предложение. – Может, перейдем на «ты»? Между нами не такая уж большая разница. Когда отец обратил меня, мне был двадцать один год.       – Ага. Вот только случилось это задолго до моего рождения.       Он пожал плечами.       – Иногда я думаю, что было бы хорошо, отражайся десятки лет жизни на некоторых вампирах хоть сколько-нибудь весомо. Опыта и ума откровенно недостает.       – Себя глупцом называешь? – подначила Лу, все же принимая правила игры.       – Скорее, счастливцем. Принимая свои несовершенства, я знаю, что могу стать лучше.       – Вера в собственном непоколебимом превосходстве губит многих, – согласилась Лу, вспоминая Жана-Франсуа.       Как раз тогда опять остановились у места, с которого стартовала прогулка. Зачатки скорого утра рябью пробирались на небо, ввиду чего и Лу, и Авраам негласно решили потихоньку закругляться, и новый заход не начинать.       У самой двери, в клумбе, обложенной гладкими серыми камнями, росли яркие пушистые гортензии. Телекинезом Авраам обломил стебельки нескольких из них почти под корень бутонов. Цветы взмыли в воздух. Описали вокруг головы Лу витиеватые невидимые фигуры, и застыли перед самым лицом. Приятный запах пыльцы забился в нос.       Цветы были кораллового цвета. Их розово-краснеющий оттенок обрывался в синевато-серой сердцевиной. Но красота вдруг съежилась: лепесточки стали терять влагу. Вода буквально покидала их, застывая поблизости, а потом рушилась на траву. Переведя взгляд на Авраама, Лу поняла, что это он вытягивал из гортензий жидкость, методично подергивая пальцами.       – Мне куда проще дается материальное, чем духовное. Маленькими капельками управлять и то легче, чем собственными или чужими мозгами, – пояснил Авраам, увидев ее недоумение. – Сухоцветы имеют свойство храниться дольше. Это на память.       Сначала не совсем понимая, куда деть странный «букет», Лу вскоре отщелкнула застежку на своей сумочке. Цветы, подвластные гипнозу, послушно юркнули внутрь.       Однако Авраам зачем-то оставил один бутон висеть в воздухе. Рассматривая его улыбку, Лу думала, как жаль, что все так. Что нельзя обойтись без фикций и лжи. Таким юный Месье Ганиман ей действительно нравился: раскрепощенный, юморной, приятный. Но все же…       – Тебя подослали следить за мной.       Лу огласила свои давние мысли, чуть ли не физически ощущая их горечь на кончике языка. Без капли вопросительной интонации – конечно, она не сомневалась – поэтому и Авраам не ответил, а проконстатировал. Улыбка его, утратив былую солнечность почти полностью, окрасилась грустью.       – Если будешь настолько же умна, какой казалась весь этот вечер, тоже сможешь докладывать своему патрону все, чего у меня не хватит сноровки утаить. И не позволишь самому лезть слишком глубоко в твои тайны.       Над силуэтом Авраама, со спины, вырос другой силуэт. Грозный. Убийственно тяжелой хваткой уцепившись за плечо, развернул к себе лицом.       – Шагал бы ты восвояси, малец. И так уже забрался непозволительно далеко.       Шаза, по всей видимости, привыкший вообще со всеми разговаривать без формального обращения, в этот раз еще и не стал заморачиваться с тем, чтобы сглаживать острые углы. Выглядел он кошмарно уставшим.       Авраам не стал испытывать его терпение и поплелся прочь. Но на полпути до дверей замер, обернулся. Притянул одинокий цветок гортензии к себе и опустил в глубину черных кудрей. Вместе с прощальной улыбкой подмигнул Лу:       – Можешь сделать так же, если захочешь. Украшение подойдет к твоему платью и цвету глаз.       Только когда Авраам удалился совсем, до Лу дошло, что она, сама того не заметив, давно заглушила вампиризм, разговаривая с ним.       Кажется, из всей своры вампиров Вальдемар питал уважение исключительно к Жонсьеру. Ну и был готов быть снисходительным к Лу. Он достал из кармана брюк помятую пачку сигарет. Когда раскрыл крышку, она увидела, что та наполовину пуста. Опустошая пачку еще больше, Шафран достал сразу две.        – Предлагаете даме закурить? – усмехнулась Лу.       – Если бы, в придачу к остальным моим гадостям, я еще и был мизогином, то ни одно прелестное создание не пустило бы меня к себе в постель. А на этом, уверяю, вечную жизнь можно было бы завершить.       Лу со скепсисом в мимике приняла сигарету. Недолго покрутив головой, отыскала персонал, подозвала к себе работника и поставила полупустой бокал на поднос в его руках. Кровь за время выгула так толком и не полезла ей в горло – хотя незадолго до этого она испытала мучительно сильный укол жажды.       Провожая персонал тяжелым взглядом, Лу решила, что подумает об этом позже. А пока и правда хорошо бы затянуться. Шаза, помогающий прикурить, истолковал все по-своему.       – Да ничего с ним не случится. С ними всеми. Походят под гипнозом еще пару часов, зато после смены получат приличный гонорар, до конца своей жизни уверенные, что работали на ничем не примечательных нефтяников.       – Как будто нефтяники по природе своей могут быть непримечательными…       – Перестать бы тебе цепляться к словам, золотко.       – А Вам бы не гнать бочку на всех подряд.       – Не советую якшаться с крысиным отпрыском.       – Да нормальный он. Предки просто чморят. Видно же.       – Да, я помню, что ты у нас – оплот сочувствия к каждому, без разбора.       – У Вас же самого есть ребенок, – настояла Лу, припомнив рассказ Йонаса; недовольство вылилось в настойчивое желание ущепнуть. – Неужели, не читаете ему сказки на ночь о том, как важно быть хорошим и все такое?       Но умение Вальдемара отстаивать себя ему не изменило, даже при скверном настроении:       – То, что я не свят, не выливается в то, что не могу дарить любовь тем, кто в ней нуждается.       – Откуда дите-то, кстати?       – Это ребенок моей любимой женщины. Значит, и мой тоже.       – Она знает? Кто Вы такой?       – Жена? Да.       – А чего не обращаете?       – Уважаю желание оставаться невампиром. И буду рядом «пока смерть не разлучит нас…» Ее. Но все же.       Лу то ли горько, то ли истерично хмыкнула. Шаза со вздохом добавил:       – Кто знает, может, когда-то Ма́тиас захочет остаться со мной. Или просто решит, что бытность вампиром ему больше подходит. Если нет, то и его в будущем похороню – что поделать…       Вроде пришли к пониманию. Докурили в тишине, глядя вдаль. После долгого молчания он вдруг сказал – как-то устало, обеспокоено:       – Марк мне дорог не меньше. И поэтому я очень прошу тебя, золотко. Как только может отец просить за своего сына. Веди себя подобающе. Как бы это ни было неприятно. Не провоцируй уродов, учись усердно. Каждый твой промах напрямую скажется на нем. Что бы он ни говорил о том, что справляется с побоями, я прекрасно вижу: все далеко не так. Насколько это будет тебе по силам, избавь моего мальчика от новых причин становиться в немилость. Боюсь, ему еще даже ошибки прошлого не забыли…       – Никогда не забудут, – строго раздалось позади. – Но нет смысла об этом причитать, отец.       Вместе с последним словом голос Жонсьера окутала горькая полуусмешка. Лу оглянулась, рассматривая его весьма каменное лицо. Он возник поблизости неожиданно. Железным взглядом так и буравил своего наставника. Вальдемар же застигнутым врасплох не казался совершенно. Чуть сморщившись, поднял перед собой обе руки и бросил – с надутой, лживой обидой родителя:       – Ладно, ты уже большой. В моей заботе не нуждаешься, я понял.       – Я лишь, – Марк набрал ртом воздух, но, вмиг растеряв все слова, запнулся; испуг, пристыженность и что-то еще, вязкое и ледяное, чего Лу разобрать, увы, не смогла, мелькнули в его глазах. – Твоя забота – это все, что у меня осталось. Я не отказываюсь от нее. Никогда не откажусь. Просто мне не хотелось бы перекладывать на тебя слишком многое…       Двое стояли друг напротив друга: страшный, свирепый инквизитор и прикрытый лоском, коварный бандит. Однако сейчас Лу видела в них вовсе не эти роли. Она видела ученика и учителя, родителя и ребенка, и оба вдруг стали до ужаса грустными, сконфуженными. Шаза страшился за Марка, а Марк страшился потерять единственную опору в своей жизни неосторожными обвинениями.       Лу скрестила руки на груди, с недовольством наблюдая за происходящим. На языке зудело настырное рвение выплюнуть, где она видела подобные манипулятивные воспитательные приемы, но ни одно слово вырваться на волю так и не успело. Вальдемар подшагнул к Жонсьеру почти вплотную. Наклонил голову, смахнул вообще всю строгость, которую до этого только успел напустить на лицо, и заглянул Марку в глаза небывало пронзительно, искренне.       Она неловко отвернулась, испытывая замешательство от того, что пришлось стать свидетелем чересчур личной сцены. Для полного счастья и гармонии им осталось, пожалуй, наброситься друг на друга с удушающими объятиями – пронеслось у Лу в голове.       – Мальчик мой, – произнес с придыханием Вальдемар. – Ты ничем меня не утруждаешь, сколько раз тебе повторять? Я боюсь за тебя, только и всего. Ты можешь врезать мне, если это кажется тебе перегибом, но пока я еще стою на этой земле, буду делать для тебя все. Почему ты не позвонил мне после проделок Ганимана?       – Тебя и так швыряли по всему Совету, когда ты вступился за меня…       – Нет, Марк. Это дурость, дурость все несусветная… Плевать на них всех, вместе взятых, и их мышиную возню с высокой колокольни. Главное ты не забывай, что мы есть друг у друга. Хоть раз тебя доставали мои старческие причуды? Впрочем, не отвечай. И без этого знаю, что доставали. И все равно ты предпочел остаться рядом. Так почему сейчас думаешь, что один лишний напряг – да хоть десять, двадцать – заставят меня бросить тебя? Мне куда тяжелее, если я не могу тебе помочь…       Все еще не оборачиваясь, Лу услышала, как чья-то рука – скорее всего, Вальдемара, судя по специфической хватке – рухнула другому на плечо. Ясно, так вот откуда у Жонсьера взялась дурацкая манера без конца и края хватать похожим образом и ее. Когда он ответил, голос его вначале дрогнул:       – Я не… Я не знаю, что сказать. Михаил полная мразь. Это было отвратительно. Больно, тошнотно.       А потом они все-таки прижались друг к другу. С чувством, шлепнувшись телами. Шафран утянул воспитанника на себя и шумно выдохнул ему в волосы. Ну прямо шик. Уйти было никак – чтобы не наткнуться на кого-нибудь нежелательного, в одиночку разгуливать в замке Лу не собиралась. Ожидая, пока все кончится, изо всех сил пялилась на свои ногти. Вальдемар и Марк довольно долго не отлипали друг от друга.       Наконец, со стороны послышалось:       – Золотко, ты прости, что мы развели драму. Иногда забываем, что нужно говорить друг с другом словами, а не домыслами. И вот во что это выливается.       – Да ладно, – ответила Лу обернувшись. – Теперь хоть компромат на вас двоих имею.       – Чтобы скомпрометировать меня, тебе придется порыть глубже, – возразил Шаза с улыбкой и бодро зашагал в сторону дверей. – Пора возвращаться. Уже почти время ритуала.       Став ближе к Жонсьеру, Лу, однако, прекрасно видела, что его произошедшее смутило нехило, и обнародование подобной информации он действительно счел бы за оскорбительный компромат. А румяные щеки и смущение в голосе только подтвердили догадку.       – Если Вы когда-нибудь станете это припоминать… – угрожающе прошипел Марк.       – О, непременно стану! – негромко хихикая, перебила она его.       – Боже, дай мне сил…       – Не тому молитесь. Мне надо. Все козыри же у меня.       Перешептываясь о своем, следовали за Вальдемаром по пятам, как только Жонсьер намеревался, в свою очередь, возразить Лу, синхронно вскинули головы. По двору разительной стрелой пронесся недовольный женский вопль:       – Шафран! Я же велела тебе и на пушечный выстрел ко мне не приближаться!       – Но, Мели́сса, дорогая, я просто шел мимо…       – Не смей звать меня так! Нахал!       В дверях Вальдемар столкнулся с раскрасневшийся от алкоголя и, кажется, непомерно рассерженной самим фактом его существования, Шарлоттой Сарду. От последней реплики Шазы она вообще пришла в ярость. Убийственно сверкнула глазами, встала на носочки, а потом со всего маху влепила неприятелю звонкую, увесистую пощечину.       Когда все случилось, чуть не взорвавшаяся от избытка эмоций, Шарлотта шустро засеменила вглубь внутреннего двора, в другую сторону от Лу и Марка, не обращая на пораженные взгляды многих вампиров совершенно никакого внимания.       – Что это было? – недоумевая, все тем же шепотом спросила Лу у Жонсьера, заметив то, как мечтательно Шаза смотрел Сарду вслед, держась за побитую щеку.       – Вальдемар крутил с Шарлоттой роман. Потом повстречал Софию – нынешнюю супругу. Они вроде как разошлись, но остались в… сложных отношениях.       Марк беззлобно посмеивался, наблюдая за Шафраном, уже позабыв, что Лу совсем недавно посмеивалась над ним самим.       – Да уж, – покачала она головой. – Такое количество сюжетных поворотов будет покруче финала второго сезона «Дискавери». Надо на следующий похожий вечер захватить с собой кровавый попкорн.       – Определенно.

***

      Минуя уже вторую по счету драматическую сцену во дворе, Лу вскоре поднялась обратно на верх башни. Приятная утренняя прохлада сменилась духотой забитого помещения.       – Кому Вы сбагрили бедного ребенка на этот раз?       – Мать укладывает ее спать в детской комнате.       – Детской комнате? Откуда здесь…       – Это же бывший музей. В нем есть не только детская комната, но и буфет, кинозал и так далее. Территорию для себя арендуют не одни вампиры, Рид.       – Поняла.       Вели беседу, находясь у входа. В глубине зала творилась жуткая суета: вампиры торопливо носились туда-сюда, расставляя необходимую атрибутику по местам. Весь персонал до этого выпровадили вон, так что приходилось справляться собственными силами. Впрочем, Лу видела, что все эти хлопоты даже доставляют клыкастым удовольствие в определенной степени: со своими традициями они были, как драконы, чахнущие над златом.       В самом центре комнаты поставили маленький круглый стол, который застелили алой скатертью. На ней, друг напротив друга, разместили два небольших серебряных наперстка. Поблизости с крайне важным видом, уже готовая начинать, вросла в пол мадам Леон: и впрямь несколько неприятная на лицо престарелая вампирша в длинной оранжевой юбке. Через широкую дверь в помещение с легкостью влетел увесистый медный гонг, висящий меж темных деревянных перекладин. Его опустили рядом с Михаилом Ганиманом. Он стискивал в руках малетту, но первый удар так и не производил. Все дожидались последнего компонента для представления.       Наконец, шумно взобравшись по лестнице, в зал вбежал Авраам. Весь его облик был пропитан раскаяньем за задержку. Неловко перебирая ногами, он приблизился к столику и положил на край минималистичную черную коробку. Затем тихо отступил вглубь зрителей, скрываясь от яростного взгляда отца.       – Не будем медлить, – громогласно провозгласил Михаил Ганиман.       Лу и Марк тяжело переглянулись. Права отказать у них не было. Вместе они вышли в центр, где встали лицом к лицу, по разные стороны ритуального алтаря.       – Кровавый час, – все с той же суровостью произнес Михаил, отвесив первый удар по пузатому металлическому диску.       Так вампиры привыкли называть рассвет. Лучи только взобравшегося на небо солнца били прямо в витражные стекла башни, огибая силуэт Мадам Леон, ложились сиянием на красную скатерть, на наперстки и коробку, принесенную Авраамом.       Жонсьер дотянулся до обоих колпачков и перевернул их, поставив полой частью вверх. Лу раскрыла короб. В нем покоились специальные вампирские ножи, которые теперь принадлежали ей. Немного помедлив, она стянула с левой руки перчатку, вспоминая, что правую оголять никак нельзя.       Взяла один нож и надрезала запястье, наполнив кровью замысловатую, символическую емкость. Марк проделал то же самое, достав из кармана брюк собственное лезвие. Обменялись наперстками.       Дальше Лу протянула оголенную ладонь перед собой, внутренней стороной к потолку. Жонсьер прикрыл ее своей. Мадам Леон, стоявшая рядом именно за этим, перевязала их руки широкой атласной лентой: в тон скатерти и одеяниям обоих.       Пока она возилась с узлами, Лу вдруг подумала: интересно, кто проводил похожий ритуал в начале вампирского пути самого Марка? Он никогда об этом не распространялся, да она и сама не спрашивала – но сейчас, со всей этой нескончаемой помпезностью, любопытство все же одолело.       Вряд ли Жонсьер, выразивший прежде вполне очевидную неприязнь к красному цвету, выбрал бы его как символ обособленного существования, отделившись со временем от своего обратителя. Значит, он все еще числился под патронажем кого-то. И определенно не Вальдемара, поскольку его цвет – белый. Хм. Прямо головоломка. Лу поставила себе мысленную галочку потом уточнить у Марка детали.       Когда все приготовления были завершены, Михаил Ганиман с ударом продекларировал:       – Клятва!       Будь Лу невапиршей, ее кровь непременно бы просочилась через ленту, пропитала ее. В предписаниях к правилам ритуала было указано, что в этом заключается знак высочайшего смирения подопечного перед своим наставником, отражение готовности всецело посвящать жизнь служению ему, ведь именно тот, кто удостаивает человека чести стать вампиром, лишает его всяческой боли.       Но рана Лу затянулась еще до того, как их с Марком связали. Глаза ее с самого начала горели алым. И никаким благоговением от нее и не пахло. Все это, разумеется, до чертиков злило кровососов. Испытывая настоящее удовлетворение внутри себя от осознания последнего, Лу одновременно с тем все же не спешила наглеть слишком сильно. Навлечь на себя и Жонсьера их гнев категорически не хотелось. Она послушно открыла рот, озвучивая несложные и все равно вызубренные до идеала слова, которые требовалось произнести. Марк подхватил. Лу сказала первая:       – Я кровь от крови твоей.       – Ты кровь от крови моей.       – Мы связаны веками.       – Через которые пройдем вместе.       – Покуда не настанет кровавый час…       – Последний для вечности.       Рокот гонга, прозвучавший уже в третий раз, неприятно, до боли опалил слух, однако Лу не дрогнула.       – Обращение, – завершил триаду команд Михаил.       Она и Жонсьер одновременно поднесли наперстки к губам. Перед тем как сделать глоток, Лу с усмешкой подумала, что такое количество, в сравнении с целым стаканом на спор, просто смехотворно. Марк тоже пил, не двигая ни одной мышцей на лице. Они пристально наблюдали друг за другом в процессе, потому что между ними повисло понимание: если хоть на секунду расслабиться или скосить на миллиметр глаза, оба рассмеются.       Витражные стекла продолжали играть с солнцем, преломляя его свечение в спектре почти всех цветов радуги. Когда Марк отставил наперсток, Лу подумала, что вампирская радужка поразительно удачно сочетается с сиянием теплого света. И гадала: так ли сверкают сейчас ее собственные алые глаза? Ритуал, самой своей сутью построенный так, чтобы демонстрировать превосходство вампирского вида над невампирским, завершился.       Зал мгновенно взорвался чередой восторженных аплодисментов. Как бы сильно на самом деле это не нравилось собравшимся, отныне Лу официально стала частью «вампирского рода» Марка Жонсьера, и они должны были мириться, выражая предписанное этикетом одобрение.       Мадам Леон принялась развязывать узлы, а Лу наконец тоже избавилась от наперстка. От необходимости долго находиться в подвешенном состоянии дико ныла левая рука; повязка все не поддавалась. Не имея пока другого варианта, Лу безвольно бросила на стол вторую руку.       Через время запястье все-таки удалось начать немного разминать. Мадам Леон забрала с собой ленту, наперстки, обошла стол и должна была бы уже испариться, но внезапно застыла, воскликнув, как не в себе:       – Другая!       Остальные вампиры в секунду подхватили ее панику, горланя наперебой, кто, насколько пораженно мог:       – И правда! Другая!        – Как?! Другая?!        – У нее клеймо!       Сквозь твердую материю вампиры, конечно, видеть не могли. Лу в панике опустила глаза и заметила, что ткань перчатки слегка разошлась на запястье, оголяя значок «пси» – потому что, выдохнув раньше времени, она не проследила, куда кладет руку… Прямо на измазанный после ритуала собственный кровью вампирский нож.       Михаил Ганиман побагровел от злости. Оставил малетту, за одно мгновение приблизился к Марку. Когда он начал вопить, весь остальной гвалт в одночасье смолк.       – Как ты посмел скрыть, что девчонка еще и Другая?! Да за такое международники тебя давно бы живьем съели!       – Комитета больше нет, – бесстрастно ответил Жонсьер, сохраняя хладнокровие.        – Зато есть я, щенок недоделанный!       Ганиман яростно схватил Жонсьера за глотку и припер его к стенке. Раздался противный звук хруста шейных костей.       Она ощутила липкий ужас во всем теле. Взгляд стал истошно искать поддержки хоть у кого-нибудь. Но масса вампиров лишь синхронно кривилась, наблюдая за происходящим.       В какой-то момент Лу зацепилась за Авраама, только сейчас обратив внимание, что цветка в его волосах больше не было. Он не смел даже поднять глаз, устремленных в пол. Кажется, вид разъяренного отца был его худшим кошмаром.       Тогда, проглотив, клокочущий в глотке, испуг, Лу сама шагнула вперед.