8. Дело привычки

      – Миша, что ты устроил?       Голова Лу дернулась в сторону быстрее, чем ноги успели сдвинуться еще хотя бы немного. Голос мадам Ганиман отгромыхал в полупустой, притихшей зале, как раскат грома, привлек к себе внимание каждого присутствующего, наполнил пространство ледяным недовольством, на грани ярости. Лицо Лиз превратилось в бескровную маску, настолько белую, что его, пожалуй, можно было считать вылепленным из снега. Изумрудный цвет больше не пробивался сквозь алый в радужке ее глаз, а бледные губы сомкнулись кривой линией. Лиз только что переступила порог и застыла в проходе, ошарашенная происходящим. Казалось, еще секунда – и она накинулась бы на своего мужа: то ли чтобы оттащить его от Жонсьера, то ли чтобы собственными руками придушить Михаила.       Впрочем, эту самую секунду без промедлений использовал Вальдемар. Он пришел вместе с Лиз. Но увиденное заставило его не замереть грозным истуканом, а рвануть вперед. Быстро, просто с бешеной скоростью. Шафран преодолел расстояние, разделяющие двери и середину комнаты, настолько стремительно, что Лу едва ли успела отследить движение – даже при учете ее острого вампирского зрения. Только что Шаза стоял плечом к плечу с мадам Ганиман, и вот уже оказался нос к носу с Михаилом. Его ладонь вцепилась в руку Ганимана, обвила запястье, словно железные тиски стального капкана, поймавшие медведя за лапу. Да и сам Вальдемар будто был высечен из стали в этот момент: суровый, непоколебимый, безжалостный.       – Отпусти.       Одно это слово произвело на собравшихся куда более явный эффект, чем предыдущая реплика Лиз: вампиры почти одномоментно ахнули, засуетились, напряглись. И дело было не в том, что Мадам Ганиман не боялись – как раз наоборот. Просто ее угроза отзвучала, как бесстрастное, но вполне ужасающее последствиями предостережение. Шафран же подкреплял речь мгновенными действиями, и это взволновало клыкастых, видимо, все же больше привыкших к холодной, а не открытой войне.       Лу так и застыла, сдвинувшись прежде всего на шаг. Задумка действовать в одиночку не пригодилась. По правде говоря, сейчас она уже откровенно сомневалась, стоит ли предпринимать хоть что-нибудь. Какие аргументы или навыки у Лу были против сцепившихся друг с другом древних кровососов? В сути – ничего стоящего. Телекинез ее, скорее всего, и близко не стоял с уровнем их способностей. А пытаться строить из себя дуру, оправдываясь за случившиеся – все равно, что разом перечеркнуть все старания, вложенные в вечер до этого. После раскрытия ее сути вампиры и так очень вряд ли станут относиться к Лу с любовью и распростертыми объятиями.       Вальдемар и Михаил тем временем продолжали изничтожать друг друга взглядами. Хватка ни одного не стала слабее даже на чуть-чуть. Марк висел между ними, как трофей охотника, прикрученный к стене. Будь он головой лося или шкурой зайца, ничего, кроме застывшей посмертной гримасы, не отражалось бы на его лице. Но жизнь, конечно, не покинула Жонсьера лишь оттого, что ему сдавили гортань. Он не хрипел. Не вырывался. Все сопротивление, которое Марк выказывал, можно было прочесть разве что в мимике: глаза съехали к уголкам, рот приоткрылся.       Он смотрел на Лу. Косился на нее, как мог. Казалось, его не волновала ни собственная участь, ни то, что грядет за столкновением Ганимана и Шафрана. Зажатый в довольно незавидном положении, Жонсьер предпочел беспокоиться за участь своей подопечной. Губы почти шептали: «Стой. Не двигайся». Лу читала все это в едва ли не панической мольбе его взгляда, в морщинах, собранных гармошкой на лбу. Марк заметил, что она дернулась, чтобы ему помочь. И, даже с учетом того, что Лу сама решила замереть, все равно пытался предостеречь от необдуманных действий.       Он знал, что она может выкинуть что угодно на эмоциях. Она поняла, что он неисправимый, пропащий жертвенник.       До визита сюда они не единожды обсуждали самые разные варианты развития событий. Тот, при котором вскрывается самая нежелательная правда о Лу, разумеется, тоже. Жонсьер должен был бы привлечь весь гнев и недовольство вампиров. А Лу полагалось молчать в тряпочку и не компрометировать себя еще больше всеми возможными способами. Окаменеть, сделать вид, что ее вовсе здесь нет, притвориться немой – да без разницы, что. Лишь бы это означало полное спокойствие и сохранение молчания.       Да, прежде Лу тысячу раз мысленно готовилась к худшему. Однако реальность оказалась нестерпимо безжалостной: весь воздух из легких вышибло, голову пронзило лихорадочным желанием спастись. Нет, спасти. Ужас завладел ногами, и она чуть не навлекла на себя мгновенную смерть. Когда внезапное появление Лиз Ганиман и Вальдемара Шафрана остудило пыл Лу, она показалась сама себе полной идиоткой. Просто смешно было и на мгновение вообразить, что имелся хоть мизерный шанс повлиять на происходящее так, чтобы не лишиться головы.       Лу все еще испытывала всепоглощающий страх. Вальдемар и Михаил все еще не расходились. Сколько времени прошло? Несколько секунд? Минута? Как бы то ни было на самом деле, оно словно потеряло границы, застыло – куполом опасности и непредсказуемости.       Хватка Шафрана становилась все крепче, но Ганиман и не думал выпускать пленника. Их безмолвное состязание было чем-то вроде столкновения двух принципиальностей. Кто возьмет верх в игре в гляделки? Кто первее отступит?       По всей видимости, Вальдемару надоело отсутствие результата. Красный оттенок его глаз превратился в куда более насыщенный: вязкий, густой, такой алый, что его легко было спутать с черным. От самого Шазы вмиг стала исходить ошеломительная энергия телекинеза. Мощный поток волнами заструился в пространстве. Сотряс всю башню. Хрустальные люстры на потолке заходили ходуном.       Выпад Вальдемара мгновенно активизировал Михаила. Он отскочил, вероятно, чтобы в случае чего не попасть под прямой, сконцентрированный в одной точке, удар; оскалился. И тогда время как будто, наоборот, побежало вперед слишком быстро: движений и речи стало в разы больше. Угроза не просто витала в воздухе – она фактически обрела плоть. Разделившись сразу на несколько направлений.       Шафран тут же подхватил съехавшего по стене Марка, придержал, помогая устоять на ногах. И параллельно с этим не отрывал взор от противника.       – Клянусь всеми первородными, если ты еще раз посмеешь хоть пальцем его тронуть…       – То что же? Ты голову мне откусишь, Вальдемар? Ну так вперед! Попробуй. Потому что я намерен обезглавить и эту суку, и щенка твоего прямо на месте…       Ганиман звонко щелкнул пальцами. Мгновенно среагировав на зов, в комнату вбежали сторожевые псы-вампиры. Беспристрастие на их лицах горело необычайно четко. Однако это не мешало церберам беспрекословно следовать указаниям Михаила. Он лишь коротко дернул головой в сторону Лу, но прислужники и без подробных инструкций поняли, что от них требуется.       Словно тени друг друга, оба: стремительные, неуловимые – они бросились к ритуальному алтарю. На полпути резким движением выудили из набедренных чехлов длинные, узкие мечи. У каждого было всего по одному. Поразительная синхронность движений создавала впечатление, что их фигуры – разрубленный пополам человек, вооруженный до зубов.       Лу дернулась, когда с левой стороны ее почти достал свист железа. Пригнулась, уворачиваясь и от нападения справа. Про себя извинилась перед Жонсьером – план планом, конечно, но это уже ни в какие ворота. И сжала обе ладони в кулаки. Завела за спину. Сразу отрывисто их расправила, потоком телекинеза выталкивая себя вперед.       Не ожидавшие подобного, церберы упустили Лу. Она пронеслась мимо них стремительно, отдалившись на безопасное расстояние. Развернула корпус так, чтобы хорошо видеть каждое движение вооруженных вампиров. Приняла оборонительную стойку. Боковым зрением старалась следить вообще за всем вокруг. Маневренности мешала пышность вечернего платья. Но при ней все еще были ее наблюдательность и, возможно, гипноз.       На то, чтобы одолеть внушением Ганимана, можно даже не надеяться. А вот его приспешники казались вполне посильной задачей. Лу направила пристальный взгляд в лицо одного из них: того, что весь вечер оставался суров и неприветлив – молясь про себя, чтобы второй за это время не успел прикончить ее.       «Замри» – уже хотела прокричать Лу, забравшись в голову цели, и тут почувствовала, как в ее собственные мозги, будто слегка отварив метафорическую дверь, мягко прокрался чужой голос.       «Успокойтесь, Мадемуазель, прошу» – проворковал он. Она тотчас куда-то поплыла, оторвалась душой от своего бренного тела, ощутила всепоглощающую, прекрасную легкость. Картинка перед глазами размазалась. Лу перестала пытаться загипнотизировать вечно недовольного кровососа. Все воинственное испарилось в ней так же быстро, как и возникло. Действительно – зачем волноваться? Все же хорошо…       Негу нирваны разорвал стук цокающих по мраморному полу каблуков. Лу с удивлением осмотрелась, прогоняя остатки замешательства. Лиз Ганиман продвигалась от дверей к середине зала, в очередной раз с потрясающим мастерством обратив внимание окружающих на себя.       – Господа, – провозгласила она, размашисто всплеснув руками. – Может, мы все замрем на минутку и вспомним о приличиях? Мы же все-таки цивилизованные существа. К чему омрачать праздник неуместными дрязгами?       И Михаил, и Вальдемар, и Марк, и Лу, и даже двое клыкастых, что напали на нее буквально несколько секунд назад, уставились на Лиз со смесью озадаченности и смирения. Настолько пронзительно и отрезвляюще звучал ее голос – притом, что и поразило больше всего – за ним не скрывалось, кажется, не капли сверхъестественного воздействия. Мадам Ганиман поставила всех на место просто и со вкусом: одной только силой своего хладнокровия.       Однако конфузия Михаила долго не продлилась. Он снова щелкнул пальцами, изобразил жест рукой, который можно было бы заменить словом «отбой», и его подчиненные – точно и впрямь лишь послушные питомцы, а не люди, обладающие собственной волей – направились обратно в коридор за пределами комнаты, спрятав опасно острое, внушительное оружие в набедренных чехлах.       Дальше месье Ганиман широким движением провел ладонью по лбу. Лу не разобрала – то ли он стирал оттуда пот, то ли пытался таким образом вернуть себе остатки самообладания. Подняв в конце глаза, посмотрел на супругу устало, слегка растерянно.       – Ты же знаешь, чем караются подобные проступки, родная… Даже нет, не так. Подобное нельзя назвать проступком. Это тягчайшее преступление против самих устоев нашего законодательства и порядка.       – Я согласилась бы с тобой, имей мы право вершить правосудие в текущих обстоятельствах. Но мадемуазель Рид уже стала одной из нас. Даже самый строгий трибунал предписывает разбирательство производить первее исполнения приговора, – Лиз подошла совсем близко к мужу, невесомо положила свою руку ему на плечо. Зашептала следующие слова на грани слышимости: – Вальдемар посвятил меня в особенности этой тайны… Я бы не позволила ритуалу завершиться, не принимая во внимание некоторые существенные детали…       Лу была уверена, что мадам Ганиман нарочно использовала максимально расплывчатые формулировки: чтобы и без того шокированные происходящим вампиры не пришли в негодование окончательно. Михаил хмуро рассматривал лицо Лиз всего пару мгновений, а потом все же кивнул. Суровое несогласие, исходящие от всего его образа, в мановение ока сменилось натянутой светской любезностью – потому что он повернулся к гостям мероприятия:       – Уважаемые месье, мадам, мадемуазель, прошу прощения за небольшую сцену фарса, которую вам пришлось наблюдать. Крайне сожалею о пережитых вами неудобствах и хочу заверить, что в дальнейшем встреча пройдет спокойно. Сейчас же сюда доставят еще вина и крови, снова будет играть музыка. Наслаждайтесь.       Оправдания Ганимана произвели весьма ожидаемый эффект на окружение: возмущенные взгляды, перешептывания и вздохи на секунду затихли и затем взорвались с новой силой. Оскорбившись попыткой замять случай, несколько персон даже позволили себе попеременно выразить недовольство прямыми заявлениями о недопустимости подобного, надменно фыркали, искоса глядя на Лу, и проследовали вон с видом, который по уровню показушной вальяжности мог бы сойти за синоним выражения: «я умываю руки!»       Но подавляющее большинство присутствующих все-таки предпочло не покидать башню. Лу смотрела на них и видела, как за успокоившимися гримасами спрятались надменные ухмылки, как хищно загорелись вампирские глаза, как явственно было непреодолимое желание толпы перемыть косточки и супругам Ганиман, и ей, и Марку, и Шафрану, вместе взятым. Понятное дело, далеко не все клыкастые Ливерсира прибыли сюда сегодня, чтобы пронаблюдать ритуал и поглазеть на новенькую вампиршу – однако также не приходилось сомневаться, что вскоре сплетни обо всем происходящем моментально расползутся во все стороны, до самых границ Периметра.       Внутренне послав каждого вампира в пешее эротическое, Лу отошла к Марку и Вальдемару. Взгляды обоих пропитывало сожаление и неприязнь – главным образом отражающая отношение к сборищу кровососов, разумеется. Гонг и столик вскоре вылетели из зала на силе чьего-то телекинеза – точно так же, как оказались внутри. А к компании «бунтарей» подошла Лиз Ганиман. Протянула Лу ее ножи.       Убирая коробку в сумочку, та неотрывно следила за Лиз, которая осадила Жонсьера:        – Надеюсь, ты понимаешь, что мы не сможем совершенно проигнорировать твою маленькую ложь, голубчик? – глаза ее были сужены и походили на два острых кинжала.       – Разумеется, Мадам, – ответил Марк, с решительностью человека непоколебимого. – Я предстану перед судом, как и полагается.       Лиз до ответа не снизошла. Она лишь еще больше прищурилась.       – Думаю, пока нам лучше уйти, – проговорил Вальдемар, огласив тем самым желание почти каждого из них. – Разберемся позже.       Мадам Ганиман глянула на Шафрана. Презрительная неприязнь на ее лице разбавилась согласием. Лиз отвесила короткий кивок и молча наблюдала за тем, как все трое поковыляли к выходу.       Минуя большую дверь, Лу увидела, что церберы снова занимали свои прежние места – словно совершенно ничего, из ряда вон выходящего, не случилось. Чехлы на их ногах были похожи на ножны: продолговатые, прямоугольные; из выкрашенной в коричневый грубоватой кожи – она поежилась, вспоминая, что эти странные кармашки в себе таят. Нет, Лу, конечно, читала о том, что внутренние и внешние силовые структуры вампирского сообщества часто носили при себе холодное оружие – вот только не представляла, что так скоро окажется той, против кого это оружие заострится.       Один из охранников: невысокий молодой человек, с темно-русой беспорядочной копной коротких волос на голове, среди которых были крайне заметны седые пряди, легко улыбнулся Лу, когда она скользнула взглядом не только по его снаряжению, но и по лицу. Это он отвечал за список имен в самом начале вечера. Это его голос звучал у Лу в голове во время недавней стычки – вспоминая свои ощущения, она поняла, что находит знакомыми некоторые нотки.       Гипнотизируя Лу, вампир оставался столь же непоколебим, но доброжелателен, как и когда оглашал информацию о ее прибытии много часов назад. Сейчас еще подумалось, что приветливая улыбка его – сколько бы ни доводилось обращать на нее внимание – все время казалась какой-то грустной.       На второго цербера: омбалистого, похожего на гигантского хорька – смотреть дольше мгновения ей не пришлось. Они с Вальдемаром и Марком как раз добрались до лестницы.       – Как Вы? – спросила Лу у Жонсьера, наблюдая за тем, как он разминал недавно пострадавшую шею.       – Жив, – ответил Марк односложно. Его изогнутые губы в это мгновение выглядели такими же печальными, как у одного из вампиров-церберов.       Внизу торопливо натянули верхнюю одежду. Лу облачилась в свой полушубок, Жонсьер завернулся во фрак, а Вальдемар накинул на плечи бежевое пальто с большими черными пуговицами. Вообще, до окончания мероприятия осталось несколько часов – по предварительному сценарию ритуал не должен был стать последним событием для Лу. Марк рассказывал, что обычно, после него новообращенный еще какое-то время проводит со своим попечителем в компании гостей: для соблюдений формальностей и приличия. Чтобы показать, мол, мы все знаем, зачем на самом деле собрались, но все же пелену псевдоискренности поддерживаем. Какая-то часть Лу даже радовалась тому, как все повернулось. Покинуть замок хотелось уже чуть ли не на уровне физической потребности.       Улица встретила их холодным порывом утреннего ветра. Но и такой прием казался теплее, чем тот, что устроили Ганиманы. Не сговариваясь, все втроем проследовали до машины Жонсьера.       – Отвезу вас, – коротко сказал Шафран, и Марк кинул ему ключи.       С учетом того, что Жонсьер напоминал вшивую, дворовую, измученную собаку, его патологический стержень джентльмена все же никуда не делся – сначала он открыл для Лу дверь в задней части салона, и только потом занял пассажирское сиденье спереди.       Когда автомобиль тронулся, она прощальным взглядом окинула территорию замка. В окошке первого этажа печальной, сонной фигурой сидел силуэт Виолетты Ганиман. Лу омрачилась еще больше. Внутренности кольнуло жгучим сожалением – наверняка это ведь дурацкие, шумные неурядицы взрослых, в которых так или иначе именно она была повинна, помешали малышке спать.

***

      Обратная дорога, в отличие от прошлого раза, выпала на период наивысшей активности города. Тротуары заполонили потоки спешащих по своим делам людей; вереницы магазинов и кафе, раскиданные вдоль кварталов, зажгли яркие вывески, оповещая потенциальных посетителей об открытии. Утренний Нью-Пари был как бы злым братом-близнецом ночного – потому что, несмотря на оживленность, тревожил еще больше.       Машина плелась в пробке медленно. Как муха, увядшая в паучьей сети и всеми силами пытающаяся спасти себе жизнь. Внутри салона тоже висело отнюдь не доброе настроение. Вальдемар отчитывал Жонсьера, будто мальчишку, сам Марк устало глазел в окно, подставив под висок правую руку, а Лу с тяжестью и недовольством обдумывала свое положение.       Пальцы вцепились в запястье, заклейменное еще в далеком детстве. Она горько усмехнулась мыслям, которые посетили ее когда-то – стоило окончательно осознать перемены в себе. «Потеряло всякий вес». Теперь от подобного заключения тянуло разве что истерически смеяться. Отметины, порожденные системой, похоже, имеют свойство пускать корни и мутят воду, сколько бы времени после их появления ни прошло, и насколько бы безумный сумбур ни отвлекал от правды.       Если бы не это клеймо, годы назад жизнь Лу могла бы развернуться совсем по-другому. Если бы не это клеймо, сегодня никто из присутствующих в машине не оказался бы под угрозой. Сука.       Псионичка не псионичка, а прошлое всегда будет преследовать Лу, грызться изнутри, напоминать, что ее место где угодно, но не на спокойной половине существования.       Вампиры ужасно не жаловали всех, в ком оставил след пси-ген. Люди со сверхспособностями, возникшими не после передачи вампиризма, испокон веков признавались клыкастыми не иначе как враги. Мутация псиоников не имела в смысле происхождения никакого отношения к вампирской мутации. Впрочем, сами вампиры не желали, чтобы псионики в принципе имели к ним хоть малейшую причастность. Дело было в том, что они и в самом деле оказались полной противоположностью кровососам.       Возникнув на заре доштормовой эпохи, пирокинетики стали первыми, кто пытался помочь своими силами человечеству. Смертоносное извержение Везувия, накрывшее Помпеи, некоторое молодые люди за несколько недель до трагедии, по свидетельствам вампиров-очевидцев, «чувствовали внутри себя». Они стали словно пороховые бочки: нервные, вспыльчивые. Как безумцы пытались объяснить окружающим, что ощущают, как по их венам струится живое пламя, что грядет нечто ужасное.       Не стоит и говорить, что таким речам едва ли внимали с серьезностью – от «ополоумевших» или отмахивались, или поднимали их на смех. И только вампиры, бежавшие из Помпей в тот год, смогли рассказать, путешествуя после по всему свету, что предсказание удивительных людей оказалось полностью правдивым.       «Удивительными» пирокинетиков прозвали кровососы, своими глазами наблюдающие всплеск их силы. Когда земная кора начала извергать из себя магму, храбрецы встали защитным фронтом у подножья горы. Плазма слушалась велений их рук, словно была загипнотизированной коброй, а пирокинетики – искусными флейтистами. Они пытались перенаправить смертоносное море огня, придать ему траекторию, минующую город. И поначалу это даже получалось. Но, увы, вулкан продолжал извергаться, пуская в небо все новые и новые плевки магмы, все настойчивее и настойчивее. Псиоников для борьбы с ним попросту не хватило.       В итоге пирокинетики-герои, простой народ, и даже некоторые вампиры, не успевшие вовремя сделать ноги, оказались заживо погребены под натиском природной стихии.       Кто-то говорил, что первые псионики были самим воплощением солнца: яростные, горячие, пышущие жизненной силой. Вампиры, со своим телекинезом, могли бы, конечно, хоть как-то им помочь, и тогда, кто знает, может быть, трагедии удалось бы избежать… Однако клыкастые предпочли спасение риску лишиться жизни.       С тех пор, что бы на свете ни происходило: мировые эпидемии, столетние войны, Холокост, природные катаклизмы, такие как извержение Везувия или Генетический шторм – многочисленные вариации сверхсильных людей появлялись по всей планете, стоило только человечеству в очередной раз дойти до грани. Виды псиоников множились, в зависимости от того, что за беда происходила, пока не возникли все, известные сегодня истории.       Клыкастые со своей стороны подозревали, что существование двух кардинально разных подвидов, обладающих способностями, исходящими от одной только мысли, обусловлено тем, что в человеческом организме в любом случае заложена данность, позволяющая переходить, условно говоря, на другой уровень. Просто исторически сложилось так, что две ветви одного и того же явления возникли, развивались и существовали обособленно друг от друга; разными путями. Что же касательно взглядов на это самих псиоников – в общем, вампирам было глубоко плевать. Отношения между ними не ладились веками.       Псионики звали вампиров «паразитами» за то, что те ничего не привносили миру, а лишь отрывали от него ресурсы по кусочкам. Кровососы же ненавидели псиоников за их «бессмысленный альтруизм, присущий крохотным жизням». Да, вечность никогда не была подвластна кому-нибудь, кроме вампиров, и это только множило их чувство собственного превосходства.       Но, взамен этому, псиоников природа наделила более разнообразными умениями: каждому человеку давалась во власть лишь одна стихия, и все же. Возжелай они встать против вампиров в открытом бою отрядом, состоящем из разноплановых бойцов, пожалуй, с легкостью показали бы тем, где раки зимуют.       У самих клыкастых в таком случае остался бы только телекинез, регенерация, превосходство физических данных и их неотъемлемый снобизм. Так вышло, что – в результате ли разных условий возникновения или банальной генетической лотереи – всякий псионик, какого бы подвида он ни был, совершенно невосприимчив к гипнозу по природе своей.       Разумеется, вампиров оскорбляло, что они в чем-то чувствовали себя уязвленными перед неприятелем, поэтому на протяжении эпох кровопийцы держались отстраненно, выплескивая свою ядовитую ненависть полным, всепоглощающим отторжением. Даже называли псиоников во все времена одним словом: «Другие». Вне зависимости от того, как звали себя они сами.       Вампиры выражали этим обобщающим оскорбительным словечком позицию, которая иными словами гласила: «Пусть подвиды и похожи. Но «вы» не «мы» И это главное».       Вспоминая сейчас рассказ Жонсьера, Лу представляла фракции вампиров и псиоников, стоящими по разные стороны друг от друга. С яростью в глазах, с неописуемо сильной неприязнью на лицах. Они были настолько же противоположны, как свет и тьма, небо и земля, вознесение и крах. А Лу находилась ни там, ни сям. Наполовину в обеих командах и сразу – нигде…       – Я еще раз повторяю… Ты меня слушаешь или нет?       Она встрепенулась, проморгалась. Расфокусированный, из-за погруженности в себя, взгляд прояснился. Недовольство Шафрана отражалось в звучании его голоса отчетливее некуда. Однако, к своему удивлению, Лу обнаружила, что причина вовсе не в том, что это она пропустила нечто, обращенное к ней, мимо ушей. Вальдемар до сих пор пытался наставить отпрыска на путь истинный. А Жонсьер до сих пор не особо улавливал его речь, своим видом показывая ни то протест, ни то банальное нежелание спорить.       – Все они только и могут, что на МКУВ ссылаться, – небрежно бросил Марк.       – Беспрецедентность в нашем случае не означает презумпцию невиновности, – ответил ему Шаза с непривычной для Лу суровостью. – Я просто не понимаю, чем ты думал, когда раскрывал рот? «Предстану перед судом, как и полагается» – пф, молодец! Можешь считать, что собственноручно подписал себе приговор.       Аббревиатура «М. К. У. В.» расшифровывалась, как: «международный комитет урегулирования власти». Из учебников Лу узнала, что во времена до Шторма это был наивысший судебный, законодательный, правовой – словом, юридический орган, созданный вампирами. Чтобы после тысячелетий раздора между собой и параллельно – с псиониками, все же удалось сохранить то немногое историческое, культурное и бытовое наследие их вида, что еще осталось к году первого заседания. Сперва кровососы с огромной натугой и скрежетом в зубах пришли к соглашению. А позже выяснили, что сотрудничество во многом полезный инструмент. Разные государства и их «Сюзерены» – так издревле называли верховных правителей вампирских объединений – сосуществовали при помощи МКУВ-а вполне сносно, даже по-своему мирно.       Теперь под куполом было всего одно государство, в основу вампирской власти которого легли многие пакты и меры, придуманные столетия назад. Бюрократия из реверсирской системы управления никуда не делась, но была во многом не столь же громадна и продумана, как некогда международная. Что делать с псиониками, которые тайно стали вампирами, доподлинно, на практике, никто не знал. Раньше, в доштормовые времена, закон предписывал ликвидировать нежелательные единицы, если они возникали таким образом.       Обучая Лу, Марк рассказывал ей, что за весь век ни одного случая, похожего на их, по крайней мере из зарегистрированных, не происходило. Несмотря на то что обращение псионика в вампира возможно, потому как каждый псионик в сути все еще человек, любая кандидатура, имеющая в вампирском досье пометку «Другой» без исключения отвергалась Советом. Это было незаконно по причине давней устоявшийся вражды. Почти любой вампир согласился бы, что это попросту равняется бесчестию. Например, Михаил Ганиман, а также некоторые его гости именно такую позицию и выразили.       Жонсьер не сомневался, что вампиры убили бы Лу, узнай они только, что она в прошлом – псионичка. Просто прибегнув к старому правилу. И поэтому так долго не ставил власти в известность о произошедшем – вообще не по причине опасений за свою шкуру. Он долго размышлял над ситуацией, выбирая, как поступить. В конце концов решил не упоминать в докладе об обращении Лу то, что поставило бы ее под угрозу.       Так как во всем Ливерсире случай был в самом деле беспрецедентным, Марк счел, что главное – дотянуть с этой тайной хотя бы до ритуала. После него Лу признали бы за вампиршу окончательно, а значит, просто так, без суда и следствия, прикончить, как «чужачку», уже не смогли бы. Клыкастые, хоть и были жестокими маньяками, к «своим» всегда выказывали равное отношение. Почести, пусть и ядовитые, но все же были почестями. Уважение, пусть и напускное – уважением, а страшный суд вершился со справедливостью – пусть и специфической.       – А что ему оставалось? – вставила Лу. – Закапывать себя еще глубже отрицанием вины?       Взгляд Вальдемара метнулся к зеркалу заднего вида, через которое он уколол ее холодом синих глаз.       – Так. Вот ты, давай, не встревай. Иначе высажу, и остаток пути придется топать ножками.       – Мадемуазель Рид права, – попытался защитить Лу Марк, все-таки повернув на Вальдемара голову. Непреклонность, с которой он вдруг возразил наставнику, поразила еще больше, чем невиданная прежде суровость Шазы. Обычно Жонсьер почти благоговейно трепетал перед образом Шафрана. Но не в этот раз. Видимо, его обозлила попытка Вальдемара сорваться на Лу. – Это все равно, что бросать собакам необглоданную кость. Маневр с сокрытием не удался – что ж, хорошо. Я хотя бы остался достаточно весом в их глазах, сохранив достоинство.       – Ох, два гения, – тяжело вздохнул Шаза. – Да с чего Вы вообще решили, что утаить правду подобного рода получилось бы? К Вашему сведению, даже если сегодня все прошло бы гладко, после – стоило только Мадемуазель Рид чуть-чуть походить вампиром по этой земле – про нее все равно разнюхали бы абсолютно все, до последней осечки. Каждый, я повторяю, каждый наш шаг отслеживается. Или это неясно? Страшно вообразить, какое пристальное внимание теперь ждет наше с вами трио, друзья…       Закончил Шаза, выделяя последнее слово так рьяно, что Лу невольно ощутила пристыженность – словно Вальдемар был и ее наставником тоже. Впрочем, вероятно, попросту без оглашения этого факта вслух все само собой так и получилось. Шафран выполнял роль попечительской фигуры над Жонсьером, несмотря на то, что официально вроде как не был его обратителем. Видимо, он счел, что Лу ему за грехи досталась, как придаток от Марка.       Пополам со смущением от разъяснений Вальдемара внутри Лу назойливо зашевелилось кое-какое неприятное подозрение. В салоне ненадолго повисло молчание, а она распахнула свою вечернюю сумочку и торопливо достала оттуда коробку с ножами. На дне вельветовой подкладки краем глаза заметила цветы от Авраама. Те совсем помялись, прижатые ко дну сумки коробом. Но, поборовшись с собой пару мгновений, Лу решила, что не станет их выкидывать.       – Что до достоинства… – продолжил Шафран, голосом прирожденного учителя. – Достоинство мертвецов поначалу, может, и вспоминают с долей уважения, но их могилы порастают травой с той же скоростью, с которой живущие имеют обыкновение забывать о всяческом уважении. Напомните мне в ближайшее время провести для вас двоих пару дополнительных лекций о важности переговоров и коммуникации. Пока еще носите свои бедовые головы на плечах…       Ни Жонсьер, ни Лу не концентрировали свое полное внимание на подытоживающей части наставлений: она увлеклась ножами, а он отвернулся обратно к окну, еще когда до метафор дело не дошло. Тем не менее, конечно, оба слушали. Лу даже готова была поклясться, что Марк сейчас наверняка столь же, как и она, напряжен. Наверняка чувствовал те же смятение, легкую горечь и противоречивую благодарность.       Был ли Шаза слишком несдержан в своем гневе? Вероятно. Но был ли этот самый гнев с какой-то стороны праведным и обоснованным? Как ни тяжело признавать – да.       В самом начале пути, только заведя разговор, Шафран поделился, что догадывался о плане, который задумали Марк и Лу. Якобы она слишком подозрительно теребила свои перчатки весь вечер, а Жонсьер был показушно спокоен. Шаза особо подчеркнул: за те годы, что они провели вместе, он слишком хорошо усвоил, как Марк выглядит, когда пытается казаться нормальным в особо опасных ситуациях.       Вальдемар, конечно, присутствовал на слушании Жонсьера по поводу Лу, и не стал подставлять отпрыска, когда в его речи не прозвучало одной весьма важной детали – все-таки конкретно тогда это могло бы сильно ужесточить и так достаточно неприятные карательные меры, которые ожидали Марка за незарегистрированное Обращение.       Однако после Шафран находил само собой разумеющимся, что как минимум хозяев вечера, проводящих ритуал, в известность поставить необходимо. Найти правильные слова, предложить сделку – сделать что угодно, только бы они согласились сотрудничать и помогли в сокрытии тайны. И на мероприятии, и в дальнейшем.       Увы, благоразумие Марка, на которое Вальдемар так надеялся, «оставило его совершенно» – по крайне мере Шаза использовал именно такую формулировку.       Он не присутствовал во время ритуала, потому что незадолго до этого побежал разыскивать мадам Ганиман. Та обнаружилась выходящей из дверей детской комнаты. Проговорила, что как раз направляется к остальным, ведь Виолетта наконец заснула, а значит, ближайшая пара часов пройдет спокойно.       Осторожно прощупывая почву, Вальдемар наплел, что как раз тоже держит путь туда, и предложил Лиз пройтись вместе. По дороге вели разговор, полный подвывертов, по итогам которого стало ясно: мадам Ганиман была ни сном, ни духом об истинной природе Лу. Тогда-то и подтвердились окончательно самые страшные подозрения Шафрана.       Реакция ее оказалась занимательной: она встала, как вкопанная посреди широкого коридора в южной части замка и прямо спросила, не хочет ли Вальдемар сказать, что в ядро их сообщества пробралась Другая. Шазе пришлось с прискорбием кивнуть и начать лепетать о том, как он сожалеет, как собирается до скончания времен поучать своих непутевых детей, и, разумеется, о том, что заверяет ее в полной готовности платить по счетам сполна за помощь в сохранности их секрета.       «Кому, как не мне знать, что правил без исключений не бывает?» – съехидничала мадам Ганиман. Представляя эту беседу, Лу отчетливо видела перед глазами, почти будто наяву, дурашливую по верхам, но змеиную по сути улыбку Лиз. Несомненно, ее натуре кукловода доставляло жуткое удовольствие возможность прибрать к рукам должников. Да еще и таких, как Вальдемар Шафран и Марк Люмьер.       По лестнице поднимались, обговаривая весьма однобокие условия, при которых выходило, что Ганиманы обязуются приложить все усилия, чтобы сохранить Лу и Жонсьеру жизнь. Времени, чтобы попытаться смягчить Лиз, у Вальдемара почти не осталось, так что выгода была, мягко скажем, целиком и полностью на ее стороне.       В моменте, узнав правду, Михаил оказался настолько взбешен, что вполне мог бы прикончить Лу. Если бы не вмешательство Ганиманши, Ганиман стопроцентно пренебрег бы суверенным правилом сохранности права на обретенную вампирскую жизнь новообращенной.       – Спасибо, Вальдемар, – честно отозвалась Лу, а потом продолжила рассматривать ножи.       Взяла один в руки, оставив коробку и сумку. Покрутила его со всех сторон, осторожно прощупала лезвие. Посгибала туда-сюда складной механизм. Даже понюхала. Зачем-то. Прислонилась к предмету исследований ухом, пытаясь расслышать, не тикает ли там что-то… Напоследок в основании рукояти, очень чувствительными с недавних пор пальцами отыскала крохотный зазор, невапирской тактильностью и не замеченный бы, наверное.       Попыталась поддеть его ногтями, но не вышло. Пришлось пустить в ход силу мысли. Сначала, от волнения, Лу чуть было не применила неуместно огромное количество телекинеза. Затем, опомнившись, попридержала коней. Открывая глазу тайник, в сторону отъехала маленькая металлическая пластинка – часть на первый взгляд цельной рукояти. Вытряхивая его содержимое на раскрытую веером ладонь, Лу точно уже не сомневалась, что обнаружила прямое доказательство своих догадок.       И правда – жучок. Крохотный такой, с пол вошки размером.       Рефлекторно сжав ладонь в кулак, Лу усмехнулась в уме – похоже, некоторые профдеформации, заработанные во время службы у Приора, приносят пользу и в столкновении с вампирской политикой.       – Смотри не раздави, золотко, – внезапно раздалось спереди.       Лу подняла голову и увидела, что глаза Вальдемара снова наблюдали за ней через зеркало.       – Все больше понимаю, почему мои мальчики прямо оба крутятся вокруг тебя, – он явно имел в виду Йонаса и Жонсьера. – Умеешь слушать. Слышать. Делаешь верные выводы. Но лучше не показывать другим вампирам, насколько ты проницательна. Поверь мне, это качество с легкостью могут обернуть против тебя же. Верни пока на место. Хотя бы на первые пару месяцев. Да, о приватности можно будет забыть, но это я тебе и без жучков гарантирую. А так – скосишь под дурочку, и от тебя быстрее отстанут.       И голос, и взгляд Шафрана стали значительно теплее. Выполняя просьбу, Лу гадала: дело в том, что недавно она его поблагодарила или Вальдемар действительно нашел ее в некотором роде достойной? Ух ты, приятно. Когда наставник твоего наставника хвалит тебя, это мегауровень признания. И только мысль о том, что Лу уже успела невольно раскрыться перед Авраамом Ганиманом, самую малость омрачила ее радость.       Через время подъехали к дому Жонсьера. Затормозив на парковочном месте у ворот, Вальдемар посмотрел на Марка взглядом, который, очевидно, говорил: «мы еще не закончили».       – Отойдем на пару слов? – подтвердил Шаза подозрение Лу.       Вдвоем с Жонсьером они выбрались из машины и проследовали по тротуару, удалившись на приличное расстояние.       Она смотрела, как недовольство на лицах обоих попеременно приобретает самые разные формы, но слух решила не напрягать, рассудив, что подслушивать – как-то слишком. Все-таки ради приватности и сохранения каких-то более личных деталей при себе они и оставили Лу.       Наблюдая за беседой издалека, она продолжала сидеть на месте. Конечно, взамен этого могла бы спокойно перелезть через забор и проследовать к дому: посидеть у пруда или под излюбленным ясенем, пока Жонсьер не закончит свой разговор. Да даже, вероятно, могла бы забраться внутрь помещения через окно, спасаясь от прохлады межсезонья. Но Лу чувствовала себя пригвожденной к сиденью автомобиля. Ей не давали покоя мысли. Вязкие, тяжелые. О том, чем придется пожертвовать ради прихотей Лиз Ганиман.       Наконец, отец и сын – как бы не странно об этом было думать в отношении мужчин, которые визуально казались ровесниками – разошлись. Перед тем как распрощаться Шаза привычно похлопал Марка по плечу; немного улыбнулся ему. Жонсьер же, направившись к Лу, все еще был мрачнее тучи.       А Вальдемар… Вальдемар как ни в чем не бывало, снова стал собой. Он засунул руки в карманы пальто и, вальяжно покачиваясь, побрел обратно в сторону города. Шагов через десять его силуэт стал удаляться значительно быстрее, чем до этого, и вскоре совсем растворился вдали. Наверное, имела вес вампирская скорость, которую он решил применить.       Размышляя о том, насколько же на самом деле Шафран безрассуден: спокойная тишина утреннего пригорода все-таки не означала полное отсутствие потенциально нежеланных свидетелей – Лу выбралась из машины. Когда Марк поравнялся с ней и кинул безмолвный взгляд в сторону дома, этим явно призывая следовать за собой, она вспомнила, что безрассудство часто можно спутать с чрезмерной самоуверенностью.       Но выглядел ли Вальдемар при этом заведомо проигравшим, как в свое время Жан-Франсуа? Определенно, нет. Шаза, и без этого откровенно устрашающий, оказался вампиром. Вечная жизнь, по всей видимости, наделила его нехилой мудростью, которой он распоряжался так, что преступлением было бы вообразить, что такой человек в принципе способен на проигрыш.

***

      Сперва было решено стянуть с себя удушающий лоск приема. Еще в прихожей Лу первым делом пулей выпрыгнула из сапожек. Жонсьер в это время раздраженно расслаблял тугой ворот рубахи. А потом стащил с пальцев перстни и бросил их на полку с каплями, расположенную под небольшим зеркалом. Проследив за ним взглядом, Лу подумала: ей тоже не помешало бы избавиться от лишней мишуры.       Жемчужное ожерелье, всю ночь провисевшее на шее, сейчас, из-за усталости словно превратилось в тяжеленный хомут. Она завела налитые свинцом руки за голову и попробовала расстегнуть замок. Но крепеж оказался или чересчур надежным, или попросту заел.       – Марк, – сначала недовольно ругнувшись под нос, подозвала Лу. – Подсобите.       Он обжег холодными прикосновеньями несколько позвонков, когда принялся убирать в сторону волосы, чтобы они не помешали делу. Усердно возился с карабином, пока она молча ждала итога. Однако даже пальцы Жонсьера не сумели совладать с настырным ожерельем. Он отнял руки, и практически в ту же секунду по шее заструилась уже другая волна холода: невесомая, будоражащая до мурашек – Лу аж вздохнула от неожиданности.       На этот раз жемчужная вереница все-таки с легкостью отклеилась от тела. Лу не подставила руки, чтобы ее подхватить – украшение само повисло в воздухе.       Обернувшись на Марка, она увидела, как ожерелье, подчиняющиеся его телекинезу, пролетело несколько метров и смиренно опустилось все на ту же полочку. Еще взгляд почему-то зацепился за пустующую подставку для зонтов, которые, насколько Лу только теперь поняла, они благополучно забыли в Венсенском замке.       Лицо Марка, выжатое измождением, однако, натолкнуло на мысль, что он до такой степени устал, что ему самому глубоко плевать и на зонты, и на что бы то ни было, кроме возможности побыть в спокойной тишине. Поэтому она смолчала.       – Пожалуйста, – сказал Жонсьер с сарказмом, очевидно, подначивая за отсутствие благодарности.       – Мне бы Ваше мастерство телекинеза и невыносимость, – несдержанно буркнула Лу, легко нарушая собственный мысленный обет.       – Со вторым Вы и без меня всегда преуспевали, а первое… зависит от практики.       Она решила, что прямо сейчас нелишним будет попрактиковаться в закатывании глаз.       После расстались. Лу закрылась у себя. Сняла макияж. Распустила прическу, кое-как выползла из объемного многослойного платья. Скинула даже все нижнее белье, поскольку ощущение любой одежды приносило измученному телу жуткий дискомфорт. С удовольствием рухнула на свежие простыни.       Таким образом, Лу впервые за несколько недель провалилась в сон. И это было до дикости странно. Как моргнуть. Коротко прикрыть глаза и мгновенно их распахнуть. Видений не было. Ощущения, что прошло какое-то значительное количество времени – тоже. Привыкшая к беспокойству во сне, Лу чувствовала себя вдвойне довольной, оттого что кошмары в этот раз ее не посетили.       Немного придя в себя и облачившись в домашнее, выбралась из комнаты, чтобы сходить в туалет. Часы в коридоре подсказали, что проспала Лу всего немногим менее часа. Она знала, что день не изменился, ведь за окном все еще сияло утреннее солнце, а Марк находился в гостиной, до сих пор облаченный в белые брюки и вычурную, не строгого стиля рубашку.       Мимоходом заглянув в арку, Лу увидела, что он сидел на диване с пакетом крови в одной руке. Другой держался за лоб. После «свидания» с Михаилом Ганиманом в пыточной, головная боль так и не оставила Жонсьера насовсем. Уже несколько суток он то и дело хватался за нее, шипел сквозь стиснутые зубы и упорно приговаривал, что все пройдет со временем само, что медикаменты в его случае бесполезны.       Лу сочувственно вздохнула, быстренько справила нужду и затем юркнула на кухню. Достала из морозилки лед, завернула его в полотенце. Когда она предложила попробовать хотя бы холодные компрессы, выяснилось, что те все же немного облегчают состояние. Упертый до чертиков Марк никогда сам их себе не делал, но считал грубостью отказывать Лу, если она приносила.       Что ж, так случилось и в этот раз. Лу аккуратно села на подлокотник дивана, в котором Жонсьер устроился. Приложила кулек к его голове. Марк открыл глаза. Слегка дернулся, как бы пытаясь отстраниться. Но почти сразу прильнул обратно.       – Кончайте строить страдальца, – сказала она, когда Жонсьер сам стал придерживать кулек.       – Лучше бы кофе страдальцу предложили. Хотя бы растворимый, Мадемуазель.       Лу осмотрела его с ног до головы.       Как-то Жонсьер попросил сварить кофе, потому что вернулся со службы в полной запаре, с кучей документов, и сам не мог на это отвлечься. План завершился полнейшим разгромом. Ввиду того что Лу обычно кофе потребляла очень редко – а в случаях потребления предел, до которого она напрягалась, ограничивался использованием кофемашины, стоящей поблизости со стойкой Даниэль – с туркой не управилась. Все содержимое выплеснулось на плиту, вонь стояла такая, что пришлось открывать окна. В качестве извинений она взяла на себя половину отчетов, а Марк с тех пор строго-настрого запретил ей приближаться к, как он это назвал, «нормальному сырью».       Теперь же Жонсьеру было настолько хреново, что он готов был согласиться даже на то, что в ином случае считал оскорбительным. Лу категорически не нравился его вид, но идти на поблажки она не собиралась. Только не в этом. Небезопасно.       – Во-первых, поднимать артериальное давление сейчас вообще не лучшая идея. А во-вторых – Вы мне проиграли, помните? Неделя еще не прошла.       Марк почти взвыл. Убрал в сторону кровь и изо всех сил прижался ко льду. Обреченно проговорил:       – Вы меня без ножа режете…       – Переживите как-нибудь. Зато не станет хуже.       – Возможно.       Особо оптимистичным Жонсьер не выглядел, но, кажется, какой-то положительный эффект компресс все-таки начал приносить. Его сморщенное лицо спустя две-три минуты в тишине разгладилось, а из усталости осталось на месте только печальное сожаление.       – Сильно досталось от Вальдемара? – спросила Лу, догадываясь, где сокрыта главная причина этого.       – Не особо, – Марк отложил кулек на стол. – По сути, в результате все свелось к старой песне. «Думай своей головой», «не упрямься», «не скрывай от меня что-то понапрасну». Все это Вы так или иначе слышали в машине.       – Может быть, я многого не понимаю в отношениях отцов и детей, но после всего случившегося не стала бы отрицать, что доля правды в его словах присутствует.       Он красноречиво промолчал. Она задумалась. Жонсьер не хотел нагружать Шафрана. Поэтому не рассказал ему всей правды. Не хотел, чтобы Лу пострадала. Поэтому для других, напротив, правду сокрыл. Но оба эти желания были скорее отражением стремления уберечь других. А чего на самом деле, в глубине души, хотел он сам? Наверное, как минимум не получать по щам каждый день своей жизни.       Лу с силой оттолкнулась от подлокотника, поднялась на ноги. Уверенным шагом направилась к камину. На стене над ним висела великолепная сталь. Клинки этих мечей выглядели в разы шире, чем у церберов, прислуживающих Ганиманам. Эфесы имели резной орнамент, а у гард, в их основании был инкрустирован черный, как смола, граненый камушек. Таким оружием голову снести – все равно что покрасоваться.       Время от времени Марк снимал их с креплений и затачивал. Начищал до блеска. Лу однажды поинтересовалась, для чего. Тогда он поделился, что мечи носят далеко не только и не столько декоративный характер, как она сперва решила. В первую очередь это знаковый подарок, символ вампирских традиций и давняя, навсегда несбыточная мечта.       Последнее Жонсьер не счел нужным пояснять. Однако все остальное разжевал: клинки были получены им от Вальдемара в те времена, когда мир еще не имел видимых границ; кроме того, с холодным оружием в руках разгуливать среди кровожадных клыкастых личностей было уже не так страшно.       Да, вампира нельзя застрелить пулей, отравить, утопить и так далее. Но если поджечь или обезглавить – смерть настигнет даже практически неуязвимого. И чем быстрее проделать второе, тем лучше. Если отделить мозг от тела совсем, то регенерация окажется бесполезна. В месте разреза шея зарастет, но это просто-напросто превратит человека в огромную нежизнеспособную культю.       В двадцать третьем веке уже почти никто из вампиров не размахивал сталью бездумно, время теперь было другое, да и порядки – тоже. Но для Жонсьера во многом мечи оставались памятью, которую он хранил бережно и никогда не позволял покрываться пылью.       Еще Лу знала – по его же собственным рассказам немного на другую тему – что вампиры все равно предпочитали поддерживать навык фехтования развитым внутри своего сообщества. Хотя бы ради ритуальных спаррингов.       Когда она попробовала притянуть один из клинков к себе при помощи силы мысли, поняла, что он на деле весил сильно больше того, на что Лу рассчитывала, примеряясь к мечу взглядом. Едва-едва оторвавшись от стены, стальной гигант чуть не рухнул наземь.       В опасной близости с полом тем не менее он остановился. Спокойно преодолел необходимое расстояние и приземлился точно Лу в руки.       Оборачиваясь на Жонсьера, она, разумеется, понимала – дело в его помощи. Спектр применения телекинеза у Марка просто потрясал: от филигранной работы с малюсенькой застежкой до подобных вещей.       Здесь как с обычными навыками. В целом все вампиры умели и внушать, и двигать материю, и самоисцеляться, но у каждого что-то получалось лучше, чем другое. Например, Марк, как и Авраам, был отменным телекинетиком. За время тренировок Лу, к своему удивлению поняла, что, невзирая на прошлое, больше не может похвастать тем же.       Конечно, это вызывало волнение и тревогу. Как она продолжит охранять Иво, если не соберет волю в кулак и не приноровиться? Но не все было полностью безнадежно. Гипноз со временем раскрылся для Лу, как очень увлекательная практика. Марк научил ее тонкостям атаки и защиты от чужого воздействия. Показал, как «продавить» оппонента, если потоки гипноза схлестываются одновременно.       Пару раз во время занятий даже удавалось ненадолго убеждать Жонсьера в том, что он самый настоящий Эдвард Каллен. От немоготы хохота Лу хваталась за живот, наблюдая за уморительными трагическими нотками, пробивающимися на его лицо, когда тот принимался неустанно подзывать к себе несуществующую Ренесми.       Хотя… Вспоминая, с какой легкостью ее сегодня загипнотизировал цербер-полурослик, она тут же мысленно занизила на несколько десятков пунктов эти успехи по шкале внутреннего самооценивания.       – Спасибо. Научите пользоваться? – кивнула Лу на меч в своих руках.       Весьма удивленный такой внезапной прытью, Марк уточнил:       – Не рановато? Вы не забыли, что…       – Да-да, помню, – нетерпеливо перебила она. – «Пятьдесят лет обязательной отработки во внутренних вампирских структурах» и бла-бла-бла… Но как только срок минует, я сразу подам прошение на проведение Инициации. Не хочу, чтобы Вам из-за меня доставалось больше того, что уже пришлось и еще придется за это время вынести.       – Все…       О нет, опять непробиваемая маска, опять ослиная упертость, опять жертвенность и позиция: «я все за все обязан, я за всеми присмотрю». У Лу чуть не начал дергаться глаз, а чаша внутреннего терпения наполнилось до краев.       – Ну-ка цыц! – выпалила она, опять перебивая Марка. – Ничего не желаю слушать про это Ваше «все в порядке». Перестаньте отмахиваться и делать вид, что Вам не тяжело. Я признательна Вам, Жонсьер. Сука, да до глубины души просто признательна, что Вы спасли меня. Что помогаете. Но я не безрукая и не безногая. Не безжалостная вампирша – насколько бы это ни понравилось прочим кровососам. Такая уж, какая есть. Могу и сама о себе позаботиться. Могу по мере сил помогать Вам. Хочу помогать Вам. Но Вы же не даетесь, как… как… колючей проволокой обмотанный! Слушайте сюда, герой недоделанный. Или Вы прекращаете упрямиться, или я стукну Вас по лбу рукоятью!       В конце своей тирады она угрожающе дернула ладонью, в которой держала клинок, а он, не проронивший ни слова против, пялился на нее полностью ошарашенно, будто видел перед собой инопланетянку.       Лишь минуя несколько секунд звенящей тишины, к Лу пришло полное осознание случившегося. Похоже, она только что на чем свет стоит отчитала Марка Жонсьера… Не общество ли Вальдемара, случаем, на ней так значительно сказалось?       Смех вылетел из них обоих почти одномоментно. Судя по мимолетной мысли, нашедшей отражение в изменившемся выражении лица Марка, он тоже подумал про некоторую похожесть Лу на Шафрана.       – Я серьезно, – спокойно проговорила она, когда гогот иссяк. – Надо нам с Вами тоже взять за привычку говорить словами, а не домыслами. Честно и открыто – насколько каждый из нас сможет себе позволить. Как Вам авантюра?       – Для начала не думайте, Лу, что я не чувствую на себе Вашу причастность к моей жизни, – он указал взглядом на кулек, в котором покоились остатки льда. – Чувствую, конечно. И испытываю признательность. Просто искренность о моих собственных бедах кажется мне неуместной, чтобы делиться с Вами. Скажем так, моя жизнь далека от череды приятных событий. Но если Вы считаете, что такие подробности не принесут в наши отношения разлада, то я обещаю хотя бы попробовать научиться откровенности. В конце концов, благодарность подобает выражать так, как того бы хотел тот, кому ты благодарен.       Лу кивнула, изобразив задумчивость – мол, не идеально, но уже звучит лучше.       – Так что насчет занятий?       – Давайте завтра начнем, хорошо? Четверг никто не отменял. Приор дал мне отгул на первую половину смены, зная, что грядет важная встреча. Но сейчас уже пора выдвигаться на работу.       – Да возьмите нормальный, полноценный выходной. Учитывая, что Вы и так практически живете в Инквизиции, против одного раза Иво явно не будет.       – Вот это точно лишнее.       – Возьмите.       – Нет.       – Возьмите.       – Нет.       Взамен очередного «возьмите», Лу просто подошла к Жонсьеру ближе и исполнила свою недавнюю угрозу. Приставила основание меча к складке морщин на его лбу. Несильно – все-таки голова у Марка могла еще болеть – но в достаточной мере весомо, чтобы он почувствовал напор. Острие клинка указывало на нее, однако Лу не ощущала себя на мушке и самую малость. А вот Жонсьер, пристально смотрящий снизу вверх, выказал смирение уже через несколько секунд молчаливого противостояния.       Рука его потянулась к кофейному столику за телефоном. Лу самодовольно гыгыкнула отступая. Уж что-что, но пустословие не было присуще ей ни капли. Марк все же должен не забывать об этом, какие бы потепления между ними ни случались.

***

      Несмотря на довольно мрачное расставание, Вальдемар Шафран заглянул к Жонсьеру уже на следующий день. И много раз после. Он величественно наблюдал за тем, как проходят первые тренировки по фехтованию, и в глазах его виднелся какой-то судейский интерес. Причем направленный не столько на оценивание результата схваток, который, конечно, на первых порах с ее стороны всегда означал очередную ошибку в выпадах или неправильное уклонение, а конкретно на Лу. На то, как она стоит, как держит сталь, как двигается. Шафран будто сканировал ее с ног до головы, но никогда не давал никаких комментариев. Лишь надменно фыркал или, наоборот – начинал смотреть внимательнее.       В остальном Шафран наносил свои визиты ради Марка. Они подолгу разговаривали вдвоем, пили кофе – когда сроки, поставленные Лу, подошли к концу. До этого Вальдемар от души расхохотался, слушая историю о том, как Марк проиграл в споре. Но все же один к напитку не притрагивался: из солидарности к горю Жонсьера. Может быть, в том, как часто он стал проявлять свое внимание, крылась попытка извиниться перед любимым воспитанником за былое, может быть, возвращение к старой привычке, возникшей, когда ни Летиция, ни она сама в жизни Марка еще не присутствовала – Лу точно не знала.       Но ей было приятно наблюдать за тем, как эти двое взаимодействуют. В компании друг друга оба казались до неприличия счастливыми и раскрепощенными. Им не нужно было прятать свою настоящую суть друг перед другом. Между ними прочной нитью висела едва ли не зримая нить из совместного прошлого, кучи воспоминаний и взаимной привязанности. Иногда Шаза позволял себе по-отцовски целовать Жонсьера в макушку, а Марк замирал, закрывая глаза, и тихо наслаждался этой особой близостью. Выглядел он таким блаженным, что Лу не сомневалась: будь подобное в характере Жонсьера, он непременно тотчас же накидывался бы на наставника с ответным жестом похожего содержания.       В общем, со временем, во всем этом уюте и семейности, «Шаза» окончательно превратился для нее в «Вальдемара».       А в смысле тренировок вампиризма – Марк хотел сделать больший упор на телекинез, отметив как-то, что прием Лу во время конфликта с охраной Ганиманов был неожиданной, но действенной выдумкой. Напоминающей принцип реактивного движения медуз.       Но она лишь махнула рукой – мол, первое, что в голову пришло, вытворила. И дальше заметила, что хотела бы отдать предпочтение развитию своей предрасположенности к внушению. Помолчав немного, нехотя рассказала, как сильно это необходимо, с учетом того, насколько она сплоховала в гипнозе перед одним из церберов.       Уточнив, кого из них двоих Лу имеет в виду, Жонсьер объяснил:       – Неудивительно. Александр Гли́фман – один из лучших гипнотиков во всем Нью-Пари. Проиграть ему не могут считаные единицы, так что не принимайте на свой счет, – здесь голос обрел успокаивающие нотки. – Я дал Вам уже всю базу, какую только мог. Вы же знаете, гипноз – не моя сильная сторона. Если хотите набраться мастерства, возьмите пару уроков у него.       В конце Марк откровенно усмехнулся, подчеркивая, насколько абсурдную затею предложил. Но Лу подумала: раз все равно придется работать на Ганиманов, рядом с которыми этот Александр постоянно крутится, то почему нельзя попробовать, собственно? Как говорится, держи друзей близко, а врагов еще ближе.       В последние несколько дней проживания у Жонсьера Лу вместе с ним выбиралась на променады по пригородным окрестностям. Один раз Марк даже привел ее в тот самый ресторанчик, из которого то и дело заказывал доставку. Ради приличия они взяли по коктейлю и по маленькой порции креветок, жаренных в кляре. Она с восторгом оглядывала причудливый интерьер, напоминающий кусочек песчаного курорта. И не сдержала небольшой смешок, когда еду принесли в тарелках в виде огромных ракушек.       Словом, бродили туда-сюда. Лу прислушивалась к себе. Пыталась понять, не бунтует ли вампиризм внутри нее в большом скоплении прохожих, свыкся ли организм с необходимостью обрабатывать в разы больше информации, чем в прошлой, невампирской жизни.       Именно положительные ответы на все эти вопросы и стали решающим фактором, открывшим для нее путь домой.       Однако к возвращению еще нужно было подготовиться. Вальдемар принес разные медикаменты и стопку бумажек, перебирая которые Лу поняла, что то фиктивные анализы, медицинские рекомендации и история болезни. Вампиры имели целые подразделения, занимающиеся подготовкой документов для сохранения секретности своего мира перед обычными людьми. Все было сфабриковано так складно, чтобы даже у самого опытного медика или юриста не возникло подозрений в фальшивости этих справок.       Еще она наконец включила телефон. Пока разгребала огромное количество чатов, он успел практически полностью разрядиться. Остаток вечера Лу провела, сидя на полу, привязанная к розетке проводом от зарядки, как собачонка – поводком к колышку забора. Печатала без устали, отвечала на звонки.       С инквизиторскими друзьями болтала свободно, экспрессивно, углубляясь во многие детали. А вот непосвященным пришлось рассказывать заученную легенду, практически без права на правду. Что скоро она уже будет дома. Что приезжать не надо, потому что Лу все равно не имеет права разглашать адрес местонахождения клиники, что Инквизиция организует водителя до Термитника. Но даже при этом, конечно, менее эмоциональной быть не вышло. Не ожидая от себя подобного, Лу почувствовала, как намокли глаза, когда из телефона ей в ухо полился голос Догана.       Следующим вечером Шафран приволок всякого, чтобы разрезать Лу, будто куриную тушку. Продезинфицировал поверхность стола, на который она потом легла с оголенным до топика верхом. На лицо нацепил маску, руки намыл с таким усердием, что они почти сверкали. Вколол Лу местную анестезию. До ужаса острым скальпелем рассек несколько слоев кожи в районе печени. Она стиснула зубы, сдерживая регенерацию. Вальдемар должен был зашить мягкие ткани, имитируя последствия операционного вмешательства.       Не имей он внушительного профессионального прошлого в этой сфере, Жонсьеру пришлось бы искать исполнителя на стороне. Но Шафран вызвался зашивать сам, приговаривая, что если бы в ночь Переворота пули, изрешетившие Лу, не прошли бы навылет, он без проблем справился бы и с вещами посерьезнее. Извлекать инородные тела похоже на своеобразную лотерею или открытие новогодних подарков. По крайней мере, так Шафран обозвал невероятно неприглядную, по мнению Лу, процедуру.       – А Почему Вы сами не помогли сыну, когда случилось покушение? – из любопытства спросила она, скучающе пялясь в потолок, пока Вальдемар возился со швами.       На мгновение замерли его руки. Он поднял на лицо Лу сосредоточенный взгляд. Проговорил с тяжестью:       – Матиасу тогда помог бы разве что Бог. Или человек, имеющий счастье спасать от смертельных ран других, а не себя… – Впрочем, на следующей реплике привычная мурлыкающая вальяжность вернулась к Шафрану, как ни в чем не бывало: – К счастью, Йонас согласился исполнить для меня и моего мальчика обе эти роли.

***

      Через час, собрав все свои пожитки в два рюкзака: шмотки, рисовальный стафф, вампирские ножи, почти нетронутый блок сигарет и десяток пакетов крови – на первое время – Лу стояла у машины, которую за ней действительно прислал Иво. Прощалась с Марком и Вальдемаром.       – Вот хорошие, возьмите, – сказал Жонсьер, всовывая ей в руки упаковку глазных капель.       – А это от меня, – добавил Шафран, сверху прочего, нагрузив Лу новенькой термосумкой.       Она с трудом запихнула багаж в заднюю часть салона, сама плюхнулась рядом, на свободную половину.       – Через пару недель обязательно заглядывай, золотко. Или сюда. Или ко мне в клуб. Снимем тебе швы.       – Удачи, Лу.       – Спасибо, – ответила она обоим. – Бывайте.       И кивнула водителю, призывая трогаться. А сама немного ехидно думала: ну наконец-то на волю!       Термитник, однако, предстал перед ней не оплотом свободы, а вонючим, шумным местечком. Лу, конечно, знала, что родной дом не превратится за время разлуки в райскую гавань, но то, насколько сильно пришлось напрягаться, чтобы не обращать внимания на местный смрад и гвалт, удручало.       Теперь темнело рано. Глядя на луну на небе, она вспомнила, как та загорелась алым, когда глаза впервые приобрели вампирский оттенок. Сейчас активировать способности было ни к чему, но образ этот: кровавый, поистине будоражащий до сих пор – вспыхивал в голове так ясно, что время от времени Лу чудилось, будто она снова оказалось в той отвратительной, кошмарной ночи.       Окно на кухне в жилом блоке было грязным, так что вид района рябил. Честно говоря, это в значительной степени радовало. Однажды, стоило Лу уточнить у Жонсьера, почему он так спокойно отпустил ее после убийства Ромена в Лаграсе, Марк очень серьезно, педантично провозгласил, что на месте всех свидетелей все равно обезвредил. Помолчал. И добавил чуть насмешливо: «Да и кто бы Вам поверил?» Сидя за обеденным столом, Лу думала, что теперь и сама себе бы не поверила. Скажи ей кто-нибудь немного заранее, что ощущение дома можно так легко потерять.       Вообще, следовало потихоньку подняться на ноги и разобрать вещи. Но Лу все просиживала штаны и пялилась на холодильник. Вернее, просто в сторону холодильника. Взгляд был пустым и расфокусированным.       Кажется, только моргнув, она разблокировала телефон и поняла, что на самом деле утекло минут тридцать. Перспектива такими темпами стать депрессивной старухой, которая от отчаяния заводит миллион кошек, не понравилась, поэтому Лу все же поднялась.       Заставила себя раскидать по шкафам содержимое рюкзаков. Кровь переложила в термосумку и спрятала ее на самой верхней полке из всех, что у нее были. Пару дней назад Лу опасалась, что еду придется хранить в общедоступном холодильнике, пока с маркетплейса не приедет такая же сумка. Но сейчас мысленно благодарила Вальдемара – заказывать ничего не пришлось.       Маленькие вампирские ножи после дополнительной проверки отправились на ту же полку. Ну, разумеется, жучок обнаружился в каждом из них.       Затем Лу подошла к кровати, вдруг замерла. Прежде чем рухнуть на матрас, задумалась. Осторожно провела ладонью по постельному. Большое и холодное от опустения ложе выглядело чужим. Так-то, она не валялась на нем целых пять недель. Когда голова в последний раз касалась этой подушки, вместо прохладного сентября на улице стоял жаркий июль, сердце стучало значительно быстрее, а разлука с близкими не занимала обычно больше нескольких дней. Абсолютно все было по-другому. Но, может быть, что-то из прошлого у Лу еще осталось.       Расположившись на кровати, она отправила во все чаты заветное: «Я вернулась».

***

      Йонас не стал тянуть с воссоединением нисколько. Он, как бронеход, ворвался в жилище Лу уже часа через полтора. Едва открылась дверь, влетел внутрь, перепрыгнув порог, и застыл ненадолго, рассматривая подругу со смесью неверия, облегчения и тоскливой боли. Но стоило только ей приподнять уголки губ в приветливой улыбке, Йонас одним рывком прижался ближе. Обвил спину и талию кольцом из рук. Дыхнул в шею борзым табачным ароматом. Опалил холодом ладоней и одновременно с этим – теплом невампирского, горячего от быстрого сердца, тела.       – Молчи. Просто помолчи. Черт возьми, Лу…       И она действительно не раскрывала рта еще, по ощущениям, целую вечность. Наслаждалась такой желанной, такой нужной близостью. Чувствовала, что Йонас весь чуть ли не трясется от, покрывших его, легкости и счастья. С удовольствием наполняла легкие запахом больницы, которым хилер был окутан. Похоже, он помчался к ней сразу после своей дневной смены.       Когда Йонас отстранился, первым же, что заинтересовало его стала печень Лу. Он крайне строго попросил задрать толстовку и осмотрел повязку поверх швов. С пристальностью оценщика украшений в ломбарде. Пальцами стал касаться кожи в разных местах вокруг «ранения».       – Может, мы хотя бы с порога отойдем? – предложила она, ухмыляясь его непробиваемой настойчивости.       – Я пальпирую – подождешь, – отрезал Йонас непреклонно.       Лу не возмутилась. Потому что узнала в голосе родные саркастичные нотки, по которым до ужаса истосковалась.       Убедившись, что все в пределах нормы, хилер оставил ее в покое и тут же переключился на заключение врача, на список рекомендаций и рецепты на таблетки. Сами медикаменты также перебрал: выудил из каждой пачки содержимое, пересчитал количество пустых секций в блистерах. К счастью, Лу додумалась почти сразу смыть в унитаз нужное количество таблеток, когда добралась до Термитника – якобы принимает, как положено, уже несколько недель, все чин по чину.       – Это че? – Йонас кивнул на глазные капли.       Все-таки перебрались на кухню некоторое время назад. Лу предложила пожарить кабачки. Он отказался – внимание его было целиком сосредоточенно на ее здоровье. Завалив стол бумагами и таблетками, Йонас сидел, зарывшись в ворох всего этого с головой. Она стояла рядом, булками оперлась о ребро столешницы.       Несомненно, ему недоставало труда понять, что перед ним – своим вопросом хилер, скорее, провел цензуру выражения: «Какого черта?» Лу в ответ постаралась максимально ровным тоном соврать:       – Зрение на полторы единицы упало. В заварухе пришлось пси применить, чтобы две легковушки разом поднять. А там – тонны на три-четыре вес в сумме. Перенапряглась критически. Но лечащий врач сказал, что если буду ка́паться каждый день до конца жизни, очки или линзы можно не носить.       – Хреновый врач, – буркнул Йонас.       А потом с громким, недовольным, как собственный голос, шуршанием, перевернул страницу. Через пару секунд гримаса профессионального осуждения на его лице сменилось задумчивостью. Лу немного склонилась и увидела на бумаге как раз то, о чем сейчас говорила. Кажется, вампиры сумели выбрать максимально правильные формулировки, чтобы убедить Йонаса и в этой части легенды.       Просидели друг с другом часов до трех ночи. Йонас Бэр – пожалуй, единственный из всей их поредевшей социальной группы – с самого детства был для Лу, словно, любимый святой любовью сиблингов, вреднючий старший брат. Она не смогла бы его прогнать, даже ругайся он без остановки, как сосед-пьяница на свою жену. Однако большую часть времени Йонас все же предпочел потратить, чтобы провести с ней спокойный, наполненный всякими мелочами разговор – об утекших с Переворота неделях, – а не осыпать упреками. Было очевидно: он тоже неистово скучал по Лу.       Ирму почти не упоминали. Только раз, вспомнив, какую-то дурацкую историю из интерната, оба стушевались, когда ее образ всплыл на поверхность. Лу только скомкано бросила что-то вроде «мне жаль», а Йонас возразил, что дураков жалеть нечего. Но взгляд его с той минуты, прямо до тех пор, пока они с Лу не расстались, казался хмурым и тяжелым, как грозовое облако.       Йонас, судя по его рассказу, вообще всеми силами пытался избегать мыслей о сестре. Еще больше зарылся в работу и учебу. Зачем-то влез в волонтерство – притом, что и так последний раз отдых на вкус пробовал разве что в утробе матери. Лу не осуждала попытки убегать. Честно говоря, и сама бы предпочла спрятаться от всего, что с ней случилось.       В рассказах о себе приходилось выбирать слова с тщательностью и расстановкой – Лу еще не совсем привыкла к тому, что теперь должна иметь в голове две отдельные версии каждого своего дня.       До приема Ганиманов, то и дело, она позволяла мыслям очень соблазнительного характера пробираться в голову: не стоит ли подать заявку в Совет вампиров на разрешение рассказать правду друзьям? Лгать близким категорически не хотелось. Однако после той невеселой встречи – строго-настрого перечеркнула этот вариант.       В вычурном свете свечей и с фальшивыми улыбками на лицах клыкастые слишком часто упоминали, что охотиться именно на осведомленных о них невампиров приятнее всего. Как пугать детей, знающих, что Хэллоуин может быть страшным. Только не безобидными костюмами и байками, а настоящей расчлененкой. В общем, Лу лишний раз убедилась, что в смысле вампиризма молчание для нее дороже золота.       На следующий день, в разное время, в гости примчались и все остальные. Тина, в отличие от Йонаса, за обе щеки уплетала жареные кабачки – хотя раньше считала их прямо-таки оскорблением кулинарии. Доган приволок целую гору конфет, которые она как раз под шумок сплавила Малой. Мать ревела навзрыд у Лу на плече.       – Брось ты эту работу, доченька… – прохрипела мама между всхлипами и вздохами.       Лу невольно представила, что с Энн Рид стало бы, получи она завещание, подписанное ее именем. Образ безутешной, безжизненной, пустой, как бескрайняя пропасть, женщины, осел в желудке валуном. Лу пообещала себе, что впредь будет осмотрительна, насколько это вообще возможно – чтобы маме никогда не пришлось плакать из-за нее снова.       – Ну что, ты, все же хорошо, – попыталась успокоить рыдания, поглаживая потускневшую от времени рыживу маминых волос. – Посмотри, я здесь. В порядке…       – Да где ж это в порядке? – осадила с беспросветной грустью Энн. – Чуть не замучили мою бедненькую, ироды…       – Тише-тише… Все было не зря. Ты же сама видишь, как много для псиоников сделал Приор. Да и спас меня, между прочим, коллега. А он тоже из инквизиторских…       Разъяснения Лу Энн никак не помогли. Решив, что, вероятно, маме нужно просто выплеснуть эмоции, она замолчала и покрепче обняла ее, позволяя ронять слезы на свою футболку столько, сколько еще потребуется. В голове в этот момент билась дурацкая, прямиком из дешевых мелодрам, но искренняя мысль. Дом – не маленькая, Единым забытая деревушка, не интернат, не жилплощадь в Термитнике и даже не огромный загородный коттедж. В первую очередь, слово это означает людей, которые готовы делиться теплом и согревать душу, куда бы ни закидывала жизнь.

***

      Долгожданная – кто бы знал, что Лу вообще однажды начнет так думать – работа началась со сборища приятелей, все как один, ожидавших ее прихода в светлой, просторной приемной Иво. Даниэль держала в руках огромный букет. Кей приволок плюшевого медведя, больше себя самого ростом. А Приор протянул в качестве символического подарка новые солнечные очки, совершая незамысловатый реверанс к тому, как прошла их самая первая встреча. Лу мягко пожурила Мартена, мол, уже несезон. Но тут же полезла со всеми обниматься.       Самым большим сюрпризом стала вещь совершенно неожиданная. Гектор Баретти. Ей. Улыбнулся. Па-ба-ба-бам!       Да еще широко так, неподдельно. Лу не подозревала, что его губы в принципе способны принимать подобное положение.       – Рад, что Вы поправились, Мадемуазель Рид, – лаконично сказал он, а после почти моментально превратил рот в непоколебимую, ровную линию.       Лу Баретти, конечно, поблагодарила, однако еще полдня не могла заглушить в голове звон воображаемых барабанов и ходила поэтому все время задорная. Хихикала, обсуждая едва ли не с каждым встречным столь неординарный случай. Даже в шутку прозвала медведя «Гектор», глядя на вышитую на его мордочке дружелюбную гримасу. Нового плюшевого друга пришлось оставить в углу каморки для переодеваний, потому что в служебную машину вместе с ним и с пышными цветами Лу в конце смены точно не влезла бы.       Первый день получился разгоночным. Прошел он от и до в Инквизиции, потому как Приор с утра до вечера разбирал бумаги, подписывал приказы и гонял туда-сюда Дани, чтобы она то убирала, то добавляла в его список задач разные встречи и поездки – вперед на целый месяц. Так Лу и увидела своими глазами, насколько он был загружен. Сочувствие к близкому другу делило место с восхищенным уважением к начальнику. Пусть сейчас и непросто – Иво смог расшевелить червивость Нью-Пари, и он начал постепенно преображаться. Ночь Переворота вовсе не стала финальной точкой – это было лишь начало. Стоя рядом с его креслом в позе грозного пугала, Лу мысленно поправила свою давнюю присягу: она верна не Церкви Единства. Отражение ее долга в защите одного конкретного человека. И Лу не побрезгует зубами вцепиться в каждого, кто посмеет навредить Мартену или результатам его труда. Буквально.

***

      Вторая смена стала началом череды безумных и хаотичных: с выездами Иво на конференции, интервью; с аудиенциями у Викария Юнала почти через день; со светскими приемами. Без них же никуда…       Лу и сама стала звездой. Приор настоял, чтобы награждение за подвиги, которое она пропустила в свое время, провели еще раз. Специально для нее одной. Вспышки камер папарацци, заполонившие церковь, ослепляли до боли. Корреспонденты сыпали наперебой однотипными вопросами, оглушая гомоном голосов. А Лу стояла на сцене за трибуной. Выпячивала грудь, украшенную медалью; изо всех сил давила улыбку и больше всего желала провалиться под землю – лишь бы не находиться в этом ужасе.       Иво хотел уважить ее, восхвалить по заслугам, но не был ответственен за журналистский фарс. После он долго извинялся за то, что в суматохе занятости не учел, как много шума и света обычно происходит на таких мероприятиях. Лу нравилась блестящая награда и то, что Иво вообще считает нужным беспокоиться за нее со всеми переменами, которые изменили организм, так что в ответ лишь улыбнулась. По-настоящему. Как делала это только с самыми важными людьми в жизни.       В новостных заголовках она была сенсацией. Героиней, победившей смертельный диагноз, идеальным солдатом Приора Инквизиции, лицом перемен, псионичкой, спасшей таких же псиоников от тирании Жана-Франсуа. А в реальности чувствовала себя недоразумением. Нервной, уставшей. Патологической лгуньей. Недовампиршей, обессилено перебивающейся кровавыми пайками по вечерам. Потому что в другое время суток не позволяла себе даже продохнуть.       Днем работа. По утрам медитации, и надежда на то, что те помогут с гипнозом. Ночами – бесконечные тренировки телекинеза. Нынешняя Лу не могла и помыслить о том, чтобы тягать при помощи него машины. Необходимый для работы минимум в виде четвертой ступени у нее был. Однако Лу потеряла весь прогресс, которого достигла на службе у Иво Мартена. А ведь незадолго до Переворота прежняя она подумывала уже на третью подаваться…       Чрезмерное внимание к своей персоне, неудачи со способностями, необходимость беспрерывно лгать и зверская нагрузка бесили. До чертиков просто. Порой Лу ловила себя на том, что становится суетливой почти как Тина.

***

      До пределов накал эмоций возрос к пятнице. Чтобы вечером, после смены, от злости не набить рожу случайному прохожему в коридоре, Лу спустилась на цокольный этаж и завернула в спортзал, расположенный рядом с подземной парковкой, где хотела вполне целенаправленно поизбивать подвесную грушу.       Замотала ладони бинтами. Град ударов посыпался вихрем. Точно как табун мыслей, бегающих с остервенением в мозгах.       Что ж гадство-то полное вокруг!       Если не считать вампиризма, все на первый взгляд осталось на своих местах. Но стоило только Лу копнуть глубже: присмотреться к поведению окружающих или к собственным ощущениям – эта иллюзия рассыпалась на глазах. Люди ходили дергаными все время. Чужие разговоры, которые она невольно подслушивала из-за чувствительного слуха, зачастую звучали беспокойно. И почти все они затрагивали одну и ту же тему. «Переворот, переворот, переворот…» – звучало отовсюду в самых разных контекстах. Естественно, событие такого масштаба и с подобными последствиями не оставило город в один миг. Далеко не все отголоски его звучали радостно. Когда Лу вернулась к повседневной жизни, ее выдернуло из вакуума, практически лишенного дрожи во всем теле от страшных воспоминаний, сомнения и паршивого чувства вины.       Конечно, избежать жертв совсем не удалось. И все же, может быть, не так уж и прав был Вальдемар? Вдруг на самом деле забвение, а ввиду этого, и спокойствие мертвецов – их высший дар? Которого те, кто остался жив, напрочь теперь лишены.       – Рид… – холодная ладонь легла на плечо.       Увлекшись блокированием и своими тяжелыми размышлениями, Лу не заметила, как к ней кто-то приблизился. Шум в ушах помешал различить шаги или сердцебиение. Но тело на вторжение в личное пространство отозвалось рефлекторно: в секунду развернув корпус, она повела рукой в сторону, перенаправляя удар, который еще мгновение назад предназначался груше.       Кем бы ни оказался этот нахал, получит он по заслугам. Нехрен подкрадываться! Злость до сих пор бурлила в ней, как горячий навар в казане. Только вместо бульона был пот, струящийся по всему телу, а вместо овощей – неистовое желание поквитаться. Если не со сбрендившим миром, то хотя бы со смельчаком, которому, видимо, не так уж дорога его собственная жизнь.       Столкнувшись лицом к лицу с неизвестным, Лу, однако, нехило удивилась. От ее удара отскочил не какой-нибудь малознакомый работник инквизиции, а Марк Жонсьер. Даже при учете того, что глаза его не светились красным, увернулся он достаточно ловко.       Лу так и застыла на мгновение – с вытянутой на всю длину рукой, озадаченно моргая. На подобную встречу надеяться приходилось, если по чесноку, в самую последнюю очередь. Кажется, толком не виделись они давненько. Всю неделю, точнее. Профили занятости разительно отличались: пока Лу блистала в софитах, Марк, наверное, продолжал разгребать уличные беспорядки – как и всякий инквизитор сейчас.       – И Вам добрый вечер, – сыронизировал Жонсьер.       Лу отмерла. Попыхтев тяжелым дыханием через нос, немного отступила. Потянулась к полу, чтобы взять бутылку с водой. Перед тем как сделать первый глоток, сказала без любезностей:       – Совсем сбрендили. А если бы я Вас зашибла?       Он насмешливо ответил вопросом на вопрос:       – Не думаете же Вы, что меня так легко достать?       – Я думаю, что Вы все-таки головой малость того, – выдохнула Лу, когда с чувством оторвалась от горлышка.       И попятилась назад, опускаясь на ближайшую скамью. Пластик в руках скулил, съеживался все больше от силы хвата. Еще чуть-чуть, и она вполне могла бы раздавить бутылку к чертям. К счастью, Марк, севший рядом, протянул руку. Лу расслабила ладони, передала ему воду. Молча наблюдала, как кадык Жонсьера ритмично подергивался, пока он вливал в себя жидкость. Обоим не было надобности пить, но вокруг сновало много свидетелей, важность конспирации перед которыми никто не отменял.       Затем Марк нагнулся и опустил полупустую бутылку воды обратно на пол. Лу заметила, что спина у него мокрая, как у черепахи после купания. От тоже весь покрылся потом. Когда Лу пришла сюда, его во всем зале слышно не было. В другом случае она бы заметила, точно: слишком долго пробыла на одной территории с Жонсьером, чтобы не выучить признаки его присутствия досконально. Столько же в таком случае продлился процесс избиения груши? С мозгами Лу, похоже, окончательно дружить перестала. Раз так уносит.       – Как дела? – тихо спросил Марк, сцепив руки в замок.       Сначала хотелось ядовито возразить: «А не видно?!» Но потом Лу подумала, что Жонсьер, скорее всего, интересуется не тем, в какую даль ускакала ее кукуха. Разумеется, он стремился узнать про успехи с вампиризмом. Лу даже смешно было размещать категории «успех» и «вампиризм» поблизости друг от друга.       – Хреново. С некоторых пор… мягко говоря, вообще все вверх тормашками.       – Учиться адаптироваться к переменам так же непросто, как учиться искренности. Это дело привычки.       Марк не обманулся ее расплывчатой формулировкой.       Лу с удивлением смотрела в его карие суженные глаза. Они почти всегда такими были – с прищуром. Но разные контексты придавали этой особенности его внешности разные окрасы. Когда Жонсьер выходил из себя, становился похож на коварную гадюку. Когда сомневался или задумывался о чем-то, во взгляде находила отражение заинтересованная дотошность мудреца. И совсем уж в редких случаях: стоило, например, Майкл Бёрнем на экране галопонели в очередной раз рискнуть всем на свете ради своего брата Спо́ка, Вальдемару – по-родительски подшутить над Марком за вечерней игрой в шахматы, а самой Лу – показать себя хорошей ученицей, эти глаза теплели. Прищур превращался из злобного или озадаченного в мягкий. Иногда считывался довольным, иногда – сочувственным, иногда – забавным. Сейчас Лу впервые видела все эти ипостаси разом. Они сошлись в его глазах, нашли выход через слова и отзвучали в ее голове укором.       Лу сама себя укорила, мысленно дала увесистую оплеуху подпрыгнувшим в теле органам. Чтоб встали на место и не бунтовали. Марк догадался, что она хотела сказать. Хотела и почему-то предпочла спрятать. Взволнованная, обиженная на всех вокруг, уставшая до смерти. Договаривались же на другое. Совсем на другое. И даже с ее твердолобостью, он просто взял и вытащил все на поверхность. Одной своей репликой, одним этим особенным взглядом.       Да уж, Лу Рид, ну и номер. Вместо того чтобы проводить категоризацию взглядов Марка Жонсьера, лучше бы научилась следовать собственным советам.       – Я просто стяну с себя кожу до тех пор, пока она у меня образуется…       Жонсьер чуть склонил голову. Теперь его взгляд почти что целиком заполняло сочувствие. Он каждый раз неосознанно проделывал это движение, когда из него начинала струиться та часть искренности, над которой задумываться не приходится, которая проще, но и весомее – потому, что из самой глубины родом. Лу окончательно убедилась, что крупно просчиталась минутой ранее. Марк действительно спрашивал, как обстоят именно ее дела. С самого начала. Дела не тренировок, не службы, не треклятых съемок для журналюг, а ее собственные. И был рад, что она поделилась. Наравне с сочувствием одарил Лу еле различимыми крохами благодарности.       Это сложно – доверять кому-то настолько, чтобы делиться слабостями. Лу по полной прочувствовала, как за мгновение внутри вырастают автоматические процессы сопротивления, как устраивают в душе полный бедлам, вопя, ни то от страха, ни то от ярости; наконец поняла, почему сам Жонсьер так долго упрямился на этот счет. Однако когда все же преодолела неурядицы с своими демонами – пусть всего на мгновение, на то же самое мгновение ощутила не боль, а облегчение. Спасительное, исцеляющие.       Может быть, с места в карьер, в искренность и не упасть, может быть, до полного взаимопонимания им еще, как до луны верхом на улитке. Но хотя бы сдвинуться с места удалось. Неплохо – для начала.       – Ну-с, – хлопнул себя по коленям Марк, – тогда остается только поменять угол зрения.       Лу в непонятках следила за тем, как он поднялся на ноги. Пронаблюдала, как приблизился к ближайшим тренажерам. Из закрепленных в горизонтальном положении позиций, под крутым наклоном опустил сразу две скамьи. Ждет, что она присоединится? Пф, нет, спасибо. На сегодня спорта достаточно.       – Что Вы делаете?       – Совмещаю приятное с полезным.       – В каком месте качать пресс приятно?       – Это полезно. Для общей физической формы. А приятность в другом. Прошу.       Жонсьер в самом деле приглашающим жестом указал на одно из мест. Лу поднялась, скрестила руки на груди. Долго смотрела на него и видела, что он вполне способен простоять так до скончания времен, если она не согласится.       Вздохнула, прикидывая, насколько готова еще попотеть. В принципе, физической усталости, в отличие от психологической, боксирование ей не то чтобы много принесло.       Лу все же подошла. Заняла одну скамью, опустившись на покатую поверхность задом. Закрепила ноги за валиком. Марк резво запрыгнул на соседний тренажер следом, сначала, видимо, удостоверившись, что она точно заняла позицию и не планирует слинять.       – Предлагаю новый спор, – вкрадчиво начал Жонсьер, вероятно, чтобы не привлечь внимание посторонних. – Но теперь мой черед ставить условия. Устроим состязание на время. Кто отожмется большее количество раз за пять минут, тот признается победителем. Если это буду я, Вам всю следующую неделю придется пить со мной кофе…       На середине Лу скривилась. Учитывая бескомпромиссность натуры Жонсьера, фраза «пить кофе со мной» сто процентов означала «поглощать не менее крепкий, чем привык я сам».       – А если снова меня обставите, то приглашу Вас в гости, где Вы сможете спокойно закончить тот маленький портрет.       Здесь Лу уже чуть ли не задохнулась от возмущения. Прошипела:       – Как Вы узнали?!       – Обычно я довольно чутко сплю. Подглядел немного. Было интересно, над чем Вы там так усердно сосредоточились. А когда собирали вещи, в куче других рисунков заметил, что так и не завершили работу.       – Конечно, не завершила! Это же ужас просто…       – Как по мне, весьма симпатично.       – Кхм, идет.       Пришлось выдавить из себя согласие. Отступать и трусить перед вызовами Лу не привыкла. Прогоняя с лица краску: если вспомнить набросок, о котором шла речь, то ничего кроме смущения за его качество испытывать не получалось – она сложила руки за головой. Опустилась всем корпусом на скамью, наблюдая за перевернутым залом с остатками конфузии.       До того как тоже лечь, куда громче, чем многие свои реплики прежде, Марк произнес:       – Прошу прощения, Джозеф! Вы нас не рассудите?       Отзываясь на его слова, вскоре к тренажерам для пресса подошел инквизитор, который, как Лу заметила раньше, весь вечер усердно тягал железо. Кажется, по фамилии Ришар.       – Без проблем. Снова силами мереятесь? – усмехнулся Джозеф.       – Когда это мы мерились? – изобразила удивление Лу. Честно говоря, всегда думалось: состязательный дух ее с Жонсьером отношений довольно сдержанный. В том смысле, что очевиден исключительно для них двоих.       – Дай-ка прикинуть, – добавил второй, басистый голос. Он принадлежал солдату Корпуса. Фаруку. За время службы Лу с ним хорошо поладила. – С самого первого твоего дня здесь. И до сих пор.       Пространство вдруг взорвалось многоголосым, задорным смехом. Кажется, заявление Марка, а потом и ее собственное привлекло к ним внимание многих посетителей зала. Которые, судя по всему, были с последним комментарием солидарны.       Когда разобрались с таймером, Ришар вызвался вести счет подъемов корпуса за Жонсьера. За Лу впрягся не кто иной, как Фарук. Кивнув друг другу: мол, к подсчету готовы – солдат и инквизитор одновременно объявили:       – Начали!       Первый рывок дался легко. Второй, третий, десятый, двадцатый – да все они по большему счету не были сложными с физической стороны вопроса. Больше волновало, успеет ли Лу опередить соперника. Улюлюканья лились отовсюду. У нее не было времени смотреть по сторонам. Все внимание уходило к подскочившему внутри азарту и тому, чтобы сдерживать соблазн прибегнуть к вампирской скорости.              – Я быстрее, – самодовольно подразнил Марк ближе к финалу.       – Мечтайте больше, – огрызнулась Лу и постаралась ускориться что есть мочи.       В конце Джозеф и Фарук отошли в сторону – тихонько переговорить по поводу результатов. Но еще до их оглашения, она расслышала, чья все-таки взяла.       Даже те, кто болел в процессе состязания за Лу, сейчас взорвались яркими поздравлениями, восхваляя Жонсьера. Она не сердилась – понимала, что для зрителей в любом случае все было просто развлечением, забавой. Или не сердилась потому, что окончательно остыла?       Несмотря на бешеное сердцебиение и сухость в горле от проснувшейся жажды крови, Лу на удивление чувствовала себя спокойно. Измотанность превратилась из раздражающей в приятную. Она просто опустила руки, прямо из положения вверх тормашками касаясь кончиками пальцев пола. Повисела так немного.       Потом повернула голову в сторону Марка. Он тоже не спешил подниматься: продолжал лежать на лавке, собственные руки предпочтя разместить на животе. На губах его играла утомленная, но приятная улыбка. Разглядывая ее, Лу поняла, что главный план Жонсьера заключался вовсе не выигрыше. Зная, что она вряд ли откажется от пари, он втянул ее в эту авантюру, чтобы помочь выпустить остатки пара.       Зрители уже разошлись. А они с Марком все висели, как летучие мыши, спящие на потолке пещеры. Пару минут молчали. Когда же Жонсьер заговорил, сказал то, с чем Лу теперь была полностью согласна:       – Вероятно, только вниз головой и можно понять перевернутый мир.

***

      В субботу Лу состыковалась с Йонасом. Чтобы провести с ним время и по возможности помочь. Он возился с детдомовскими ребятами, рядом со своей работой. В Центре волонтерские пункты вообще были не редкостью и предоставляли самые разные услуги нуждающимся. Но Йонас, как врач, занимался в первую очередь своим профилем: стетоскопом слушал сердца и легкие, специальным молоточком проверял рефлексы, осматривал гортани, уши, глаза, залечивал незначительные ранки и ушибы. Наблюдая за тем, как он дотошен, Лу подумала, что случись сегодня у кого-то из ребят перелом, то Йонас без промедлений исправил бы и это.       Еще объединение волонтеров предоставляло заведению гуманитарку. Вместе с коллегой Йонаса по цеху добровольцев – гигантским и все же весьма добродушным качком по прозвищу Джон Большая Собака, Лу затаскивала внутрь здания коробки, полные гигиенических средств самых разных мастей. Собака просил ее не напрягаться и заверял, мол, справится сам. Однако Лу, случайно вспомнив про Бернадетт Роузвуд, шутливо пригрозила, что стукнет его по голове, если он помешает помочь.       Директрисой заведения оказалась милая, улыбчивая женщина лет сорока, которая с огромным энтузиазмом разрешила провести небольшой мастер-класс. Лу приволокла с собой пальчиковые краски, губки, круглые штампики в виде крышек от бутылок, какие-то веточки, а во дворе детского дома еще и насобирала осенних листьев. Детям должен был понравиться нестандартный подход.       Погода сегодня была, на удивление, гораздо теплее, чем во многие дни до этого. Солнечный свет и свежий воздух натолкнули на приятную идею. Лу попросила Джона Большую Собаку выволочь на улицу несколько столов, побольше стульев, а сама в это время готовилась.       После медосмотра во дворе детей вереницей состроила работница учреждения, все время кричащая на них. Она представилась, как «управляющая по воспитательной работе», Лу же едва сдержала неприязнь за маской любезности: толку от такого воспитания, как от плети. Но когда дети сели и начали творить, словно забыли, что эта неприятная тетка стоит у них над душами. Глаза их загорелись, а смех звучал живо.        – То есть рисовать можно вообще чем угодно? – улыбчиво спросил темноволосый мальчик лет восьми, несмотря на то, что его непроизвольно передернуло.        – Конечно, – тепло ответила Лу и улыбнулась мальчику в ответ. – Было бы желание.       Глаза мальчугана теперь не просто выглядели вовлеченно – он явно задумал позже проверить утверждение Лу, измарав утренним какао все стены внутри детского дома.       Мерзковатая управляющая тут же хлопнула мальчика по макушке, считав за его возбужденным внешним видом потенциальную опасность для дисциплины. Лу возмущенно распахнула рот и чуть не обматерила горе-воспитательницу. Тем не менее, покосившись на ребят вокруг, которым явно такое слышать не надо было, сдержалась. Вместо открытой ругани сослала тетку к Йонасу: проворковала, что он как раз проводит осмотр работников.       Без нее атмосфера в рабочем процессе сразу стала еще приятнее. Лу ходила между столами. Помогала самым маленьким или тем, кто на каком-то из этапов испытывал трудности. Случалось подобное частенько: все ребята здесь были инвалидами, поскольку это был не просто детдом, а «заведение, предоставляющее реабилитацию». Ага, целебные нагоняи уже видели.       У кого-то имелись серьезные проблемы со зрением, моторикой, или опорно-двигательными функциями. Кто-то восседал не на стуле, а в коляске. Кто-то страдал синдромом Дауна, кто-то – Туретта. В общем, даже чисто визуально самых разных диагнозов можно было насчитать как минимум десяток. Однако никто из этих ребят не выглядел страдающим от своих особенностей. По крайней мере, сейчас. Их занимало лишь рисование. Наблюдая за детьми, Лу подумала, что, вероятно, если с рождения и не знать, как жить по-другому, трагедии на заболевании не построишь.       Большой стенд на первом этаже учреждения вскоре на время освободили от дурацких объявлений и выцветших грамот. Готовые детские работы еле уместились на нем. Маленькие творцы, наглядно наблюдая результат своего кропотливого труда, искренне гордились. А потом набросились на Лу с объятиями и благодарностями.       Смущенно принимая их неподдельные эмоции, она пообещала обязательно приехать еще. Отказать не представлялось возможным – юные поклонники буквально стали умолять Лу.       Так, уже скоро она, Йонас и Джон Большая Собака вышли за двери детского дома. Парни направились за ворота, чтобы покурить, а Лу сказала, что скоро догонит их – перед тем как уйти, нужно было забрать художественные принадлежности.       Двор опустел. Дети отправились на обед в столовую. Непривычная тишина показалась тоскливой – Лу поймала себя на том, что обучать ребятишек ей очень понравилось.       Но мере приближения к столам она поняла, что трапезничали в эту минуту не все из детей.       В черном инвалидном кресле за одним из них в одиночестве сидел ребенок. Судя по длине волос, скорее, девочка. Темно-зеленое потрепанное пальтишко на ней было не застегнуто, отчего трепыхалось под порывами слабого ветра.       Приблизившись, Лу увидела на столе, помимо образцов, которые нарисовала в самом начале урока, и беспорядка из красок, крохотную глиняную ласточку. Еще не совсем завершенную, однако потрясающе детализированную. Птица собой очень походила на ту, что сидела на нарисованном дереве по сюжету одного из пейзажей.       – Рукастая, – искренне похвалила Лу ребенка.       Девочка посмотрела на нее так, будто она была мусорным ведром. Это осуждение почему-то показалось крайне знакомым.       А потом Лу повнимательнее окинула ребенка взглядом и захотела ударить себя по губам. Худенькая, даже тощая, внешне она выглядела лет на десять-одиннадцать. Лицом, во всяком случае. Лицом, омраченным полным отсутствием улыбки и хмурыми глазами. Тело ее было тоненьким, слабым. Ноги и руки изгибались и крючились в нескольких местах. Лу не видела ее на занятии по рисованию, но сочла, что это в некотором смысле хорошо, ведь как оправдываться за свой непутевый язык, который сдуру мог бы ляпнуть нечто подобное и при других детях, не знала.       – Я не это имела…       – Да не надо. Мне Вашей жалости вообще не надо. Знаете, сколько таких «добряков» приезжает со своими «развивающими мероприятиями» каждый месяц? Так вот, я Вам скажу: пруд пруди. И сколько из них кого-нибудь из нас отсюда забирает? У меня с математикой, конечно, не очень, но, по-моему, «ноль» означает полное отсутствие счета.       Лу нечего было на это возразить. Ничего стоящего, то есть. В интернате порой бывало настолько паршиво, что она беззвучно рыдала ночами, безумно желая только одного: попасть домой. Несмотря на уныние и серость Ле Лож, несмотря на то что каждая улица там напоминала о папе, несмотря на ублюдка Тайлера. Лу хотела вернуться. А у этой девчушки не было даже иллюзии, что она вправе оказаться дома, сбежать. Потому что податься ей отсюда было некуда.       Да и действительно – какое количество высокомерных, чванливых Чистых великодушны настолько, чтобы усыновить ребенка с физическими недостатками? Девочка сама ответила на этот вопрос.        – Я тебя не жалею, но и случайно обидеть не хотела, – все же произнесла Лу, чтобы не молчать.       – Не страдаю обидчивостью, – твердо сказала девочка и демонстративно отвернулась.       Что ж, она явно обиделась на то, что у нее не вышло уязвить Лу.       Пока Лу складывала в рюкзак краски и изрисованный детьми мусор, девочка закончила выводить последние детали ласточки, процарапывая их острием зубочистки. Затем отставила готовое изделие немного в сторону. Придирчиво стала рассматривать все-все наброски, лежащие перед ней: Лу нарисовала не только дерево и птицу на нем, но и еще кое-что, для разнообразия. Взгляд ребенка быстро сменился от скептического к одобрительному. Лу невольно улыбнулась – эта еле заметная реакция была первой из положительных, полученных за все время общения с новой знакомой.       – Если нравятся мои рисунки, можешь оставить их с…       Договорить не получилось. Одно из окон в детском доме было открыто поверху. Оттуда, словно рупором усиленный, пронесся вопящий голос управляющей:       – Ивонна! Ты куда опять улизнула, чертовка?! Если снова на улицу выбралась без спроса, без ужина останешься!       – Пора драпать, – протараторила девчушка, скидывая зубочистку и ласточку себе на колени; схватившись за колеса коляски, пригрозила Лу: – Вы меня не видели.       И укатила прочь быстрее гепарда. Правда, направилась не внутрь здания – чтобы смягчить свое наказание. А завернула за угол, демонстрируя еще большее упрямство.       Лу решила, что это уже не ее дело. Спокойно накинула сумку на плечи, пошла к воротам. Рисунки-образцы забирать не стала, все же юному скульптору они могли еще пригодиться.       Ожидающий ее за территорией, Йонас обнаружился без сигареты в зубах и без компании Джона Большой Собаки. Он молниеносно печатал что-то, уткнувшись в телефон. Когда Лу подошла к нему, не поднимая головы, пробубнил:       – Ты долго.       – С ребенком по дороге заболталась.       – Понял.       – А у тебя что? – поинтересовалась, наблюдая, насколько Йонас поглощен перепиской.       – Тина пишет, что у них с Люком на межгороде шину спустило. Вроде как его родителей ехали навестить. Вызвали буксир, а водила заломил цену размером с ее месячную зарплату. Я сказал, чтобы слала хрена куда подальше…       – Правильно, – чувствуя полнейшую солидарность, вставила Лу.       – Ну она и послала, – продолжил Йонас. – А этот лошок не в состоянии даже запаску сам поставить… Я поеду к ним сейчас, наверное, подсоблю.       Он наконец посмотрел на нее. Осуждение между ними весело почти осязаемо. Новый парень Малой, которым та обзавелась, пока Лу занималась вампирскими тренировками за городом, не нравился вообще никому из их социальной группы. Разве что, кроме самой Тины. Люк был смазливый, самовлюбленный и абсолютно беспомощный. Что, если не учитывать мордашку порномодели, могло такую девушку, как их Малая, в нем привлечь, ни Йонас, ни Доган, ни Лу не знали.        – Да, давай. А то до ночи в полях проседят. Голубки.        – Прости. Запряг тебя с детьми, еще и остальные планы псу под хвост.       – Не парься, ты че? Я ж сама вызвалась. Иди уже.       – Завтра посидим? Все в том же «Утконосе». Клянусь пивасом, что не соскочу.       – Посидим-посидим. Иди, – Лу со смехом пихнула друга в плечо.       Потом, размышляя, смотрела, как он удаляется. Помощь всем на свете, нескончаемые оправдания, и все это в единственный нормальный выходной на ближайшие двое суток. До абсурдного знакомый сценарий. Ну точно второй Марк Жонсьер. Ха, видимо, эти двое и впрямь поладили бы – похожи, как лучшие подружки-школьницы.       Кстати, о Жонсьере. Еще выходя из здания детдома, Лу почувствовала, что он где-то поблизости.       За неимением других идей решила отыскать его. Проследовала к одному из ближайших муниципальных строений, нашла сбоку пожарную лестницу. По-тихому, так чтобы ее не спалили, стала взбираться. Знакомый стук сердца привел на самый-самый верх. К крыше.       Сидящий на вентиляционной коробке, Марк был увлечен созерцанием города, и Лу решила не нарушать момент лишними словами. Нью-Пари раскинулся перед ними вереницей дорог и домов, крохотными фигурками торопливых людей внизу.       Вид открывался и на задний двор детского дома. Даже не прибегая к вампирскому зрению, можно было различить силуэт девочки в зеленом пальто. Она грустно наблюдала за опадающими с дерева листьями. Протянула ладонь к одному, чтобы коснуться до того, как полет доставил бы его к земле. Но осенний ветер на мгновение увлек лист чуть в сторону от ее руки.       Боковым зрением Лу заметила, что Жонсьер заработал пальцами, пуская струйку телекинеза вперед. Сопротивление ветра сошло на нет, а ребенок в конечном итоге ухватил желанный трофей, который сам, слегка вихрясь, завернул обратно.       И тут Лу все поняла. Поняла, почему девочка показалась ей такой знакомой. Невзирая на то, что они никогда прежде не встречались. Просто довелось неплохо знать того, чьи у ребенка были глаза, чьи волосы. Чей характер.       Поражаясь тому, что не вкурила очевидное сходство маленькой колючки с большой колючкой-Марком гораздо раньше, она присела рядом с ним. Наблюдая за городом свысока, наслаждалась теплым ветром, что играл с волосами. Мягко усмехнулась догадке, вдруг посетившей голову через некоторое время:       – «Ивонна», значит?       – Джейн была чрезвычайно благодарна Иво за помощь, – Марк дернул уголками губ, ухватывая, на что Лу намекает; судя по его ответу, предположение оказалось полностью правдивым. – Он сделал очень много, чтобы скрыть ребенка от тогдашнего Приора. Конечно, право давать имя новорожденному полностью за женщиной, которая его вынашивала. Какие бы у нее на то ни находились причины. Впрочем, не скажу, что так или иначе я имел возражения.