10. Путаница

      Рабочая неделя в Инквизиции кончилась быстро: она доверху была наполнена горечью кофе, скрежетом железа и кучей народа вокруг Иво, который Лу с привычной дотошностью анализировала, решая, кто безопасен, а кого следует не подпускать к Приору и близко. Дни, в общем-то, пролетели один за другим. В пятницу все доконало настолько, что твердое решение отдохнуть с толком буквально горело перед глазами большой красной табличкой. Тем более, учитывая специфику недели грядущей, морально разгрузиться не помешало бы вдвойне.       Утро субботы Лу отвела под встречу с приятными для себя людьми. Договорилась немного прогуляться по городу с Авраамом, завернув в конце променада в ателье Бернадетт. Вернее, это Авраам Лу пригласил, а она не отказала. Перспектива покинуть Нью-Пари неизвестно насколько подгоняла насытиться общением с близкими.       К сожалению, идеальный план рухнул в одночасье. Лу уже ожидала Ганимана-младшего у адреса, который они обозначили начальной точкой маршрута, когда ее сотовый атаковал Вальдемар Шафран. Нянькой сегодня быть никак не хотелось. Но Шаза и слушать ее не стал, заверив, что иных вариантов попросту нет.       Такси подъехало практически тут же. Оттуда выгрузился Мати. Его отец из салона не вышел. Очень экспрессивно и даже злобно спорящий с кем-то по телефону, Вальдемар отвлекся от этого занятия, лишь чтобы обозначить ровно три вещи:       Клуб. Жена на работе. Марк по уши в файлах Генри Леона.       Затем укатил. Взял и растворился вдали. Лу осталась стоять на прохладной улице Центра с мальчиком, которого прежде в своей жизни видела едва ли на протяжении минут пяти. Не стоит говорить – ситуация кричала о собственной абсурдности.       Конечно, Лу примерно поняла контекст: у Вальдемара что-то там внезапно стряслось в «Реакторе», с ребенком посидеть на время разбирательств некому. Это все прекрасно. Только что прикажете делать?       Пришлось написать Аврааму, что у их прогулки, похоже, сам собой образовался еще один участник. Что они с Матиасом пока зайдут в ближайшее кафе – чтобы мальчик не околел от ветра. И что если он теперь захочет послать ее на хер, то это вполне справедливо. Ганиман не отвечал долго. Зато Мати не затыкался совершенно:       «У тебя волосы такие яркие, потому что ты в ведро с краской упала, да? Где же дядя Марк? В прошлый раз вы приходили вместе, точно помню. Ну где же? Как думаешь, кто круче: драконы или динозавры. Я уверен, что динозавры. Драконов ведь никогда не существовало. Мама говорит, это антинаучно…»       Поток вопросов и мнений сыпался из него с каким-то нечеловеческим возбуждением. Мальчик и сам был весь, как на иголках. За столиком, который они заняли, он не просидел даже малость – вместо этого все время носился вокруг, перескакивая с темы на тему. Замолкал исключительно в редкие моменты, когда во рту у него пересыхало совсем, и приходилось замереть, чтобы сделать глоток из огромного стакана с соком. Лу заказала, надеясь занять Матиаса основательнее, чем вышло на самом деле.       М-да. Это вот так она со стороны выглядит, пока Жонсьер сокрушается, что у Лу тормоза отрывает? Стойкости ему не занимать. Впрочем, стратегию поведения менять – чести много.       Матиаса не смущали, судя по всему, ни многолюдность в заведении, ни то, что Лу ему почти незнакома. Сын своего отца, ничего не скажешь. Он все тараторил и тараторил, источая энергетику самого дружелюбного существа на свете.       В кафе вдруг появился вампир. Лу услышала, как, следуя за звоном маленького колокольчика, висящего над входной дверью, внутрь пробралось звучание очень медленного сердца: такое могло принадлежать только кровососу. Резко повернув голову, она выдохнула – это был Авраам Ганиман. Автоматический порыв схватить Мати в охапку и закрыть собой утихомирился, сменившись облегчением.       Рядом с Авраамом виднелась Виолетта. Прямо детский сад на выезде.       Ганиман снял с себя и с сестры мокрые от дождя плащи – за время, пока Лу с Матиасом прятались под крышей, на улице началась морось. Оставил одежду на вешалке у порога, довольно быстро отыскал в толпе посетителей Лу. Уголки его губ подпрыгнули одновременно с тем, как встретились друг с другом две пары глаз.       Лу поднялась на ноги, заметив, что, направившись к ней, Авраам широко распахнул руки – против объятий она действительно не была. За прошедшие пять дней: ровно с того момента, когда Лу получила у Жонсьера его номер, знакомство их планомерно перетекло от поверхностного к вполне себе прочному приятельству. Списывались часто. Удивительно многое о человеке может рассказать отношение к тренировкам, подпольной бюрократии и фильмам Тима Бертона.       Тело Ганимана было холодным, однако создавалось впечатление, что вовсе не из-за вампирской природы – по причине длительного пребывания в промерзлой сырости. Запах дождя смешался с ароматом шоколадного одеколона, исходящего от его жилетки.       – Прости. Видел твои сообщения, но не успел ответить, потому что и так опаздывал, а за мной в довесок увязалась Виолетта. Пришлось экстренно ее собирать.       – Ничего я не увязывалась!       – О, не верь ей, – Авраам сморщился и слегка покачал головой. – Устроила целую истерику. С угрозами и воплями.       – Виола просто любит тебя, – предположила Лу. – Вот и расставаться не хочет.       – Иногда я думаю: лучше бы недолюбливала, – притворное братское недовольство, которое он при этих словах выразил очередной гримасой, вызвало улыбку. – После того как ты написала, я понадеялся, что еще один компаньон впишется неплохо.       – Не прогадал, – Лу наклонилась, обращаясь уже к Виолетте: – Приветик. Совру, если не скажу, что ты подросла.       – А то! Я скоро уже буду выше тебя, тетя Лу. И даже выше папы.       – Какие амбиции. Мне нравится.       Втроем стояли в нескольких шагах от столика, за которым непривычно спокойно прятался Матиас. Оглянувшись на него, Лу увидела, что мальчик выглядит настороженно. Кажется, совсем незнакомые люди его все-таки немного напугали. Наверное, он не ожидал, что внимание Лу сегодня будет адресовано кому-то, кроме него.       Она попыталась придать выражению лица приободряющий вид, чтобы показать Мати: это друзья. Поманив за собой, повела Ганиманов знакомиться – было очевидно: ни один из них сына Вальдемара не знал. Лу, разумеется, раскрывать тайну родства не спешила. Помня об отношении Шафрана к семейству шизиков – как он однажды их обозвал – готовилась сообщить в общих чертах, что присматривает за ребенком друга.       Виолетта шустро опередила ее слова своими:       – Ты кто?       – Я Мати, – неуверенно отозвался Матиас.       – Мати? – девочка переспросила, видимо, удивившись звучанию имени. Хотя удивление в мгновение ока сошло на нет, превратившись в восхищение: – Звучит, как какое-то заклинание!       Оценка пришлась по душе сыну Вальдемара: он охотно стал спорить, что магия – это ерунда, но ерунда красивая. Словом, опомнился. Его теперь не занимали прежние тревоги, а Виолетте понравилось, что по натуре Мати такой же болтун, как и она. Через пару минут эти двое уже были лучшими друзьями.       Их визги сотрясали все заведение. Они бегали друг за другом в игровой зоне, расположенной неподалеку, и явно испытывали неподдельное счастье. Смеялись, пихались – Лу пристально следила за тем, чтобы Матиас не переборщил с последним, подло используя мальчуковое превосходство в физической силе. Однако и без этого он боролся с Виолеттой с умом, прекрасно понимая, что может сделать больно ненароком. Лу улыбалась, думая: родители как следует воспитали.       Параллельно с игрой детей Лу и Авраам вели беседу, наблюдая за ливнем на улице. Прогулка трансформировалась в посиделку. Мокнуть до нитки не собирались – прогноз погоды оказался обманчивым. Что тем не менее не сильно удручало. Вполне приятной альтернативой пешему развлечению стали кружки с безалкогольным глинтвейном и долгий разговор.       Мнение Лу, сформированное несколько недель назад, не подвело: Авраам и правда имел очень-очень натянутые отношения с отцом и старшей сестрой; с матерью – получше, но ненамного.       До того как получить должность разведчицы, Кармен занималась в основном тем, что день и ночь гоняла брата на тренировки по фехтованию, где сама вставала с ним в спарринг, наседала, рубила – в общем, мучила, приговаривая, что таковы ее методы обучения. Самое ужасное: при этом она в прямом смысле приказывала сдерживать регенерацию – чтобы раны не затягивались слишком быстро, мешая так называемому процессу закалки. Авраам порой ходил израненным месяцами, прежде чем отец велел Кармен разрешить ему поблажку.       Когда старшая сестра уехала за Периметр, младшему Ганиману назначили нового учителя. Авраам, не испытывающий к этим урокам ничего, кроме страха и отвращения, избегал их почти полностью. Отцу и матери о побегах не доносили – он всеми возможными ресурсами подкупал наставника. А даже если и доносили – примерно тогда же в их доме появилась новорожденная Виолетта, и маменька с папенькой резко потеряли всякий интерес в «бесполезном среднем отпрыске».       С гипнозом у него было так себе. Изготовление вампирских ножей и оружия, которым уже много веков занимался Михаил – помимо должности мучителя – Аврааму давалось не лучше. Конечно, Ганиман упорно учился и практиковался: например, для Лу ножи сделал именно он. Но дорогой папуля махнул на его будущее рукой, окрестив безнадежным случаем. Мать же в любом случае награждала сына одним только безразличием закостенелой карьеристки. По ее мнению, он должен был быть идеальным представителем фамилии: выучить все разновидности фальшивых улыбок, нянчить Виолу, производить впечатление многообещающего юноши перед народом, и все на этом. Пожалуй, единственным, за что Авраам искренне любил свою мать, являлось то, что она – в отличие от остальных старших членов рода – никогда не поднимала на него руку.       Методы воспитания в их семье не считались дикостью или секретом для вампирского сообщества. С выученным безразличием рассказывая о прошлом, Авраам, естественно, получал от Лу шок и сочувствие, а не ледяное презрение. И это его поражало. Последним, кто выказывал юному Ганиману похожее отношение, был Жонсьер. Он всегда отзывался о Марке с большим уважением и привязанностью.       За последние несколько дней Лу узнала достаточно, чтобы видеть Авраама чуточку лучше, чем в ночь первой встречи. Открываться в ответ выходило легко: мысли о скором визите к Ирме давили на голову, вдобавок она часто думала о папе. Чатиться практически с незнакомцем, вовлеченным в невампирскую жизнь едва ли больше того, чем сама Лу была вовлечена в вампирскую, означало отсутствие неловких моментов «я тебя понимаю» и «мне очень жаль». Как изливать душу случайному попутчику, с которым риск образования каких-то обязательств в дальнейшем невообразимо мал.       Но вот прошло пять суток, и они неминуемо привязались друг к другу: по-человечески. Отчетливо осознавая, насколько опасно для обоих касаться темы политики, намеренно обходили ее стороной. Обменивались историями, беззлобно шутили над экспрессивностью Шарлотты Сарду; выслушивали один другого, когда гложило нечто щепетильное. Чат быстро сменился многочасовыми ночными звонками. Они то садились медитировать вместе, и Авраам смеялся, что Лу слишком громко дышит, потому сама себя сбивает; она же велела ему не совать острый слух в трубку по самое не балуй, а заниматься делом – в конце, правда, тоже прыскала. То, бывало, синхронно включали кино, делая вид, что сидят рядом.       Последний звонок закончился предложением увидеться вживую. Лялякали Лу и Авраам при этом столько, как будто в разлуке провели по меньшей мере год.       В какой-то момент вихрь детской радости переместился обратно к столу: ребятки покраснели, растрепали одежду и волосы, пыхтели, как паровозы. Выражения на их лицах красноречиво утверждали, что пауза вынужденная. Матиас схватился за свой стакан с соком и выпил залпом почти половину – потом протянул его Виолетте.       – Не-а, – отказалась она. – Хочу вишневый.       – Думаю, апельсиновый вкуснее.       – Вишневый.       – Апельсиновый.       – Вишневый.       – Да почему вишневый?       – Потому что он, как кр… ласный, в общем. Отстань.       Авраам заказал сестре то, что она попросила. Предложил обоим детям наполнить желудки чем-то более весомым, чем жидкости, однако есть не хотели ни Мати, ни Виола. Подзарядившись и переведя дух, они ринулись развлекаться дальше – возвращались до игровой, прыгая по квадратикам плитки, которой было уложено напольное покрытие.       – Не наступай на швы! – подначивала Виолетта.       Матиас в долгу не оставался:       – Сама под ноги смотри!       – Обнаружение пробежало критически близко, – посмеялась Лу, провожая их спины взглядами.       – Она увлеклась, – вставил доброе оправдание Авраам. – Заигралась.       – И даже так выкрутилась, гляди-ка.       – Отец с пеленок вбивал нам в головы, что произойдет, если мы посмеем ляпнуть чужакам хоть слово о нашем мире. Его методы наказаний – ты сама знаешь – убедительны. Научиться держать язык за зубами при этом несложно…       Лу крутанула головой в обратную сторону, встретившись с потускневшими глазами Ганимана. Совесть укусила где-то под ребрами: безобидные шутки не должны были завернуть его мысли не в то русло. Он выглядел удрученным больше тем, что младшенькой приходилось несладко в доме подлецов и тиранов. Лу знала: глубже, под километрами защитных реакций, под натренированной, напускной стойкостью скрывалось горькое детское: «мне страшно» самого Авраама.       Слова сейчас вряд ли помогли – если вообще не усугубили бы все. Она стиснула губы. Коснулась его запястья, сжала на нем пальцы. Авраам избегал смотреть на Лу прямо и все же улыбнулся: слабо, устало. Легко похлопал своей ладонью поверх ее руки – так он, очевидно, выразил благодарность. А следом резко выпрямился, глотнул еще глинтвейна. И совершенно непринужденно заговорил о том, как рад выбраться из мастерской Михаила, из их гигантского, до тошноты идеального обиталища на сегодняшнюю встречу. Где все в движении, где можно расслабиться.

***

      До Бернадетт добраться по-любому надо было. Скверная погода, хоть и лишила всю компанию возможности дойти до ателье на своих двоих, не могла помешать заказать такси. Авраам подрабатывал у нее моделью каждую субботу уже семь лет. Именно по его меркам Мадам Роузвуд изготавливала большинство мужских нарядов, которые выставляла на витрину; именно его снимала в обновках для вампирских журналов, публикующихся в закрытой части интернета; именно ему позволяла давать какие-либо комментарии по поводу выкроек и эскизов.       В основном – потому как кровососы, по ее же собственной убежденности, сидели у Бернадетт в печенке – она занималась обслуживанием и принятием заказов от невампиров. Увы, откреститься от связи с вампирской частью общества до конца все равно не могла: за нее этот вопрос решался наработанным столетиями авторитетом и связями.       Авраама Бернадетт ценила за его внешние данные и недюжее чувство прекрасного. Лу видела, что в какой-то степени Мадам Роузвуд воспринимает Ганимана, как ассистента и ученика. Притом в остальное время с производством она управлялась от и до сама: множественные залы, коробки, забитые расходниками, и манекены были ее стихией, в которой царил абсолютный творческий беспорядок – навскидку стороннего взгляда Лу лишенный малейшей систематизации.       А вот Авраам в нем лавировал как влитой. По первому же зову приносил Бернадетт любую вещицу из любой части здания, точно зная, где ее откапать. Выпрыгивал из образов за считаные секунды, столь же стремительно облачаясь в следующее. Над набросками новой коллекции склонялся с таким видом, словно сразу знал, что нужно сделать, чтобы улучшить работу.       Лу вместе с детьми сидела в стороне от их творческого дуэта. Вернее, сидела одна она: Матиас и Виолетта снова неугомонно играли, не особенно обращая внимания на взрослых. Лу, конечно, любила рисовать. Однако во всем, что касалось моды, считала себя полным профаном. Ее вполне устраивало просто болтать.       Обсуждали организованный родителями Авраама прием, который Бернадетт без сожалений пропустила – некоторые детали о том, как он прошел, вызвали у Мадам Роузвуд реакцию осуждения из серии: «я же говорила». Прошлись по всем грехам Вальдемара Шафрана: оказалось, Шаза успел завязать шуры-муры даже с Бернадетт; в далеком прошлом, но тем не менее. Иногда она слегка прикрикивала на раззадоренных, а поэтому очень шумных детей, просила не путаться под ногами. В общем, взаимодействовали обыденно, приятно.       Один раз, в пылу очень экспрессивной идеи, разодетый, как щегол, Авраам подбежал к Лу с какой-то черной лентой в руках: быстро-быстро попросил отрезать от нее кусочек определенного размера. Его ножи остались в кармане брюк, которые он стянул перед примеркой самого первого образа и бросил на другом конце ателье. Так что Лу воспользовалась своим.       После Ганиман довольно показал ей большой палец. Умчался обратно к Бернадетт – демонстрировать гениальное решение возникшей у них проблемы. Сворачивая нож, Лу горько размышляла: вот где и в чем его призвание. Не в мастерской серийного мучителя. Не в натянутых улыбках общественности. Не на тренировочном поле с безумной сестрой. Здесь Авраам явно ощущал себя легче и уместнее некуда. Явно тянулся к ремеслу Бернадетт. Явно горел им.       Ганиманы ни за что не позволили бы сыну выйти из рода и основать собственный. Никогда не дали бы ему полной свободы в том, чем он хотел бы заниматься. Аврааму надлежало исполнять уготованную роль и не говорить слова против. Лу не идиотка: понимала, что аристократичность душит своих членов удавкой не хуже, чем нищета – своих. Просто форма скованности другая. Но не менее беспощадная.       Все, что Лу могла сделать с этим – сочувствовать. Подбадривать, по-товарищески помогать в мелочах. Как и Авраам поступал с ней. Во время вчерашнего созвона он упомянул, что легко может – наперекор технологическим картам отца – в новые партии ножей для нее следящие устройства не вкладывать. Мол, это меньшее, что он обязан сделать за все, чем ей насолила его семья. Лу очень серьезно попросила Авраама ни в коем случае ничего подобного не творить. Ей-то хуже вряд ли станет, если – не если – когда Михаил поймает сына на лжи подобного рода. В отличие как раз от Авраама.       Словом, Авраам Ганиман был чересчур славной и чуткой личностью для того, чтобы нести бремя жестокости своей пресловутой династии. Самой династии до его непохожести не было никакого дела.       Через несколько часов, облазив каждый уголок ателье, Виолетта и Матиас наконец проголодались. Лу вызвалась отвести их поесть, потому что буквально через две минуты после озвучания просьбы предоставить что-нибудь съестное, Мати умудрился повалить манекен, пробегая мимо. Пластиковая голова, шлепнувшись о ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, треснула. Лу достала бумажник и принялась всовывать купюры Бернадетт в руки. В качестве компенсации ущерба.       Мадам Роузвуд пришла в ярость: она и до этого-то не слишком радовалась присутствию детей в своей обители, а теперь вообще потребовала деть их куда-нибудь подальше. Оплату у Лу не взяла из принципа.       Так они втроем и очутились на улице. Дождь давно миновал, оставив после себя запах влажного асфальта и серое небо. Виола и Мати заметили неподалеку заведение с яркой оранжевой дверью, пестрыми, почти мультяшными наклейками на ней. Это оказалась бургерная. Пока дети соревновались в том, кто сможет запихнуть в себя побольше картошки фри за один присест, Лу наблюдала за ними, имитируя под носом картофельные усы. Смеялись. Было хорошо.       Внутри теплилась надежда, что пыл Бернадетт за время их отсутствия обязательно остынет. Как говорится, с глаз долой, из сердца – вон.       Однако, когда трапеза кончилась, Авраам написал, что Бернадетт все причитает и причитает, наотрез отказываясь пускать малышей обратно. Ганиману надо было работать допоздна. Да и Лу уже время следующей встречи в затылок дышало.       Первое сообщение улетело Вальдемару. Следующее – Жонсьеру. Он сказал, что в принципе не против взять детей себе – так как основной пласт работы позади, спокойно следить за их безопасностью получится. Почти сразу после окончания этого диалога набрал Йонас:       – Беру каршеринг, – сообщил хилер. – Куда за тобой заехать?       – Скину текстом, – отчиталась Лу. – Организуй машину с двумя детскими креслами, ок? Деньги за наценку переведу.       – Когда родить успела? Еще и двоих. Ну даешь, подруга.       – Меня присмотреть попросили. Забросим малышню в одно место и можно ехать.       Чтобы не слушать очередную подколку друга, Лу быстро скинула. Виолетта и Матиас начали донимать – видите ли она слишком долго, слишком подло общалась с телефоном, а не с ними.       – Хотите дядю Марка? – устало вздохнула, заранее зная ответ. Сколько же от этих ребятишек исходило шума – непостижимо, что два маленьких создания в принципе на такое способны. – Будет вам дядя Марк…       Разумеется, детской радости не было предела.

***

      Сидящий за рулем арендованной машины Йонас ничего не сказал, пока Лу помогала ребятам справиться с ремнями безопасности. Ничего не сказал, когда сама устроилась на пассажирском рядом с ним. Ничего не сказал, услышав адрес дома Жонсьера. Просто тронулся с места. Просто с подозрением поглядывал в зеркало заднего вида. Просто беспрерывно что-то анализировал. Загрузка отражалась на его лице замешательством.       Вроде как шоком не пахло: к счастью, Йонас не узнал мальчика. Случай с покушением произошел достаточно давно – тогда ребенку не было и двух лет. Сейчас ему шел уже шестой год.       Ожидая прибытия машины, Лу сообразила, что сталкивать Йонаса с Мати, вероятно, рискованно. Поэтому наспех придумала дурацкую легенду: Шаза на самом деле подсадная утка Инквизиции, а после ночи Переворота и всех событий, ему предшествующих, они сработались настолько, что теперь просто не разлей вода.       Вываливать этот бред не пришлось. Зато терпеть молчаливый тяжелый скепсис по поводу попутчиков всю дорогу – вполне себе.       За городом Лу открыла ворота. Дети ринулись на территорию первыми: судя по всему, оба часто бывали гостями Марка в прежние времена. Вбежали на крыльцо, от нетерпения поторапливая Лу. Она засеменила быстрее, шутливо спуская медлительность на возраст. Дважды повернула ключ в замочной скважине. Йонас все еще оставался нем, как рыба. Лишь взгляд его тяжелел и тяжелел.       – Марк! – позвала Лу, обозначая этим что-то вроде: «Мы явились».       – Слышу! – донеслось из глубин дома.       На пороге Виола и Мати стянули обувь одна молниеноснее другого. Рванули на звучание голоса своего любимого товарища – в сторону кабинета. Поздоровались одновременно:       – Привет!       – Ну, привет, – хрипло буркнул Жонсьер. Впрочем, он приобрел бодрость уже в следующее мгновение – очевидно для того, чтобы не расстраивать детей. – Как вы двое вместе оказались? Выкладывайте.       – Это была судьбососная встреча! – громко заявила Виолетта.       – Судьбоносная, – с серьезностью настоящего ученого, точно мамино отражение, поправил Матиас.       Скрестив руки на груди, хилер оглядывал незнакомую прихожую с откровенным недоверием. Лу торопливо отвернула ворот инквизиторского кителя Марка, висящего на крючке поблизости. Ей надо было подтвердить для себя кое-что, мазнув глазами по бирке, вшитой у воротника. Жонсьер из кабинета выбрался не слишком быстро – Лу успела отдернуть пальцы, до того как он появился перед ними в своем типичнейшем бытовом виде: свитер, тапки, кофе в одной руке. Дети неотрывно следовали за Марком по пятам.       – Слушай, нам надо ехать. Аврааму я уже отчиталась, что ребята с тобой. Он не против. Шафран тоже. Заберут когда – не в курсе. Выяснишь?       – Без проблем.       – Спасибо. Реально. На меня саму это все неожиданно свалилось. Я потом помогу с документами.       – Ты что, поезжай спокойно.       Она упрямо хотела вставить: «за мной причитается», но не успела. Глаза двух ее близких зацепились друг за друга. Один обжег льдом, второй – настороженностью. Вместе с протянутой ладонью в воздухе повисло тяжелое:       – Йонас.       Кажется, он молчал столько времени только затем, чтобы сконцентрировать все свое недовольство в одном слове. Обрушить при помощи него небесную твердыню неодобрения на плечи Жонсьера. Лу отметила: не будь Марк вампиром, не будь инквизитором, хилер вполне мог бы уничтожить его на месте тем, в какой степени выглядел враждебно. Что ж, прошлое не зря неимоверно ожесточило Жонсьера, обеспечило непробиваемой броней – возможно ли, что конкретно ради этого момента?       – Марк, – представился он в тон и выстоял, пожимая руку оппанента уверенно.       – Да я понял уже.       Менее злобно Йонас звучать не стал, однако снизошел до короткого, быстрого кивка. Жонсьер собрал морщины на лбу в гармошку и отступил. Лу не встревала между ними, посчитав, что все это – какой-то своеобразный мужской ритуал «проверяем друг друга на прочность». Для чего он им понадобился, она не имела понятия. Социальные игры противоположного пола зачастую в принципе выглядели как столкновение доисторических дикарей, разбираться в ухищрениях которых абсолютно не было рвения.       Перед уходом Лу Матиас и Виолетта простились с ней долгими объятиями.       Пересекая двор по направлению к автомобилю, Йонас не шел – почти бежал. Хмурое молчание снова запечатало все его эмоции. В салоне они все-таки нашли выход:       – Как давно мы не друзья, интересно?       – В смысле? Ты чего несешь?       – Заводишь мужика какого-то. С детьми к тому же. А я ничего не знаю. Как это иначе понимать? Не друзья, явно.       – Ой, да иди ты. Во-первых, мы коллеги. Во-вторых, это не его дети, а дети наших общих знакомых. Родственники заглянут за ними, как смогут. Не тащить же мне шпану на кладбище было.       – Крэп. Ты себя хоть слышишь, Лу? С каких это пор у нас коллеги носят в кармане ключи от домов друг друга?       – С тех самых, как общество нормализовало друзей заводить не только за бутылкой пива. Ключи на случай форс-мажора. Как сегодня.       – Ага. Значит, рассказывать не хочешь. Ну и фиг с тобой.       – Да нечего рассказывать!       – Че вспылила-то сразу? Все, не лезу. Остынь.       – Козел.       – Коза.       Последними словами обменялись уже с ощутимой долей веселья – вдвоем никогда не получалось долго раздражение выказывать. Машина тронулась, и Лу уставилась в окно.       Предположение о том, что она спит с Жонсьером, отголоском засело в желудке. Неприятным отголоском. Срань господня, Йонас же не легкомысленная, пьяная Сарду – кидаться дуростями, даже когда максимально честно раскрыты все карты. Он же должен знать, что это не для нее: служебные романы, само сокрытие темы – в интернатовские годы немногочисленных партнеров Лу всей комнатой разбирали. Так у каждого из них было. Разве что за исключением Ирмы с Томой по понятным причинам. Детьми они помогали друг другу избегать неприятных личностей, советовались, учились понимать себя с помощью обмена опытом.       Когда Лу выросла, то окончательно поняла главную, критически важную вещь в смысле отношений – не для нее секс с теми, к кому вес имеет стойкая эмоциональная привязанность.

***

      Доган прибыл вместе с Малой. Обговаривая условия сегодняшней поездки, старшие члены социальной группы Лу, включая ее саму, долго обсуждали, звать ли с собой Тину. Йонас даже весть с рудников – про смерть Ирмы и Томы – сообщил ей в последнюю очередь. Не потому, что считал недостаточно зрелой, недостаточно стойкой, а потому что видел, как она росла. Фактически и он, и Доган, и Лу заменяли Тине родительские фигуры. Для них она, несмотря ни на что, оставалась маленькой девчушкой, которую необходимо оберегать. Иногда выбирая достаточно резкие методы, они стремились защитить от ужасов. Хотели продлить беззаботную юность Тины насколько возможно.       Как ни прискорбно, после столкновения манифестантов с церковниками, после побоища, после обретения свободы, многие псионики будто постарели на года, осунулись. Роковая ночь Переворота забрала любимых у половины города. Благостное будущее, написанное кровью, в чем-то оказалось темнее самого страшного прошлого.       Вот и Тина забывать, отмахиваться от него совершенно не хотела. День назад она буквально поставила всех перед фактом: поедет тоже. Если взять ее никто не удосужится, будет приходить к могиле сама. В другие даты, с неизменной решимостью.       Когда Малая вышла из такси, в руках держа букет белых лилий, Лу поймала себя на том, что взгляд Тины ей больше не кажется знакомым. Девчушка обернулась даже не девушкой – то была самая что ни ни на есть женщина. За красными от давно высохших слез веками, за непривычно строгим макияжем пряталось осознание неизбежного: ничего вернуть уже нельзя, детство оборвалось, впереди суровая действительность и попытки ее принять.       Доган тоже купил цветы. Поскромнее, но те, что нравились Ирме не меньше лилий – ромашки. Так и усыпало надгробие: словно черный кусок мрамора, лишенный каких бы то ни было деталей, личных особенностей, на самом деле был их давней подругой.

«Ирма Бэр

Дата рождения: четырнадцатое июня две тысячи двести семидесятого года

Дата смерти: второе сентября две тысячи двести девяносто шестого года»

      И больше ничего. Лишь сухие факты, лишь строгое обозначение: была такая, жила себе да умерла, когда пришел ее черед. Двадцать шесть лет в трех скромных, сухих строчках. Ни слова о том, как тихо она обычно смеялась, как любила грызть карандаш, пока писала конспекты, как провально стояла на стреме во время компанейских проделок.       Надгробие заказывал Йонас: у его семьи не хватило бы ни финансов, ни моральных сил заниматься подобным. Мрамор не заключал в себе ни портрета, ни эпитафия далеко не потому, что брат пожалел для сестры денег, скорее напротив, – так он постарался уважить ее даже после смерти. Ирма наверняка назвала бы все лишние детали «сопливыми сантиментами» и «бездушной мишурой». В общем, Йонас счел, что, дабы не огрести от нее по первое число, если загробный мир все же существует, лучше ограничиться минималистичным дизайном. В конце концов, близкие и без подсказок найдут что вспомнить, приходя сюда.       Родители Томы сообщили, что займутся могилой сына в его родной деревне. На кладбище в Нью-Пари Ирма «лежала» одна. По сути, под грудой цветов не было и пустого гроба. Тела умерших на каждом из рудников скидывались в братские могилы.       Никто доподлинно не знал, при каких обстоятельствах скончались эти двое. Не знал, схоронили ли их в одной яме или раскидали по разным. Случилось все быстро, скоропостижно: менее чем через месяц со дня начала ссылки. Труд, ходили слухи, в местах отбывания наказания был нечеловечески тяжелый. Заключенные или резали друг другу глотки ночами за кусок картошки, или падали замертво, не выдерживая побоев надзирателей.       Ирма с Томой стратегами-то были не особо хорошими, а уж бойцами – подавно. Система, которую они бездумно пытались прогнуть под себя, в итоге сожрала нерадивых революционеров не поперхнувшись.       Ветер выл по всему кладбищу: то ли оплакивая, то ли насмехаясь. Молчали долго. Смотрели на каменный прямоугольник, как в трансе. Заговорить означало признать, что все происходящее – не кошмарный сон, от которого можно с легкостью проснуться.       Малая решилась первая. И остальных прорвало следом.       Сначала Тина поблагодарила Ирму за то, что когда-то она научила ее управляться с непослушными волосами. Потом Доган в шутку обозвал скупердяйкой, припоминая, что так и не вернула ему долг за купленный сто лет назад в столовой интерната хот-дог. Йонас бросил: «Тебя предки все равно больше любят, заразина». В глазах его стояли слезы – он не позволил им хлынуть на волю.       А Лу… Лу думала, что надо сказать слишком много всего разом, поэтому ни сказала ничего. Обида, непонимание, тоска – все скрутилось в тугой болезненный узел. Она выпускала изо рта клубы морозного пара и наблюдала, как те улетают ввысь. Хотелось душой оторваться от тела точно так же. Улететь туда, где храбрость доставать из себя проще простого.       От кладбища каждый из них поехал по родителям. Даже Тина. Призрак Ирмы Бэр навис над компанией друзей гнетом. Чтобы отпустить его, вероятно, понадобятся десятилетия. И еще не один похожий визит.       Кое-что четверо осознали уже сегодня: сколько ни высказывайся в пустоту, сколько ни воображай вместо безликого камня дорогого сердцу человека, живое тепло, созерцание улыбки, объятия, это плацебо никогда не заменит. Отодвинув все неурядицы, они стремились почувствовать, что время для признаний, для близости, для любви еще есть. Пусть не с Ирмой, но с теми, кто пока остался на этом свете.

***

      Просто так теперь маму было не выловить: открыв свой магазин, она превратилась в очень занятую, деловую леди. Встречу запланировали сильно заранее – Лу подозревала, что ее накроет после кладбища, а у Энн как раз по субботам имелось в арсенале чуть больше свободного времени, чем обычно. Девчонки, которых она наняла в помощь, занимались принятием поставок, пока сама хозяйка уходила пораньше.       «Субботний отгул», как Энн его называла, знаменовал собой единственный неполный выходной за семь рабочих дней. На старте отдавать бизнесу все ресурсы и все время до последней крошки не было чем-то сверхъестественным. Тем более, дела уже шли неплохо. И все равно Лу печалилась, наблюдая за тем, как сильно мама упахивается.       Малиновые пирожные удачно подняли Энн настроение. Лу тоже пришлось схомячить несколько, чтобы не вызывать подозрений. Согревая руки о кружку с чаем, она чувствовала себя практически как в далеком детстве: уютно, хорошо. Главное – дома.       После чаепития и болтовни обо всем без разбора перебрались из кухни в гостиную. Разместились на диване плечом к плечу. Мама не отказала в помощи. Разговор приобрел вполне конкретное направление:       – Чего ты хочешь?       – Свитер. Большой, черный свитер.       – Будет сложно без опыта. Лучше для начала выбери изделие поменьше: шарфик или шапку. Перчатки…       – Шарфы – во идея! Всю Инквизицию в них заверну.       Мама разразилась улыбками от такой прыти и самоуверенности. Лу видела: ей греет душу, что у дочери столько близких, столько поводов вспомнить былое.       Пока заново учились набирать петли, Лу все-таки продавила свою позицию. Свитер в первую очередь. Энн упертости не удивилась. Она всегда ласково подмечала, что у нее растет не ребенок, а стадо осликов.       Когда Лу объяснила, какого размера должен быть будущий подарок, мама решила, что он для Кея. Но почти сразу ее лицо переменилось: из спокойного стало задумчивым. Энн размышляла вслух:       – Нет. Кей ростом удался. Плечи широкие. Это на полторы-две единицы больше примерно… Значит, Жонсьер. Как его, Марк?       – Охренеть, – Лу аж замерла на секунду. – Как ты вообще вытащила из чертогов разума его имя? И как можно после одной-единственной встречи с человеком так уверено судить, подходят мерки или нет?       – Опыт, моя хорошая. А еще я запоминаю все, что ты мне рассказываешь.       Улыбка Энн Рид, повисшая на конце фразы, выглядела чуть грустной. Лу похолодела изнутри: видимо, встречи казались маме совсем редкими. Одинокой, тоскующей Энн ничего не оставалось, кроме как из раза в раз прокручивать в голове каждый их диалог, восполняя тем самым дефицит близости. Все дочернее в Лу кричало о том, что она обязана это изменить.       К тому же мама была не меньшим профессионалом в своей профессии, чем Бернадетт.       Хотелось бы ей похвастать тем же. К сожалению, мозги и руки все подчистую забыли. Вместо полезной информации о деле внутри черепной коробки свистел ветер. Последний раз Лу спицы в руках держала лет в семь…       Усидчивости не хватило, чтобы перенять у мамы ремесло. Энн искренне пыталась привить дочери любовь к вязанию, но сдалась после того, как она чуть не выколола отцу глаз в приступе игры и безрассудства.       Вскоре Лу переключилась на карандаши и краски, так что Энн не слишком грустила. Куда приятнее, по ее словам, было получать на день рождения экстравагантные портреты, чем необходимость мчать к врачу.       – Я уже долго думаю, что хорошо бы к папе съездить, – неуверенно призналась Лу; воспоминания о детстве стали последней каплей. – На могилу. Но мне… Не хочу туда возвращаться. Больше никогда. Достаточно ли того, что я его помню?       Деревня Ле Лож исковеркала жизни двух невероятно похожих женщин до неузнаваемости. Некогда родная, теплая и в самые пасмурные дни, сейчас она пугала одним только образом. Страх загорелся в них одномоментно – на лицах, в скованных движениях, в подрагивающих руках.       – Это самое главное.       Гарпун ненависти к себе, засевший под ребрами черт знает когда, рассыпался пылью от этих трех простецких слов.       Щеки у мамы намокли сразу же. Лу поняла: услышать правду нужно было им обоим.       На откровениях и вязании вечер не закончился. Специально по случаю Энн приготовила тыквенный суп, любимый Лу почти с пеленок. Мать и дочь ели его, роняя горькие, тоскливые слезы. Раньше тыкву всегда брался чистить Альфред Рид – в Ле Лож даже в сезон невозможно было отыскать мягкие, свежие плоды. С толстенной, упрямой кожурой могли справиться разве что натруженные мужские руки, не страшащиеся новых мозолей.       Теперь нехватка хороших овощей не была проблемой. А вот боль от потери любимого человека – еще как. Горячий аромат и терпкий вкус сделали слезы легче. Выплакаться спустя столько лет оказалось тяжело только наполовину: то, что должно было случиться годы назад, хлынуло сегодня через края. Наконец-то.       Расстались Энн и Лу, обменявшись облегченными улыбками. Не беззаботно-счастливыми – понимающими.

***

      На другой день ветер разбушевался совсем. Колючий, яростный – он кусал лицо и пробирался под несколько слоев одежды. Лу еще раз навестила вместе с Йонасом добровольческий пункт. Теперь дети сами изъявили желание проводить занятие, скрываясь от непогоды в теплом помещении.       В отличие от прошлой недели, работали над одним общим, огромным проектом. Лу склеила между собой несколько ватманов, закупилась тонной цветной бумаги – ребята собрали яркую аппликацию.       Потом ее, как и Йонаса с Джоном, попытались накормить местным обедом. Судя по виду друга, тому кусок в горло не лез. Оставив Собаку одного в столовой, они вдвоем вызвались помочь с починкой сифона на третьем этаже. Йонас чуть ли не агрессивно попросил дать ему какую-нибудь работу. Лу же не только и сколько отвязалась от нежеланной порции еды, сколько хотела убедиться, что хилер не сиганет в приступе отчаяния из окна.       Телекинезом она отвинтила присохшую гофрированную трубу. Из слива моментально хлынула отвратительная вонь. Быстро стало ясно, в чем причина беды: огромный комок волос и какая-то вязкая черная бурда, облепившая стенки сифона, не давали воде спускаться.       Йонас прочистил засор и закрепил конструкцию на ее законном месте. Лу отошла в другой конец туалета – включить до этого специально перекрытое водоснабжение.       – Че ты таскаешься за мной? Я не развалюсь.       Лу обернулась на Йонаса, когда его хлесткие слова опалили ее спину недовольством. Увидела, что он вытирал руки бумажными полотенцами. Сама предпочла не заморачиваться: просто пошаркала ладонями по джинсовой ткани штанов.       – А у меня что, судебный запрет на приближение?       – Не надо юлить, ладно? Вижу, у тебя на лице написано: «Душевнобольной, одного не оставлять». Как сговорились, а… Меня Шаза в прошлую среду навещал. Прямо домой заявился. С тем же выражением в глазах. Ровно. Только нормально со мной все. Не развалюсь.       – Со мной тоже «все нормально» после вчерашнего было. Да так, что я аж часа два у матери на руках проревела.       – И что мне теперь, кубометры слез из себя выжимать?       – Если надо – выжимай. Чего я там не видела? Только не отворачивайся, когда хреново. Оба свихнемся иначе. Давай, иди.       – Лу…       – Иди сюда.       Она призывно развела руки в стороны, он с затруднением, медленно шагнул ближе. Решение далось Йонасу тяжело: хилер почти с мясом вырвал себя из кокона «я справлюсь сам»; в зрачках, полных усталой благодарности, надломился хитин отчуждения. Так и заглушали общую боль – долго обнимаясь в пропитанном хлоркой туалете детского дома.       Через время выбрались за территорию – Йонас и Джон присосались к сигаретам. Лу за компанию с ними болталась.       Сквозь стальные прутья ограждения хорошо виднелась ребячья суета: во второй половине дня ветряные вихри стихли, немного выглянуло из-за плотного полотна туч тусклое солнце. Надзиратели вывели детей на свежий воздух. Мальчишки играли в футбол. Девочки предпочитали, судя по всему, прятки. Малыши копались в песочницах.       Лу смотрела в основном на дочку Жонсьера. Рядом с ней крутился парнишка с синдромом Туретта. Тот, что неделю назад незаслуженно получил по макушке. Его настойчивость в общении выглядела забавно – Ивонна сидела в наушниках, игнорируя все окружающие раздражители.       Йонас вдруг по-доброму усмехнулся, наблюдая за залипшей Лу. В его фразе очевидно крылся реверанс к вчерашнему рандеву до дома Марка:       – Что, подруга? Вокруг поразительно много мелочи в последнее время?       – Сама в шоке, – округляя глаза, она ужаснулась; разумеется, в шутливой манере.       – Не думала сменить специальность? – подхватил Джон Большая Собака. – Дети с тобой как шелковые.       – Ага, чтобы пять лет жопу в педагогическом просиживать, а потом не найти, куда устроиться? Спасибо, не надо. У меня уже есть работа.       – Конечно. Лучше же под пули лезть… – Йонас не упустил возможности ущипнуть подругу за выбор профессиональной занятости.       – Пули – не лучше. Стабильность – да, – Лу отстояла право на собственное мнение с уверенностью. Затем, отвечая уже Собаке, пояснила: – Плавали, знаем. Точнее, мать моя знает. Лет десять в школе отпахала. А ее ни за что поперли. Потому что какой-то хрыч – из родителей – наплел, что она руку на его сына подняла.       – Жесть…       – Та еще. Мужик просто взбеленился на то, что она не легла под него, предпочитая этику сомнительным романам. Теперь вот вяжет, магазин свой открыла. Все ее пед ступени и любовь к малышне никому не всрались.       Джон некоторое время глядел на Лу сочувствующе. По всей видимости, по первой хотел выпалить нечто классическое в таких разговорах, подбадривающее. Однако в последнюю секунду передумал.       – Ты хотя бы запишись к нам, – предложил Собака. – Раз все равно наведываешься сюда. Плюшки от организации будешь получать.       – Смысл? Платить же не станут. Просто помочь я и так могу.       – Ну… деньгами в нас никто не пуляет. Но начальство часто раздает сертификаты, устраивает праздничные обеды и прочие ивенты. Познакомиться там можно много с кем.       – Я подумаю.       – И это, Лу. Дашь адрес магазина своей мамы? На прошлой неделе ты приходила – я помню – в шикарной кофте. Сразу понял, что ручная работа. Просто спрашивать неловким казалось. Малый бизнес я всегда рад поддержать. Присмотрю невесте своей что-нибудь.       Она улыбнулась. Как не проникнуться к ста двадцати килограммам чистой мощи? Все-таки Джон Большая Собака в душе был маленьким милым шпицем.

***

      После перекура парни навострились в кабинет заведующей – им требовалось расписаться в ведомости посещения и обговорить несколько организационных моментов по поводу следующих визитов.       Лу пока плюхнулась на одну из лавок рядом с футбольным полем – чтобы понаблюдать за матчем с более удобного ракурса.       Мяч летал из стороны в сторону, как подожженный. Шпана визжала, пытаясь перекричать соперников или обвинить в жульничестве. Лу увлеклась зрелищем и даже ощутила под ложечкой задорный порыв присоединиться. Правда, сразу притормозила сама себя – не солидно как-то в двадцать с хвостиком ввязываться с состязание мелюзги. Кроме того, у одной из команд, примкни она к ним, образуется нехилое преимущество. В общем, идея так себе.       В какой-то момент на середине поля случилась авария: трое игроков, стремящихся перехватить пас, разгорячились настолько, что врезались друг друга со всей дури, не успев вовремя давануть по тормозам.       – Питер, аккуратнее! Все зубы себе выбьешь!       Когда каша-мала из детей разбрелась в разные стороны, один из пострадавших вскинул руку высоко над головой – с гордо поднятым знаком «V». Вместе с жестом его рука резко, неестественно содрогнусь в короткой конвульсии. Отследив за тем, кому был адресован столь жизнерадостный ответ, Лу снова заметила Ивонну.       Это ее крик недавно разрезал пространство всего двора детдома. Она сидела почти напротив Лу. Но следила, казалось, не за всей игрой, а лишь за своим товарищем. Видимо, они были близки – десять минут назад создалось ложное впечатление.       Вот и лишнее подтверждение тому, что старший ребенок к младшему всегда своеобразно любовь проявляет – всемирный закон какой-то.       Хотя догадаться, что Ивонна ощутимо старше Питера, не зная этого наверняка, крайне затруднительно. Девочка вся была крохотная – и дело даже не в том, что их с Лу разделяло целое футбольное поле.       А ведь ей уже почти тринадцать лет. Не бывают дети настолько маленькими в тринадцать лет. Судя по конфигурации тела, даешь сильно меньше. Помнится, при первой встрече Лу как раз промазала.       Впрочем, Ивонна едва ли попадала под категорию «среднестатистический ребенок». Чрезмерная компактность компенсировалась в ней взрослой осознанностью взгляда. Сегодня он был больше обеспокоенный, чем сердитый.       Что ж, – решила Лу, – время для попытки установить контакт номер два.       Принялась обходить поле и по пути чуть не получила мячом в щиколотку. Мальчишки отправили снаряд в ее сторону не нарочно – он всего лишь вылетел за пределы площадки как раз в месте, мимо которого пробиралась Лу.       Дочь Жонсьера внимательно наблюдала за плясками, которые пришлось устроить, чтобы увернуться. То ли ее повеселило произошедшие, то ли настроение у Ивонны попросту было значительно более благосклонным, чем в прошлый раз. Во всяком случае, приземлившись на скамью рядом с коляской, Лу услышала не упрек, а что-то вроде приветствия. Девочка стащила наушники с головы и заговорила первая:       – Опять Вы.       – Опять я.       – Чего надо?       – Ничего. За игрой смотрю.       – Смотрите, чтобы эта самая игра Вас не покалечила в итоге.       – Зато ты с самого начала выбрала стратегически верную позицию для наблюдения.       – Это мой конек. Я вообще наблюдать люблю.       – Почему тогда не пришла понаблюдать занятие?       – Вы вроде знаменитости у нас теперь. Всю неделю о Вас только и велись разговоры. Вообще все ринулись участвовать. Это хорошо, конечно. Но очень шумно. А мне нельзя долго быть там, где много шума.       Лу хотела разузнать причину, однако внимание их обоих моментально приковали к себе футболисты. Их крики превратились в один протяжный радостный вопль: был забит очередной гол. Его причиной стал Питер.       – Ивонна! Ты видела, Ивонна?! – раскатисто раздалось с поля.       – Еще бы! Ты крут!       – Твой друг? – кивнула Лу на звезду шоу.       – Он решил, что мы друзья.       – Сама как считаешь?       Ивонна повела плечами.       – Я за ним присматриваю. Маленький еще. И шило в одном месте.       – Знакомая картина, – несколько смешков прервали фразу. – Тоже в интернате росла с одной девчушкой под боком. Года идут, а я до сих пор так о ней думаю.       Судя по всему, крайне интерес в собеседнице вызвало слово «интернат». Лу молча завернула рукав и показала клеймо на запястье. Девочка сделалась озадаченной.       – Плохо там было? – тихо спросила она.       – Ужасно. Но и тебе ведь несладко. Так что я не жалуюсь.       – Да ну, – Ивонна отмахнулась. – Все неплохо у меня. Тогда злая, как собака была, потому что управляющей насолила. Гулять до смерти люблю, несмотря на то что осенью температура падает. Без спроса часто выбираюсь. С приходом холодов воспитатели боятся, как бы мы не заболели, и время прогулок сильно сокращают. Я же не дура: свитер, подштанники, пальто всегда надеваю. Пуговицы у него, правда, большие, дурацкие. Все никак не приноровлюсь застегивать. Но это мелочь…       Лу не перебивала. Сначала ее удивила неожиданная разговорчивость. Затем насторожили заметные перемены в лице. Ивонна вдруг замолчала и уставилась перед собой невидящим взором. Когда она продолжила говорить, создалось впечатление, что паузы не было вовсе. По крайней мере, для нее.       – Так вот. Я чего спрашиваю – интересно просто, как похожие на это места устроены. У нас-то здесь нет псиоников. Ни одного. Нестабильные только…       Голова ее неожиданно дернулась с такой силой, что затылок громко впечатался в изголовье коляски. Тут же это произошло еще раз. И еще. Руки железной хваткой вцепились в подлокотники. Тело Ивонны забилось так часто, как если бы она сидела на электрическом стуле. Хрипы и пенящиеся слюни вырывались изо рта.       Лу подорвалась. Хотела позвать кого-нибудь на помощь, но решила, что первым делом надо удержать ребенка. Ей наперерез выскочил Йонас.       – Отойди! – рявкнул он, и от громкости его голоса Лу в прямом смысле отшатнулась.       Ничего не успев предпринять, она вынуждена была играть роль наблюдателя.       За считаные мгновения Йонас застегнул ремни, приделанные к коляске в нескольких местах – Лу, к своему стыду, в пылу паники их даже не заметила. Потом надавил на рычаг тормоза. Обошел – скорее, облетел – девочку. Стащил с ее шеи наушники и цепочку. Избавил от пальтишка. Откинул все в сторону. Опустил изголовье. Рукой придержал затылок, предварительно наклонив голову Ивонны набок. А в конце стал пятиться назад и потянул на себя кресло – вышло так, что он одними руками почти на весу держал всю конструкцию и ребенка, все еще безжалостно содрогающегося в припадке. Положение напоминало лежачее.       Каждое движение было выверенным. Без малейшей заминки, без лишних эмоций. Алгоритм Йонас отработал, как запрограммированная машина.       – Противосудорожное, быстрее!       Очередной его крик привел Лу в чувство. Лишь теперь она осознала, какой громадный хаос царил вокруг: столпились дети. Питер бросил игру и примчался к подруге чуть ли не первее врача. Со стороны крыльца детского дома в их сторону неслись работники заведения и Джон Большая Собака.       – Меняемся, – приказал Йонас Джону, когда делегация взрослых пробралась сквозь прорву ребят.       – Понял, – ровным голосом отчитался Собака.       И поразительно бесстрашно занял его позицию. Вообще, поразительным, максимально нереальным для Лу было все: ступор, шок, отчаяние захватили ее естество целиком. Словно сквозь воду она следила за тем, как Йонас распахнул принесенную управляющей аптечную сумку. Как пошурудил руками среди груды лекарств внутри и достал оттуда небольшой стеклянный бутылек. Как зашуршал упаковкой одноразового шприца, разрывая ее. Как вытянул лекарство из ампулы. Как постучал ногтями по стальному наконечнику.       Еще один короткий миг, и вот руку девочки уже держала под нужным углом управляющая – Йонас протер спиртовой салфеткой участок для прокола. Приставил шприц к локтевому сгибу.       Лу зажмурилась, не в силах наблюдать, как игла входит под кожу. Ужас. Кошмар. Ад на Земле. Зачем? Ради чего на долю невинного ребенка столько испытаний?       Темнота перед глазами завертелась. Холод галопом бежал по спине. Случай заставил Лу тысячу раз мысленно извиниться перед Марком Жонсьером – положение его дочери действительно было хуже некуда. Все беспокойство отныне не выглядело таким уж надуманным.       Вновь обратить внимание на реальность вынудил мальчишеский голос:       – Ты помнишь, как меня зовут?       – Питер… – слабо, глухо ответили ему.       – А я кто?       – Месье Бэр.       – Какой сейчас год? – спросил Джон.       – Двести… девяносто шестой.       – Отлично, милая. Отлично. Умничка.       Ивонна пришла в сознание. Глаза ее застилала мутная пелена. Губы двигались еле-еле. Подбородок измазался пеной вперемешку с кровью.       – Я опять улетела, что ли?       – Ничего, – Йонас неспешно, ласково водил ладонью по спутанным каштановым волосам. – Все уже позади. Зубки на месте?       – Ага, – она сильно поморщилась. – Только во рту все искусала. Больно… Еще и голова ноет.       – Пойдем отдыхать. Поспишь.       Хилер помог девочке сплюнуть розовое месиво, раздобыв в аптечке пакет на зиплоке. После неторопливо поднял ее на руки. Джон наконец отпустил коляску. Струна напряжения, повисшая в воздухе, расправилась. Мальчик Питер бережно взял Ивонну за кончики пальцев и побрел рядом. Она вздохнула. Устало, но Лу показалось, что с облегчением в том числе. Пробубнила себе под нос:       – Единый меня хранит.       Онемевшие, безвольные ноги все же задвигались. Отмерев, Лу решила: надо сделать хоть что-нибудь. Внимание привлекли валяющиеся на земле вещи Ивонны. Никто из работников не спешил их подбирать, поскольку все в эту минуту занимались тем, что уводили взволнованных детей прочь.       Лу подняла и слегка отряхнула от пыли пальто, наушники, украшение. Оказалось, на цепочке висела подвеска в виде сердца: объемная такая, потертая от времени; усыпанная серебряными узорами, напоминающими прожилки.       Догнав Йонаса, Лу услышала от него медицинский, но при этом – судя по интонации – личный, озабоченный вопрос:       – Не забываешь пить лекарства?       – Каждое утро мне их под нос суют. И каждый вечер. Забудешь тут…       – Ты просто герой, – подбодрила ребенка Лу.       Питер принялся забирать у нее имущество своей подруги.       Ивонна слабо улыбнулась.       – Я же говорила, не так уж худо мне живется. Все плохое когда-нибудь кончается.       – С потрясающим оптимизмом относишься к трудностям.       – Я покажу… почему. Подожди, Пит. Вы откройте кулон.       Преданный парнишка вернул подвеску в руки Лу не возражая. Внутри нее, скрываясь за непрозрачной створкой, лежала фотография. Размером не больше, чем на документах. Вот только содержание снимка было отнюдь не формальное. Кадр запечатлел саму Ивонну еще малышкой, на вид в возрасте всего года – может, полутора. Кажется, она только-только разлепила глаза, потому как сидела вся помятая, но улыбчивая в детской кроватке. И с непередаваемым удовольствием вгрызалась в пластмассовый кругляш от сборной игрушечной пирамиды.       – Там, на другой стороне.       Чувство одолело весьма странное, едва пальцы сомкнулись на изображении: трогать чужой отголосок прошлого напоминало прикосновение к реликвии. Сокровенной, таинственной. Наверное, в каком-то смысле небольшой прямоугольник действительно походил на сокровище.       Так вот, на изнанке фотографии Лу увидела торопливый, неровный почерк. Несколько предложений. Что до фактического наполнения надписи… Уместно сказать – и без того медленное сердце почти остановилось, когда она прочла про себя:

«Знаю, часто тебе будет казаться, будто мир жесток. Но это не так. Добрых душ на свете больше, чем злых. Они сберегут тебя, моя маленькая. Будь сильной и верь в людей, как я верю в тебя,

Мама».

***

      Путь лежал неблизкий. До границы Периметра в сторону последнего сигнала от пропавшего Генри добирались целые сутки. Задница у Лу затекла знатно. Выпрыгнув из машины, она даже мимоходом подумала, что находит вампирский способ передвижения при помощи турбоскорости сильно более приятным, чем необходимость трястись в таратайке много часов подряд.       Увы, чтобы не утруждаться гипнозом целого города, Лу и Жонсьеру пришлось строить из себя невампиров. Прикинуться, что цель визита состоит вовсе не в загадочной поисковой операции, а в рядовой проверке здешних отрядов Корпуса Содействия вышестоящими церковниками: старший инквизитор из главного филиала и охранница Приора – не хухры-мухры алиби так-то.       Днем чинно вели инспекцию, выслушивая доклады местечковых начальников и обхаживая казармы. Ближе к вечеру попросили сопроводить к пропускному пункту Купола. Якобы проверить оборудование для санобработки.       Тогда и началось самое интересное.       Старшая дочь Ганиманов ожидала их на границе, развлекаясь издевательством над солдатами. Чтобы не вызвать подозрений, Кармен достаточно было внушить бедолагам, что она вернулась из чащобы вместе с несуществующим отрядом ученых, закончивших очередную исследовательскую экспедицию. Такой подход жестокой вампирше казался детскими лепетом.       Когда Лу и Марк предстали перед ней, Кармен надменно хихикала, наблюдая, как закаленные службой мужики, в основном уже преклонного возраста, ползали на четвереньках, тявкали и нюхали друг друга ниже пояса.       – Прекрати, – рявкнул Жонсьер возмущенный неуместной дикостью.       Кармен оглянулась. Ее пружинистые шоколадные волосы, собранные в высокий хвост, всколыхнулись. Алые глаза угрожающе загорелись глубже. В противовес этому на темных щеках залегли ямочки. Улыбалась Кармен, почти как ее мать – сладко и тягуче, но до ужаса гадко.       – Вечно нудишь, Маркуша. Я так давно не видела невампиров. Почему мне нельзя раз в сто лет развлечься?       – Они не звери и не игрушки, – твердо отрезала Лу.       – Разве?       – Кармен, – настоял Марк.       – Ладно-ладно. Ты и мадемуазель...       – Рид.       – Стояте друг друга. Святоши.       Последнее она выплюнула с недовольством рассерженного подростка. Затем хлопнула в ладоши. Взялась за рукоять меча в набедренных ножнах и моментально переменилась: все эмоции слились в сосредоточенность, радужка перестала светиться вампиризмом, открывая миру карий, с примесью желтого, цвет.       – Вперед. Искать нашего торгаша.       – А солдаты?       Проходя мимо Лу походкой заправского военного, Кармен на своих жертв даже не взглянула.       – Через две минуты придут в себя. Но я бы так оставила. Они же вроде как охраняют целое человечество от смерти. Псинами им лучше, честное слово. Каноничнее.       Перекинулись с Жонсьером кислыми взглядами. Необходимость сотрудничать с подобной персоной удручала до оскомы. Сейчас Лу чувствовала полную солидарность с давней позицией Марка: его нежелание связываться со структурами вампиров многие столетия было продиктовано тем, что почти все кровососы за годы всемогущего существования напрочь забыли, что есть на свете такая вещь, как человечность. Что они сами до сих пор люди, а не боги.

***

      Генри Леон приехал в городок на северной окраине Периметра, чтобы оценить работу местного отделения банка крови. Вся их сеть в Ливерсире находилась под монополией Совета Вампиров. Банки имелись в каждом крупном населенном пункте. Однако, поскольку покупать кровь, не высасывая ее собственноручно из случайных прохожих – удовольствие не из дешевых, вампиры из низших иерархических ступеней такой роскоши себе позволить не могли. На хранилища часто совершались налеты с целью грабежа. Генри собирался проверить надежность охранной системы, сверить документацию о проведенных сделках с реальной выручкой и предоставить организации план продаж на грядущий квартал.       Он всегда с ревизией наведывался в банки в межсезонье: дважды в год. И этот город был лишь одним из многих в его списке. Почему-то спокойно пуститься в дорогу дальше у него не вышло. Лиз Ганиман не имела представления даже о том, получилось ли у Леона воплотить задуманное: он успел отчитаться только о прибытии. Дальше – нежданно-негаданно исчез со всех радаров.       Устойчивых версий произошедшего за время подготовки к выезду сформировалось несколько. Например, похищение. Леоны кучу времени занимались исключительно обслуживанием банковской системы. На должность их род поставил целый век назад сам Сюзерен Василиск – глава вампирской половины государства. Они знали все о том, как работает снабжение, на каких условиях держится договоренность с невампирским правительствам о поставках и сколько на самом деле зелени крутится во всем механизме торговли кровью. Огромные, наверняка баснословные суммы. Не мала вероятность, что прямо сейчас старичок Генри выдавал все эти тайны под пытками.       Или кормил мух, трупом валяясь в смердящей канаве. Он также мог попасть под горячую руку вампиришек-мародеров, если вдруг прибыл аккурат перед очередной облавой и своим присутствием спутал преступникам все карты.       Или привлек нежелательное внимание случайных нищих кровососов: солидный, дорого одетый вампир из столицы в сопровождении личной свиты телохранителей – лакомый кусочек для нападения и опустошения чужих карманов. С невампирами спецотряд Генри наверняка справился бы на ура. Но вот если атакующие были хоть в чем-то им равны да еще и имели численное превосходство…       В общем, в чем же действительно заключалось дело выяснить лишь предстояло – проследив, к чему в итоге приведет единственная имеющаяся ниточка.       Жучки в ножах Леона последний раз посылали сигнал из какого-то сомнительного паба на окраине города. Вероятно, Генри захотелось выпить с дороги, а ничего получше в моменте попросту не подвернулось.       Лу оглядела полупустой зал, одиноко пьющих посетителей, громоздкую рыбью тушу, прибитую к одной из стен, и решительно направилась к барной стойке. Жонсьер шепнул ей, что это отличный повод попрактиковать гипноз.       Поочередно все, кто был вокруг, ровным тоном доложили, что знали о местонахождении Генри Леона. Или думали, что знали – если с их разумами до этого уже успел кто-то поиграть, убедив в конкретной версии событий, то верить таким россказням все равно что плевать в потолок. Пьяницы заверили, что никогда в жизни не встречали человека с фотографии. А вот работники бара кивали: мол, да-да, заходил пару недель назад. Опрокинул три рюмки вискаря и был таков.       Выбравшись из затхлого помещения на улицу, Лу констатировала:       – Блин, ну и антураж. Чувствую себя Сэмом Винчестером. Не хватает липовых корочек ФБР.       – Я Дин, получается? – усмехнулся Марк. – По-моему, все равно наоборот.       – Не. Нихера. Сэм мне больше по душе.       – Как знаешь. Речь твоя сама за себя отвечает. Буквально устами старшего брата глаголишь.       – Вампирам слова не давали. Я сейчас мачете принесу.       – Сказала вампирша.       Кармен на коммуникацию с людишками распыляться не хотела: она заявила, что лучше обыщет окрестности вместо того, чтобы заниматься бесполезной ерундой. Обнаружив ее около мусорных баков, Жонсьер и Лу замолкли. Огляделись. В подворотне за баром не было видно ни одной камеры видеонаблюдения или подозрительных, на первый взгляд, следов.       Марк пошел вдоль стен соседних домов. Лу смотрела под машинами.       – В допросах нет никакого смысла. А вот наблюдательность никогда не подводит.       Кармен привлекла внимание обоих, когда вывалила на асфальт мусорный мешок: из него наружу выпали пищевые отходы, пластик. И раздолбанные алюминиевые лезвия.       Лу поразилась находке.       – Я бы даже не подумала мусорку ворошить. Считай, две недели прошло. С тех пор должны были вывезти партию давно…       – Должны, но не обязаны. Вонь стоит жуткая. Плюс все три бака забиты доверху. Счастье, если сюда раз в месяц мусоровозка заглядывает.       – Ну, – согласился вернувшийся Жонсьер. – для нас это точно счастье. Теперь мы знаем, что напали на него где-то недалеко. Вряд ли увезли из города, если все произошло прямо здесь. Нельзя исключать вероятность совсем, но для начала – неплохо.       – Да, – Лу нахмурилась; голову посетила новая догадка. – Если он не избавился от слежки сам.       – Тогда какой мотив? – парировал Марк. – Сто десять лет безупречной службы и репутации, и вдруг – в бега?       – Может, маразм настал, – она в очередной раз раздраженно осмотрела закуток, малой долей души надеясь, что вскоре Генри просто выскочит из-за угла, а головоломка сама собой решится в одночасье. – Или мы не все знаем о «примерной единице общества».       – Замечательно. Чудесно. Я рада, что вы шевелите мозгами. Хорошо бы и ногами двигать. Как бы там ни было, время не на нашей стороне. Надо достать записи с городских камер.       Остаток ночи провели, внушая всевозможным охранникам и старожилам полное, всепоглощающее доверие. Лу гипнотизировала невампиров, Жонсьер показывал псионикам жетон и пугал жестокими санкциями. А Кармен – что нехило сыграло на репутацию тройки в целом – отыскала где-то длинный черный плащ, скрывающий под собой холодное оружие. Конечно, лично ей на то, как она выглядит со стороны, было глубоко плевать, однако Марк сумел убедить разведчицу в том, почему не вызывать лишних вопросов важно. Главным аргументом выступили красные глаза и оскаленные клыки.       Таким образом, их везде пускали и все, что нужно, включали. Отсмотр материалов занял чуть более часа в сумме. Ближайшее к бару видиорегестрирование велось от перекрестка, соединяющего несколько кварталов, с другой стороны – с крыши шиномонтажи. И на юге – от продуктового магазина. Последняя локация открывала вид на убитую дорогу, прерывающуюся желто-оранжевой лесополосой.       В ту дату, когда в город приехал Генри, примерно к полуночи по тропинке в лес проковыляло несколько весьма пьяных на вид людей. Почти все они шатались. Идущий с краю даже тащил на спине одного из дружков. То есть, так казалось со стороны.       Знающий же наблюдатель легко бы отличил бессознательного аристократа в дорогущем пальто от остальной своры, облаченной в ветровки и потертые куртки. Иными словами, Леон ждал спасения где-то глубоко в лесу или на территории за ним. Если еще было кого спасать, разумеется.

***

      Темень в незнакомой чаще поглотила отряд стремительно: они углубились в нее на сверхскорости, не желая тянуть. Свидетели за каждой сосной вряд ли прятались. Враги – вполне вероятно. Лу напрягла все органы чувств: следила за стуком сердец удалившихся от нее товарищей, за шелестом жухлой листвы над головой, за всей местностью в зоне видимости острого зрения.       Для увеличения эффективности поисков приняли решение разделиться. Она бежала вперед без никого, и это знатно взволновало. Обычно спину Лу буквально или метафорически прикрывали друзья. Да даже недруги по-своему надежный фронт: знаешь, как правило, чего от них ожидать. Лесные поляны и тропы же пугали непредсказуемой неизвестностью.       Где ты, Генри?       Вопрос звучал у Лу в ушах вместе со сбитым пульсом. Тек ознобом по затылку. Заставлял ноги нестись на всех порах. На удивление, когда ответ на него отгремел пеликаньем в телефоне, спокойнее не стало.       Марк написал, что обнаружил группу клыкастых на западе лесного массива. Скооперировавшись, Лу и Кармен вскоре встретили Жонсьера.       С учетом чуткого вампирского слуха эффект неожиданного нападения организовать все равно никак не вышло бы: они пошли на лагерь чужаков штурмом. Кармен встала в авангарде, вооружившись своим клинком. Марк швырял в вампирят подручными снарядами. Лу внушала незамысловатые приказы. Совместные усилия расчищали дорогу почти без проблем: противников было больше, но все они выглядели именно вампирятами. Неопытными новообращенными.       Место их гнездования находилось в подвале старых катакомб. Люк присыпало гнилыми листьями и травой. Телекинезом откинули его в сторону и спустились вниз.       Судя по гулкому эху и витиеватым коридорам, сооружение имело огромные габариты. Лу еще сильнее покрылась мурашками: с каждым новым шагом все отчетливее в памяти загорался рассказ Фарука про то, как ему однажды пришлось разбирать бесчисленные захоронения в похожем месте.       Чтобы не забивать мозг ужастиками больше того, что и так происходило в реальности, Лу изо всех сил пялилась на каменные отсыревшие стены. На усыпанный трещинами овальный потолок. Вдоль дороги и прямо под ногами валялись иссушенные собачьи трупы и людские останки, источающие слезоточивый запах разложения.       Редкие вампиры, что выскакивали из мрака, совсем не представляли угрозы. Некоторые и подавно – сидели забитыми мышами по углам, ни на что не реагируя. Для верности приходилось внушать им неспособность пошевелиться. Впрочем, в обоих состояниях они вели себя идентично.       Снова разошлись – чтобы быстрее обыскать территорию. Перед тем как исчезнуть за поворотом, Кармен бросила невероятно легко – мол, Леон вряд ли успел разложиться до такой степени, что его не узнать среди прочих мертвецов. Лу не ответила. Но про себя согласилась – судя по всему, у Генри действительно мало шансов быть в живых во всех этих обстоятельствах.       Она прошла через четыре одинаковых коридора и столько же одинаковых комнатушек. Повсюду творился полный бедлам: гнилые ящики, развороченные бочки, ржавые стальные миски заполоняли большую часть пространства. Отголоски времен Шторма остались здесь в виде исторической инсталляции. Закралось предположение: скорее всего, новых постояльцев «квартирный вопрос» декора и обстановки никак не колышал.       Свод убежища ни с того, ни с сего сотрясся от вопля. Истошного, гортанного. Лу рванула на звук, совсем не раздумывая и не анализируя происходящие. Для нее достаточно весомым было уже то, что кричал Марк.       Лу отыскала его в одном из крохотных закутков, несущих звание комнаты постольку-поскольку. Жонсьер стоял, склонившись в три погибели, и держался за голову так, будто она грозила улететь с его плеч в далекую бездну космоса с минуты на минуту.       – ПОШЛА ПРОЧЬ! ПРОЧЬ!       Путаница совершенно сбила Марка с толку. Душой он был не здесь: то сопел, то принимался колотить черепушку ладонями, посылая проклятья в никуда с новой силой. Мольба, злой ультиматум, надрыв – Лу так и не поняла до конца, чем обозвать увиденное. Она вообще с трудом понимала, что творилось. Почему вдруг Жонсьера сожрала с ног до головы настоящая истерика.        Лу догадалась посмотреть туда, куда падал его затуманенный, практически полностью отсутствующий взгляд.       Черт побери, ее бы вывернуло сиюминутно – если бы больше, чем за себя Лу не переживала в это мгновение за Марка. Если бы необходимость ему как-то помочь, вытянуть из дурмана испуга не держала разум в состоянии полной готовности.       В луже бордовой крови лицом вниз на полу каморки валялся разорванный в клочья ребенок. Не старше Мати с Виолой. Его то ли загрызли собаки, которых вампиры держали здесь в качестве провианта. То ли сами молодые кровососы не слишком интеллигентно добывали из юного сосуда кровь, сдирая мышцы с костей в приступе неконтролируемой жажды. Труп был свежий, и оттого все зверства, которые еще недавно живой мальчик перенес, проглядывались отчетливее некуда: меж ребер зияла дыра, над кишками кружили мошки, светлые кудрявые волосы окрасились кровью; левая нога лежала в полуметре от туловища.       Лу шагнула к Жонсьеру как никогда твердо. Прежней растерянности и след простыл. Теперь она нисколько не сомневалась в том, что надо сделать. Вывести. Спрятать. Успокоить. Не оставлять один на один с убитым больше ни на секунду.       Первым делом Лу перехватила его руки и прервала град ударов, которыми Марк неустанно усыпал свою голову. Жонсьер тут же предпринял рывок, но движение вышло слабым – скорее, отголоском отчаяния, а не серьезной попыткой вырваться. Когда удалось установить зрительный контакт, Лу и сама ужаснулась глубоко внутри: столько боли, сконцентрированной в одном человеке, она не ощущала даже в ночь Переворота. А тогда ведь все самое темное, жестокое и безжалостное куполом накрыло целый мегаполис.       – Тише. Тише. Это я. Ты меня видишь? Я здесь. Все сейчас кончится. Пойдем. Пойдем, пожалуйста…       Можно было бы использовать гипноз, усыпить, остановить. Повелеть, черт возьми, перестать вредить себе. В голове у Лу промелькнула еще тысяча и одна формулировка для концентрированной лжи. Фикции. Но и рациональное, и эмоциональное начало сошлись на том, что насильственное вмешательство недопустимо. Как бы оно не раздуло из урагана полноценный смерч.       Потому Лу все шептала. Просила, обещала. Повторялась. Голос звучал сбивчиво и нескладно – зато сумел перетянуть внимание как надо. Спустя минуту уговоров Жонсьер поддался: она потянула его за собой к выходу.       Марк глядел на Лу. Сквозь Лу – пока они шли подальше от склепа светловолосого мальчика.       – Стой. Нормально. Я в себе, – сказал Жонсьер в конце коридора.       На повороте замерли. Лу оценивала, насколько можно верить его заявлению. Жонсьер потупил глаза. Стыд. В образе Марка теперь проглядывался стыд. Не зверский испуг, не агрессия, не паника и не замешательство после шока, а чистейшее раскаяние. До того простая, примитивная эмоция, что хоть лыбу дави от облегчения – Лу, собственно, почти начала.       Но помешала этому Кармен. Рикошетя от множества поверхностей катакомб, до Жонсьера и Лу добрался ее веселый зов – разведчица криком доложила, что нашла потеряшку.       Как по щелчку пальцев оба переключились на дело. Омрачились – не сообщают действительно хорошие новости тоном тронутой истерички.       Судя по крайне взвинченному внешнему виду, Кармен еле дождалась коллег – желание отвесить гениальную остроту почти что искрами вылетало из нее.       – Вот и Леон. Собственной персоной, – торжественно провозгласила копия Лиз Ганиман. – Вернее, небольшая его часть.       На очередной бочке, выставленная на всеобщее обозрение, покоилась отрубленная голова.