11. Француз

      Перед глазами стояли трупы. Лу сидела на постели, окутанная темнотой своего жилого блока, но видела отнюдь не ворох книг и изрисованные листы, которыми обложилась в попытке чем-то занять голову. Она видела горы гостей, гнилой плоти. Скучкованные. Перепутанные.       Именно так проходила расчистка катакомб у границы Периметра. Словно останки были навозной кучей, а не отголосками чьих-то жизней. Лиз Ганиман приказала верным цепным псам провести захоронение, стреножить клыкастых обитателей убежища и дожидаться подкрепления. Все, кому не повезло встретить забвение под землей, в ней и упокоились.       Несчастный, растерзанный мальчик. Старик со старухой, намертво сцепившиеся друг с другом в агонии – их руки у Лу не вышло разъединить даже при всей вампирской мощи. Пришлось закапывать двоих в одной яме. Чьи-то трупы не успели утратить человеческий вид. От кого-то остался один скелет. Но судьба у всех была пугающе одинаковая: погребение в промерзлой осенней почве дикого, бескрайнего на вид леса. Мертвецов раскидали в разные стороны и предали земле совершенно хаотично. Аккуратную работу ни Кармен, ни ее мать не считали необходимостью.       Копали прямо руками. Как животные. Разве что не мочились на могилы в качестве прощального жеста – зло усмехнулась Лу про себя. Тащиться за лопатами – лишняя трата времени. Проявить хоть чуточку уважения к умершим – лишняя трата времени. До чего же это все сучие оправдания! И в процессе рытья, и позже: как только к месту действия подоспели Александр Глифнан и его бессменный напарник, быковатый кровосос по имени Ло́рди – она убедилась, что лишняя хромосома у вампиров точно имеется.       Церберы опознали и позволили транспортировать в Нью-Пари исключительно собратьев с похожей на их собственную диетой. Охрану Леона, его самого. Тело Генри собрали по кусочкам по всему убежищу и бережно сложили в большой холщовый мешок. Перед тем как завязать на верхушке узел, точно яркий бантик, венцом украшающий подарочную коробку, не забыли про голову. Остальных вампиров, смерть которых не сопровождалась расчленением, целиком запихали в своеобразное подобие переносок.       Лорди и Александр возглавляли небольшой отряд прислужников рангом пониже. Общими силами всех убитых и пленных переправили в столицу. В отличие от Лу и Жонсьера, другие работники Лиз не были скованы никакой легендой, так что покров ночи позволил им просто убежать из города.       С рассветом Кармен направилась к Периметру, чтобы вернуться к привычной рутине. Маменька сообщила ей, что дальше слуги справятся сами.       В сущности ничего сверхъестественного действительно не предвиделось: спуститься обратно в катакомбы и осмотреть окружение на предмет упущенных улик и нежелательных следов вампирского пребывания. Лу светила фонариком телефона на бочки и миски. Марк фотографировал. Движения превратились в автоматические. Жуткие, давящие своды в безликую локацию. Лу, по крайней мере, убеждала себя, что без трупов дело носит полностью формальный характер.       Но все равно не могла отвязаться от запаха земли под ногтями и мерзкого кома желчи в горле. Даже после того, как лес остался позади. Даже на следующий день, за рулем служебной машины. Даже когда должность охранницы создавала иллюзию отвлечения. Вечерами она оставалась наедине с будоражащими образами. По полной, причем.       Все смешалось в мозгах: недавняя командировка, случай в «Утконосе», ночь Переворота, эпилептический приступ дочери Жонсьера. В каждом воспоминании хватало своих ужасов. Но ни одно не было слабее. Картинки перед глазами не тускнели ни от музыки, гудящим фоном играющей в наушниках, ни от потока научной информации, поглощаемого из книг огромным пластом.       Лу одолжила их у Йонаса, когда вернулась в город. Он предостерег, что профессиональная лексика не совсем подходит для чтения обычным обывателем и лучше наведаться в библиотеку: там и выбор побольше, и материал изложен много где понятным языком. Лу не послушала: на взводе была до такой степени, что почти физически противилась любой преграде. Ей хотелось подтвердить самой себе, что она не бесполезна, что хоть на что-то годится.       Непонятные термины, вроде «генерализованный», «миоклонический» и так далее приходилось долго искать в словаре. Через несколько суток Лу приноровилась. Взяла себе за привычку зарисовывать срезы из учебников и вести короткие конспекты. Собственная реакция в кризисный момент в детдоме ей совершенно не нравилась: застыла, понимаешь, как цепями обмотанная. Ну куда это годится?       Штудируя разные диагнозы, отличие нормы от патологии, инструкции действий от случая к случаю, Лу вдалбливала в себя решимость через знания, которых ей не хватило прежде. И которые непременно помогут кому-то в будущем.       Мертвецов жалеть бессмысленно. Значение имеет лишь то, что ты сделал или не сделал, чтобы спасти жизнь, облегчить ее.       В пути от Периметра до Нью-Пари Лу много размышляла о переломной черте между беспомощностью и бездействием. Вспомнила Йонаса, что несколько часов провел у постели обессиленной Ивонны на случай, если приступ повторится. Вспоминала, как уже вечером девочка с улыбкой махала им обоим из окна больничного крыла. Как Питер залез на подоконник рядом с ней и что-то беззвучно, но упорно кричал вдогонку гостям. Йонас предположил, что если это благодарность, то, пожалуй, одна из самых бурных на его практике.       Хилер распрямился и шел очень легкой поступью. Лу тогда впервые всерьез задумалась, что так и выглядит вся его жизнь: то дышишь полной грудью, уверенный, что постарался достаточно, то несешь на плечах неподъемный груз страшных неудач. И даже притом, что последнее наверняка случалось не сильно реже первого, Йонас понимал значимость своей профессии. Принимал все тяготы и лишения достойно. Пока сама Лу, как капризный ребенок, злилась, что люди умирают. Что убийства и несправедливость повсюду.       Со временем Лу пришла к выводу, что и друг ее, изо дня в день борющейся за жизни людей, и маленькая больная девочка, и Марк Жонсьер, прошедший через несколько столетий повсеместного человеческого насилия, сильно мудрее нее в смысле отношения к злу как таковому. У каждого из них были свои способы преодоления экзистенциального ужаса.       Вдохновившись конкретными примерами, Лу тоже начала делать, вместо того чтобы бесконечно мямлить о том, как все плохо. Училась, больше медитировала, заставляла воспоминания не управлять эмоциями, а пропускала через призму прошлого всю себя. Пыталась приноровиться смотреть на вещи трезвым умом.       Устроив перерыв на пакет крови, Лу чиркала уже не мозг в разрезе – переделывала старую работу. Точнее, дополняла. Ивонна и Жонсьер смотрели на нее с листа почти одобрительно. Видели своими грифельными глазами, что Лу привела голову в порядок. Окончательно поняла: прежде чем раздавать другим советы, нужно с собой разобраться. Дурость же – поучала Марка мыслить шире, не истерить, искать новые ракурсы, а сама-то…

***

      Церемониальным вечером церковь пахла воском и благовониями меньше, чем это обычно бывало. Во всяком случае, в те редкие визиты, что запомнились Лу, от резкости запахов слезились глаза. Вампиры из-за особенностей своих организмов предпочитали обходиться минимумом каноничной атрибутики. Впрочем, нельзя сказать, что прощальный зал пустовал: повсюду хватало составляющих, просто видеть их в доме Единого было странно, как бы неуместно.       Нет, Лу не считала себя верующей и не знала наизусть всю подноготную ритуалов, но даже ее далекая от бога натура подозревала, что похоронная процессия невампиров выглядит сильно иначе. Гроб открыт. Вокруг него четыре медных чана на высокой, тонкой ножке, наполненные водой. Священник не повторял постулаты, как единственную истину жизни: с чувством, фанатично, – а тихо, монотонно, нараспев читал отрывок из старинного фолианта у себя в руках.       Марк позже рассказал Лу, что это не просто древний французский. Видите ли, когда религий на Земле было больше одной, каждая восхваляла своего бога. Разными методами и правилами. У веры, которой придерживалось большинство кровососов Нью-Пари, раньше вообще имелось множество ответвлений. И разные варианты так называемых церковных языков. После Шторма вампиры предпочли спрятать свои взгляды, чтобы не утруждаться терками с ярыми последователями Единого. А язык слился в один, как и лингва, вобравшая в себя всего понемножку.       Вначале Лу предположила, что священник, подобно прислуге на светской вечеринке, находится под гипнозом. Но его глаза быстро загорелись алым, во рту отчетливо проглядывались клыки. Обнаружить в таком человеке «своего» было не просто неожиданно – практически комично. Примерный смертный слуга Единого днем к ночи перекидывался вечно живущим старовером. Прямо страшный сон рядового прихожанина.       Лишних зрителей, к счастью, сюда не допустили. Маленькая церквушка, закрыв массивные деревянные двери, отрезала скорбящих вампиров от остального мира. Тяжесть и покаяние окутали всех, кто пришел попрощаться с Генри Леоном. Опустив головы, вампиры стояли безмолвными статуями и внимали мантре.       Лу покойника лично не знала, однако не выразить сострадание семье того, кого собственноручно доставала из треклятого бункера, казалось дикостью. Овдовевшая Тиана Леон благодарила окружающих сухо. По ее лицу было видно, что это не от безразличия – нескончаемые слезы, которым несчастная наверняка придавалась наедине с собой за какое-то время до церемонии, лишили ее всяческих сил.       К Тиане подходили, обнимали, шептали слова поддержки на ухо, пытаясь как-то облегчить горе. Она сдавленно мычала, отвечала односложно и кивала с откровенным видом женщины на грани истерики. Лу ощущала, что испытывает к этой – в остальное время весьма суровой, а сейчас почти сломанной – дамочке чувства, близкие к уважению. Чего ей стоило держать себя в руках, оставалось лишь догадываться.       Когда Лу отвесила вдове свое совсем неоригинальное соболезнование и поменялась местами с Шарлоттой Сарду и ее лысым, удивительно похожим на яйцо, обратителем, направившись в толпе рядом с Марком, глаза снова скользнули по телу Леона. Сшили бедолагу в одно целое профессионально, да и оранжевый костюм классического покроя скрывал большинство неприглядных деталей. Для общественности причиной смерти банкира послужило нападение грабителей. Из всех зверств огласили только обезглавливание и заверили, что убийц ищут круглые сутки. Одни Ганиманы, их прислуга и супруга покойного Генри знали, что правда в официальной версии скрывается где-то посередине.       Виновных вроде как действительно искали. Уже не Лу и Жонсьер. Лиз ясно дала понять: с поисковой задачей они справились приемлемо и последующее вмешательство не требуется. Крайне нежелательно. Их ждали другие поручения.       Про катакомбы и вампирское логово внутри них Лиз наказала не распространяться. Как и о всяческих подробностях выездной операции.       Плеваться хотелось от ее притворно удрученного лица, от безэмоциональной гримасы Михаила. Искренне сострадающий Авраам и растерянная, непривычно тихая малышка Виолетта останавливали от зудящего желания накинуться на половину семейства в синем.       Лу примкнула к красному силуэту Жонсьера, заканчивая счет до десяти в уме. Его взгляд мазнул по ней осторожно, нерешительно, с плохо скрываемым неясным волнением. Почему-то здесь Марк чувствовал себя гораздо легче вместе с Лу, а не в одиночку. И одновременно его что-то тревожило даже при этом. Пальцы, которыми он сжимал маленькую кожаную книжонку, отдаленно похожую на большой фолиант священника, и крест с изображением человека в странной позе, стискивали вещи так, словно те были последней надеждой Жонсьера на покой в душе.       Начались прощальные песнопения. Лу продолжала тихо, безмолвно слушать, пока унисон голосов постепенно охватывал церковь. Вампиры тянули ноты низко, глубоко. Все на том же старинном, специфическом языке. Авраам и пятилетняя Виола тоже принимали участие. Видимо, строгая программа их воспитания обязательно включала уроки принятого в семье вероисповедания.       Некое «А́мен» цеплялось за слух чаще любого другого сочетания звуков. Может быть, это имя старого бога?       Лу не могла подхватить напев. Будоражащие мурашки, усыпавшие тело, все равно помогали чувствовать причастность. Хор окутал собой стены, людей, витражные стекла под потолком. Вибрация голосов слилась в торжественный, тягостный поток. Марк вносил свою лепту, как и почти все вампиры вокруг. Находясь максимально близко, Лу толком не различала знакомые ноты его тембра – поющие звучали, как одно целое, полностью отдавшее себя моменту. Если бы песня была плачем, то и Жонсьер, и Шарлотта, и Лиз со вдовой – словом, каждый участник хора весил бы не больше слезинки. Но вместе они оплакивали Генри с такой силой, что это походило на настоящее рыдание.       Потом, в звенящей без мотива утраты тишине, в середину зала вышли четыре добровольца из народа. Каждый остановился около одного из чанов. Ближайший к Лу взял на себя Авраам Ганиман. Она наблюдала пристально: эта часть церемонии, в отличие от предыдущих, казалась знакомой. Доводилось читать в вампирских учебниках.       Молодые люди взяли под контроль водную стихию – каждый со своей стороны. Вытянули ее длинными, широкими хлыстами. Принялись описывать этими «лентами» плавные, витиеватые фигуры вокруг гроба. Чтобы круг не прерывался, телекинетики передавали друг другу управление над частями узора по очереди: один второму; второй третьему; третий четвертому. Раз за разом. Было в такой неспешной, ритуальной цикличности что-то завораживающее – Лу не смела отвести взгляд.       Наконец воду направили к потолочным витражам. У самых стеклышек, в месте пересечения, высоко над землей потоки срослись в длинный четырехконечный крест. Он висел над мертвецом несколько десятков секунд – пока убитая горем супруга, как безжизненный призрак стоящая у изножья гроба, не сочла, что пора. Ее голова дернулась в согласии торопливо. Возможно, если бы движение вышло длиннее, Тиана боялась передумать за дополнительное время.       Одновременно с сигналом телекинетики обрушили воду прямо на Генри. Массивной влагой окропило залысину, высокий лоб, безмятежно закрытые глаза, руки, вытянутые вдоль туловища. Дорогой костюм не потерял вид, даже промокнув до нитки. Теперь Леон лежал не просто в деревянном ящике, а еще и немного приподнялся, как поплавок, дрейфующий на поверхности реки. Объем жидкости расчитали как следует – уровень воды доходил до верхней границы гроба ровным слоем, не переливаясь через него.       Незнакомый Лу доброволец приманил к себе верхушку последнего пристанища Генри из дальней части церкви. Опустил крышку на место, филигранно вставив ее в пазы. Тиана Леон все же не сдержала слез, глядя на мужа в последний раз.       Во главе со вдовой и телом вампиры неспешной процессией вышли на улицу. Церковь стояла на холме, с которого открывался вид на серое, рябое от ветра озеро, на далекие однотипные домики и теплицы, на линию цельнометаллического забора, кольцом опутывающую водоем и храм.       По крутому склону спускаться к воде было не очень удобно. Ноги вязли в слякотной грязи. Ближе к концу Лу пришлось ухватить Жонсьера за локоть, чтобы не распластаться перед общественностью в очередной нелепой позе – фиаско с каблуками богатеи Нью-Пари до сих пор с удовольствием припоминали ей поразительно регулярно.       Марк от неожиданности замер, когда Лу немного дернула его в сторону своим жестом. Повернул на нее голову, спокойно оглядел с макушки до пят, и раздражение спутницы не вызвало у него рядовую усмешку. В принципе не вызвало никаких эмоций. Марк фальшиво улыбнулся, вытянул руку подальше, позволяя взяться удобнее, и продолжил путь. Он был крайне молчалив. Крайне учтив. Крайне лоялен к окружающим его явлениям. Это означало, что собственные мысли, в которые Жонсьер зарылся с самого начала похорон, все еще интересовали его больше чего бы то ни было.       У кромки озера Тиана с тяжестью положила сморщенную годами руку на лакированную темную поверхность крышки. Провела ладонью туда-сюда поглаживая. И отступила.       Телекинетики, несущие Генри на своих плечах все это время, опустили ящик на землю. Общими усилиями подтолкнули к воде, а затем Авраам применил к нему столько силы мысли, чтобы он улетел по меньшей мере к середине озера. Там Генри Леон пошел ко дну.       Погребение под водой, как и омовение тела прямо в гробу, было сугубо вампирской прихотью: в описании похоронного ритуала значилось, что таким образом покойного принято очищать от всех тягот длинной жизни. Лу подозревала, что исторически эта традиция возникла, как акт противопоставления смертоносному для вечно живущим пламени. Своего рода ласковые объятия после адских сожжений.       Насколько Лу знала, на территории выжившего человечества официальное кладбище клыкастых было всего одно. Больше и не требовалось: умирали вампиры редко. То есть, вампиры из высших сословий умирали редко. Право хоронить тела в этом водоеме стоило, как десять жилых блоков в Термитнике. Вряд ли даже спецотряд Леона упокоится рядом с бывшим начальником. Вряд ли у их семей хватило бы денег, чтобы священник из местной церкви хотя бы прочел над телами старинные писания. А уж о вампирах из города на границе с Периметром и говорить нечего. Скорее всего, после пыток Михаила Ганимана, все они станут считаться «пропавшими без вести». Ничем не лучше невампиров, на которых сами вели охоту при жизни.       Постояв ради приличия рядом с озером еще пару минут, люди начали потихоньку расходиться, предварительно, разумеется, прощаясь со вдовой. Лу рассматривала темное небо и размышляла, что добираться отсюда в столицу на своих двоих у нее совершенно нет ресурсов. Взвешивала, взять ли лучше такси или напроситься с Жонсьером. Растрясти Марка, казалось, необходимо было как можно скорее. С каждой секундой он все больше превращался в гипсовую инсталляцию. Вариант с такси отлетел практически тогда же, когда появился.       Тихие шаги Вальдемара ворвались в мысленное планирование Лу неожиданным гостем. Весь вечер он держался отстраненно, а подойти к Мадам Леон решил только под самый финал. Оглянувшись на Тиану, Лу увидела, что, бережно обнимая ее за левое плечо, прочь от озера вдову уводил лысый мужчина в теле.       Во время части церемонии, проходящей внутри церкви, удалось поймать в толпе перешептывания о том, что Генри Леон и патрон Сарду многие столетия дружили. Мол, неудивительно, что теперь Теодор не отходит от бедняжки Тианы ни на шаг. Как это трогательно и прочая лицемерная брехня. Лу не исключала, что поддержка, которую он выражал, диктовалась искренними порывами, но ее бесило, что все вокруг совали свои мерзкие длинные носы в очевидно личную картину взаимоотношений.       Невзирая на то что Шафран расщедрился на соболезнования одним из последних, лицо у него выглядело таким мрачным, как будто он собственноручно проводил вскрытие покойного за день до похорон. Лу на секунду подумала, что это вполне могло быть так: учитывая громадный медицинский опыт Шазы. И почти сразу перечеркнула догадку – Ганиманы ни за что не подпустили бы врага номер один к тайнику своих грязных делишек. Вот в том, что даже мертвого человека Лиз оценивала в первую очередь с точки зрения власти, сомневаться не приходилось.       В чем бы ни крылась истинная причина скверного настроения Вальдемара, его излюбленная белая водолазка не спасала положение: одетый в светлое от и до Шафран все равно выглядел, как грозовой фронт. Апатичному состоянию Марка это, наверное, подходило хорошо.       Поляна перед озером давно опустела. В тишине стояли втроем. Лу и сама заразилась меланхолией мужчин: на холодном пустыре смертельно захотелось к маме. Калачиком на руках свернуться и греться, пока не отпустит.       Прикурив сигарету, Вальдемар вполголоса завел разговор о Леоне. Лу не участвовала – хватило с нее на сегодня мертвеца Генри. Лучше вспоминать про дом, про уют и любовь. А вот Марк хмуро кивал или, напротив, качал головой. Ему нельзя было напрямую пересказывать события командировки, но Шафран имел достаточно ума, чтобы сложить два плюс два и установить, что виноваты вовсе не выдуманные грабители. После продолжительной паузы Шаза нехотя плюнул вместе с дымом:       – Похоже на почерк Изольды.       Будь плевок не столько словесным, сколько осязаемым, желчь могла бы перелететь озеро целиком. Впрочем, Жонсьер сморщился так, словно его и правда обожгло фразой не хуже огня.       Марк нервно залез рукой в карман брюк учителя. Не стесняясь, добыл себе бумажный цилиндр, набитый табаком. Прикурил прямо от сигареты Вальдемара. Затянулся, отшатнулся. Ответил обреченно, не то ища в синих глазах Шазы намек на шутку, не то заведомо понимая, что говорил он серьезнее некуда:       – Сам знаю. Только как это возможно? Как она здесь оказалась? Почему сейчас?       – Мальчик мой, неужели жизнь тебя не научила, что, недооценивая мою сестру, ты сам даешь ей поле для размаха? Смерть банкиреныша – не самое страшное из возможного. Посмотрим, что будет дальше. Ганиманам зад прикрывать я не собираюсь. Если денежные махинации – в чем я и так сильно сомневаюсь – не вершина ее плана, то будем действовать по ситуации.

***

      Вальдемар и Лу поехали вместе с Марком к нему домой: первая намеревалась привести план в действие; второй вспомнил, что швы они так и не сняли, потерявшись в суете жизни. Пусть правильные сроки упустили ненамного, лучше не затягивать – пытаясь скрыть недочет за приступом профессионализма серьезно пояснил Шафран. По дороге затормозили у аптеки. Остановка заняла всего минуты четыре. Хихикая, Лу наградила тысячелетнего вампира Шазу честной оценкой: что находит его смешным, – когда он энергично завалился в заднюю часть машины, закупившись медицинскими приблудами с такой прытью, будто перчатки, маски и антисептик из золота состояли.       Вальдемар с каменным выражением на лице ответил, что посмотрит, как сама Лу будет сохранять хладнокровие веков эдак через десять, при возможности лишний раз заняться любимым делом. Мол, бессмертие штука жестокая: сначала вырезаешь опухоли, как добрый самаритянин, а потом вынужден торговать оружием и наркотой, потому что от этого зависят жизни тех, за кого ты в ответе. Жонсьер не участвовал в перепалке, но уголки его губ впервые за долгое время смотрели вверх, пока он слушал друзей. Лу очень этому обрадовалась.       В общем, вскоре около операционная процедура повторилась. Шафран вновь соблюдал правила обеззараживания досконально. Бактерии Лу навредить не могли, однако позиция Вальдемара, несмотря на искреннее недоумение пациентки, оставалась непреклонной: в этом ремесле алгоритм первичнее любых смягчающих факторов. Если врач позволит себе забыть, какой ценой человечеству достались знания о лечении, и начнет по собственной прихоти упускать хоть один шаг из десятка предписанных, то впору задуматься, считается ли врачом до сих пор.       Лу лежала на столе в одном топике и бухтела, что сотни лет существования – не повод ударяться в философию, при учете, что она просто спросила, для чего столько сложностей. Шафран настоял, что Лу не просто спросила, а достала его вопросами. Марк в очередной раз сохранял нейтралитет, сидя в стороне с чашкой кофе.       – Ты как мой сын, – пробубнил Шаза в финале и спора, и процедуры. – Дотошная до мозга костей… Неудивительно, что вы подружились.       – Матиас славный, – попыталась защитить мальчика Лу.       – Не поверишь – то же самое Мати без конца и края твердит о тебе.       Вальдемар удалился на кухню. Швырнул маску с перчатками в урну и включил воду, намывая руки по локоть. Дозатор для мыла щелкнул трижды. Хруст полотенец слился с шелестом рубашки, которую Лу принялась надевать. Справилась с последней пуговицей, когда Шафран показался в дверном проеме. Она успокоилась и теперь хотела задать вопрос не из вредности – уже из личного интереса. Перемену темы Шаза оценил: стал выглядеть доброжелательно и расслабленно оперся спиной о косяк, отвечая.       – Почему, кстати, он «Мати»? Ни разу не слышала раньше, чтобы имя «Матиас» так сокращали.       – Это не совсем производное от его полного имени. По правде имя-то вообще другое. С моей родины. У меня эстонские корни. Ты же читала про то, что в прежние времена у невампиров водились объединения мастеров, что вели на нас охоту? Ну, на тех «нас», кто скрывался так себе. Знавал я одного отменного стратега из ряда охотников, который мне седых волос прибавил… Запомни, золотко. Достойного врага уважать надо. Особенно, потому что никогда не знаешь, какие обстоятельства в будущем сведут вас на поле боя. Может статься и так, что на одну сторону встанете. Так вот. Стоило мне увидеть сына впервые, услышать, как его зовут, заглянуть в эти его невообразимо мудрые для младенца глаза, я тотчас невольно вспомнил своего старого «переврага-недодруга». Как-то от сердца пошло, понимаешь? Сам не заметил, а уже стал мальчика так называть. Да и Софии понравилось, что я с лаской к малышу, что сюсюкаться лезу. Ведь правда звучит, как сокращение. И красиво, и вспоминать почаще хорошего человека повод имеется.       – Судя по всему, тот великий стратег тебя не достал. Такой уж он великий разве?       – Не принижай маэстро, – притворно надулся Шаза. – Просто я великий и ужасный Вальдемар Шафран. Меня, пожалуй, исключительно собственные дети доконают…       Он нарочито медленно, с акцентом обвел всю столовую глазами. Лу знала, что в категорию «собственных детей» Вальдемар давным-давно записал не только ребенка жены, но и ее, и Жонсьера. Даже Йонаса. Лисья ухмылка Шафрана доказывала, что весь его усталый, ворчливый вид по этому поводу – не более чем очередная изощренная форма вальяжности. Как минимум, поскольку так Вальдемар имел обыкновение улыбаться, когда чувствовал себя запредельно довольным.       Марк слабо хмыкнул, ощутив пристальный взгляд воспитателя. В основном он не обращал внимания ни на что, кроме неспешных, педантичных, как вся его суть, глотков. Смотрел прямо перед собой. Шевелился по минимуму. За делом. Острый слух, конечно, позволял оставаться в курсе провокаций Вальдемара. Вовлекаться в них Жонсьер не торопился.       Он поднялся на ноги не затем, чтобы, проходя мимо, дурашливо пихнуть Шафрана в плечо или словесно поцарапать – всего лишь кончился напиток в его чашке. Жонсьер принялся варить новую порцию кофе, скрывшись за стенами кухни, как за еще одним слоем безэмоциональной брони.       Лу жестом подозвала Вальдемара ближе. Специально поинтересовалась самым слабым шепотом из всех, что могли выдать ее голосовые связки:       – Что с ним такое, не знаешь? Я пробовала спрашивать. Он заявляет, что просто устал, что силы кончились и надо как-то теперь дотерпеть до отпуска в следующем году. Опять шуточки… Плохо, когда юморесками вот так сыпать начинает.       – Не лезь, золотко. Не донимай. Марк потерян, расстроен. С тех пор как Вы приехали от Периметра, так и сидит часами, глядя в стену. С ним случается такое временами. Могу предположить, что он действительно устал, но усталость эта скорее духовного толка. Если наседать слишком, то обозлится и закроется. Не терпит попыток выведать, что и почему. Предпочитает переживать все моральные дилеммы без никого. Может, позже и расскажет. Сейчас – точно нет. Впрочем, не значит, что действия – это нестоящая альтернатива словам.       – Да, я так и хотела, – решительно кивнула Лу.       С момента возвращения она сама была так поглощена потрясениями, что какое-то время ходила в вакууме собственных проблем. В Инквизиции Жонсьер не изменил привычной стратегии поведения. Пока Лу спохватилась, он уже полностью превратился в амебу.       Хорошо, что Вальдемар подтвердил – задумка кошмарить его не терапевтическими беседами, а движением, какой-то отвлеченной деятельностью, самая верная. Ну давай, Жонсьер, пора переходить на следующий уровень сложности. Как открытая книга все твои хваленые защитки. Тяжелые молчаливые переглядки, когда Лу не подозревала, что последует за суровыми выпадами хамоватого коллеги, казались такими далекими, что поверить в их серьезность трудно было. Смешно: она и боялась… его? Ха!       Все же Лу не отрицала, что страх на самом деле никуда не делся. Он засел поглубже, истончился. Переменился до неузнаваемости. Потому что изменилась первопричина. Ужас стал тревогой. Тихой и ядовитой, как змеиные нашептывания. Неспокойно было не всегда. Напряжение возникало, лишь если Лу забывала Марку позвонить, к примеру. Или когда по глупости не замечала в нем очевидные гнусные перемены. Когда задумывалась всерьез – не насмешливо, мимолетом – что будет, если однажды не удастся так же легко заглянуть в закулисье Жонсьеровой натуры. Если по какой-то причине он решит, что Лу должна взять и засунуть непрошенное волнение за него поглубже себе в задницу. Если отвернется так, что лица уже ни за какие взятки не покажет – и останется одна недосягаемая спина в черной униформе, и Лу Рид, растерянно, по-идиотски разводящая руками.       Проще говоря, она боялась налажать. Натворить бед, после которых не выйдешь из заварушки, делая вид, что все нормально. Ввиду чего железно уверилась: надо было делать. С запозданием, но делать. Вытащить Марка из всякой дряни, помочь перебороть уныние. Зарядить его. Пресловутые разговоры по душам? Ниже по расписанию.       – Как вам вариант отходить подальше, чтобы в красках обсуждать, что по мне психбольница плачет. А, товарищи?       Жонсьер появился на пороге столовой и, наконец, высказался. Долго выносить наглость Лу и Вальдемара у Марка не вышло. Зацепившись за отголосок недовольства, засевший в межбровной складке, она раскрутила его сильнее:       – А чего ты запустил-то себя, Месье Инквизитор? Скоро колючками порастешь. Ладно в голове – у тебя в доме бардак! Где такое видано? Стыд и позор тебе, Жонсьер. Стыд и позор.       Слово за слово, упрек к упреку, и вот ведра и тряпки уже перекачивали из прачечной в коридор. Лу припрягла к процессу и Жонсьера, и Шазу, рассудив, что так куда справедливее: наверняка Вальдемар предпочел бы величественно отлынивать в сторонке вместо того, чтобы мочить свои бархатные ручки, но расхламление предстояло грандиозное, тунеядства не терпящее. Повсюду валялись пакеты из-под крови, книги, шмотки, игрушки – следы давнишнего пребывания у Марка маленьких гостей. Беспорядок разве что по стенам на потолок не перелез. И это было катастрофой.       Жонсьер в типичном состоянии даже пульт от галопанели где попало не бросал, а уж до чего-то подобного опускаться – нонсенс. Признак полнейшего депрессивного эпизода. Лу психологического образования не имела, однако термин из учебника Йонаса запомнила. Ситуацию он описывал невероятно точно.       Разобрав на составные части железную дорогу, Лу понесла поезда и рельсы в хозяйскую спальню. Прошла через вторую арку в гостиной, через длинный тоннель до распахнутой настежь двери – посчитала, что нет смысла ее закрывать, ведь подходов, очевидно, предстояло немало. Что ж, не промахнулась. Убирать пришлось машинки, мячи, плюшевого зайца (пардон, Марк поправил, заметив, что это кролик), пруд с пластиковыми рыбками и магнитными удочками, кухню в миниатюре, и еще уйму всего по мелочи. Место богатству было в глубоком мягком манеже, закопанном далеко в стенном шкафу. К счастью, мечта машиниста завершила длинный список «выбери себе профессию».       Лу сгрузила последний вагон в кучу игрушек и захлопнула шкаф. Огляделась. Мертвые цветы, затхлость и туман, режущий глаза, отсюда не испарились. Все, что когда-то означало быт целой семьи, теперь не было похоже само на себя в прошлом.       «Летиция хотела детей. Сокрушалась, что у нас долго не выходило их завести. Зато визитам Мати радовалась ужасно, пусть и предпочитала выражать это сдержанно. Со временем накопилось всякого для игр. Я не возражал…»       «Летиция много курила, когда на нее нападало вдохновение. Вторую спальню еще при проектировке комнат захотела отвести гостям, а не под мастерскую. Я сам прежде дымил, как паровоз, так что против дыма в комнате не возражал…»       «Это было любимое место Летиции во всем доме, не мое. Мне не нужна кровать. Теперь уж и подавно. На экстренный случай всегда найдется другая в гостевой. Останавливайтесь там хоть, если каждый день будет экстренным случаем. Я не возражаю…»       Лу чихнула оттого, какой тяжелый вокруг витал воздух. Подумала: так все, достала, Летиция. Закупорилась тут, как мумия в старом саркофаге, и довольствуется пылищем, темнотой и смогом. Что с этих Жонсьеров взять? Муж и жена.       Только сердце Марка все еще бьется, да и на привидение он похож временно. Интересно, что если заставить женушку вдохнуть в него немного жизни? Аллилуйя. Время выбираться на волю, мадам призрак.       Лу с трудом протащила через дверной проем несколько картин, поражаясь размерам холстов, которые предпочитала Летиция. Выбрала один пейзаж, приволокла стул из столовой. Взгромоздилась на него и сняла со стены около арки труд Сальвадора Дали. В момент, когда она сползала на пол со своей тяжелой ношей, в арочном проеме возникла голова Марка.       – Что за перестройка? По какому поводу?       Заметив в углу груду знакомых работ, Жонсьер поначалу пришел в недоумение. Затем по-настоящему светлая грусть озарила его пустые глаза. Он будто вспыхнул, как старая свеча, пылящаяся до этого годами на чердаке – тихонько, но тепло. Воспоминания грели Марка изнутри. Лу похвалила себя, что не промахнулась и здесь.       – Ты такой интересный. Чья была жена, моя или твоя? Даже мне ясно, что любому творцу приятно, если его творения на виду. Поверь, Летиция на том свете жирное: «спасибо» отвесит. Это был и ее дом тоже. Доштормовые классики подвинутся, ничего с ними не станет.       Остальные картины развешивали уже вместе. В каждой комнате спокойно нашлось место одному-двум пейзажам. Жонсьер с особым трепетом и осторожностью подавал Лу холсты, пока она забиралась на стул в самых разных частях жилища. Работа в целом текла складно и без разногласий. Везде кроме столовой.       Изображение, которое предпочел Жонсьер для ее декорации, совершенно не клеилось с тематикой помещения и цветовой гаммой мебели. Пестрые полосатые тигры за решеткой вольера в зоопарке – что надо акцент, ничего не скажешь. В пылу спора Лу чуть не зарядила Марку по башке многострадальной картиной.       – Вот тебе туда надо, – указал Жонсьер на зверинец. – Впишешься в стаю прекрасно. Истеричка.       – Гандон, – емко отозвалась она.       – Перестаньте орать, – вклинился Вальдемар. – Я вас уверяю, оба походите на орангутангов, сбежавших из клетки.       Он занимался мытьем столешницы обеденного стола. Перед началом условились не использовать телекинез. Во-первых, так привык сам Марк. Во-вторых, Лу на этот раз была солидарна с менее быстрым способом хотя бы потому, что это позволило бы влиться в процесс полностью. Пришлось пригрозить Шазе ежедневными заездами в «Реактор», чтобы он согласился вошкаться в мыле вот прямо руками. Перспектива выслушивать недовольные нападки Лу показалась Шафрану сильно страшнее нудной работенки. Черные пряди облепили вспотевший лоб. Вальдемар упорно возюкал губкой по мрамору, стараясь оттереть кляксу засохшей крови.       Помимо абсолютного, всепоглощающего нежелания тратить на уборку силы и время, ему, видимо, знатно действовало на нервы поведение его вампирят. Притом не то чтобы хоть одного из них заботило мнение Вальдемара. Реплика Шазы осталась проигнорированной.       – Ах ты…       – Кто? Блядь такая?       – Заметь, не я это сказал.       – Естественно. Кишка же тонка.       Марк рванул за Лу: вскипевший, доведенный до предела терпения. Она мгновенно сообразила, что он планировал ее схватить, и увернулась, обогнув несколько стульев. Стол разрезал спорщиков и обозначил собой вполне материальную альтернативу их эфемерным позициям: по разные стороны, примирение неприемлемо.       Одновременно опустив ладони на мрамор, Лу и Жонсьер как бы пригвоздили друг друга к своеобразному рингу. Марк дернулся влево – она повторила за ним. Когда сама немного сместила корпус, заметила, что отзеркаливание, как инструмент, приглянулось не ей одной.       Так и дрыгались туда-сюда секунд десять, ожидая, когда оппонент даст слабину. Цепкие глаза Жонсьера не давали прервать зрительный контакт. В происходящем отыскался азарт, подозрительно похожий на дуэль на мечах. Почти маньяческая улыбка промелькнула и потом быстро отпечаталась на лице напротив. Лу чувствовала, как из глубины наружу поднимается воодушевление: вот они эмоции, вот прежний Марк Жонсьер во всей красе. И то ли мысли об этом приходились по душе, то ли сам момент, старания ради которого не утекли зря.       Вальдемар бросил губку. Упер руки в бока, наблюдая за представлением тем же взглядом, каким мама Лу раньше частенько наблюдала за своими подопечными, бесящимися на школьном дворе.       – В другой раз это все засниму и покажу вам лет через двести. Посмотрим, как запоете.       – Зачем еще? – сбивчиво поинтересовалась Лу; от криков и прыжков пересохло в горле.       – Затем, что вы, к моему большому сожалению, – придурки, не видящие дальше собственных носов. Послала же мне жизнь привычку приглядывать за блаженными…       – Тер бы ты лучше. Пятно все еще на месте.       Шпилька Марка не уколола Шафрана нисколько. Он играючи окропил его профиль легкими брызгами, пошаманив телекинезом над ведром с мыльным раствором. Вроде и угроза, но не серьезнее кошачьего шипения.       Лу остановилась. Прыснула со смеху, глядя на застигнутого врасплох Жонсьера. В итоге от Вальдемара досталось и ей. Слегка намокла даже картина с тиграми, брошенная на полу в разгаре стычки.       А стычки ли? Да блин! Так выглядит веселье.

***

      Чтобы эффект от лечебной уборки сохранился наподольше, Шафран и Лу с тех пор наведывались к Жонсьеру чаще: то по очереди, то вдвоем. Никогда не сговаривались и постоянно задорно играли бровями, встречая друг друга. «О, давно не виделись» – читалось между строк. По резко изменившемуся количеству острот, по болтовне тет-а-тет, по невиданным ранее советам в стезе фехтования Лу понимала, что Вальдемар ценит заботу о своем дорогом подопечном, да и сама рада была, что благодаря ему Жонсьер не куковал один, когда у нее выдавалась большая загрузка.       В день, не сильно отличающийся от ставшего привычным расписания, снег сыпал с неба крупными пушистыми хлопьями, мешая сохранять концентрацию на должном уровне. Зрелище выглядело завораживающе настолько же, насколько и отвлекало. Смаргивая талые снежинки, Лу чувствовала, что ноги уже свинцовые. Спарринг длился дольше того, к чему привык ее организм. Головой она понимала, что все правильно, что увеличивать нагрузку необходимо, но тело протестовало.       Мечи звенели рядом с большим ясенем позади дома. Вальдемар как раз прислонился спиной к его коре, наблюдая поединок. Марк наседал.       Оступившись в развороте, она не сумела вовремя перенести вес тела на опорную стопу. Мир накренился, вражеский клинок лязгнул в опасной близости с ухом – Лу полетела на землю.       Снег валил на лицо, разочарованный стон Шафрана, которой с досадой хлопнул себя по коленям, ввел в раздражение сильнее удара о холодный наст.       – Молодняк… Смотреть стыдно! Хоть самому стариной трясти, лишь бы вспомнить, как нормальные поединки выглядят. Золотко, скажи мне, что тебе непонятно во фразе: «Баланс – основа устойчивости»?       – Вот и балансируй, раз такой важный! – рявкнула Лу, озлобленная неудачей. – У меня уже в глазах двоится все, к чертовой бабушке…       – Соболезную. Видимо, это напрямую связано с твоим неумением держать в узде собственное тело.       – Пошел ты, Вальдемар.       – Остынь. Если устала, переведи дух.       Вместе с попыткой замять конфликт, Жонсьер помог подняться и выглядел, в отличие от Шазы, предельно спокойно. То, что он пренебрег правилом «первой крови» унизительно кольнуло самолюбие. Ситуация как бы говорила: «Это уже не сражение, а чистое избиение. Пора остановиться». С позором проковыляв к дереву, Лу уместилась под его голыми раскидистыми ветвями. Метнула недовольный взгляд Шафрану, стоящему рядом, однако от дальнейших комментариев воздержалась. Силы иссякли не только физически – морально тоже.       – Ты слишком много поблажек ей позволяешь. Она же с таким уровнем ноги протянет, когда дело дойдет до официальной битвы.       – Десятилетия впереди до права официально биться. Подтянем все недочеты, не переживай.       – Ну-ну. Удачи.       – Хватит бухтеть. Давай лучше и правда сойдемся. Как в старые-добрые.       Марк бросил Вальдемару клинок, который подобрал с земли, после того как Лу покинула пределы условно обозначенного поля сражения. Он сразу шагнул вперед, будто всем сердцем ждал приглашения. Словами Шаза, конечно, пытался показать, что его не так-то просто заманить. Все, лишь бы не портить амплуа прирожденного интригана:       – Еще видишь в своем старике равного соперника? Надо же.       – Не заискивай. Уж мне ли не знать, на что ты способен.       – Тогда потанцуем, мой мальчик. Веди левой.       – Усложняешь задачу.       – Ай-яй-яй, я что, зря из тебя двуручника растил?       – Уже и не помню, когда в последний раз два меча сразу использовал, – прозвучало весьма досадно.       – Значит, время немного освежить память.       Встали лицом к лицу. Жонсьер перекинул клинок из одной руки в другую, и стартовало ошеломляющее шоу. Челюсть у Лу отвисла за секунду – потому что ровно за ту же секунду глубоко любящие друг друга отец и сын атаковали один второго с такой яростью, с какой против злейшего врага не каждый решился бы пойти. Состязание далеко не из серии тренировочных: по сравнению со всеми прошлыми уроками Лу, оно выглядело непостижимой высотой. С ней Марк никогда не вел себя, как машина для убийств. Лу только сейчас сообразила, что он вряд ли реализовал и десять процентов от реального уровня навыка фехтования, пока обучал ее.       Потому что спарринг профессионала и новичка не то же самое, что спарринг профессионала и профессионала. В отточенных выпадах крылись столетия практики. В легкости движений – свобода. Жонсьер совсем недавно полчаса провел, непрерывно махая оружием перед Лу, но на битве с Вальдемаром это вообще никак не отразилось. Они кружили молниеносно и безо всякого вампиризма. Как если бы это было самое естественное положение вещей из возможных. И впрямь как в танце.       Кисть Марка вросла в рукоять меча, стала его прямым продолжением – по-другому Лу не понимала, чем объяснить то, как он вытворял все эти нереальные финты неведущей рукой. Она всматривалась в хват, в манеру подбираться ближе короткими приставными шагами, в то, как ездили его глаза, следящие за Шафраном. Пыталась поглотить, запомнить как можно больше полезных мелочей. Результативно, эффектно – Марк просто красовался, развлекаясь дуэлью с учителем. Для него не было ничего почти эстетического и поразительного в собственной технике. А Лу пялилась на Жонсьера, как футбольный фанат, смотрящий на решающий гол всей игры.       Основать свой род через пятьдесят лет она сможет, только если прикончит другого вампира в фехтовальной схватке один на один. Пожалуй, окажись соперник и в четверть так же хорош, голову при себе сохранить у Лу действительно не выйдет.       Завидно. Немного страшно. Желание подняться на ступень подобно этой из ушей полезло. Лу, несколько минут назад уверенная на все сто, что с Вальдемаром не согласна, решила: никаких больше послаблений. Пусть Марк из нее весь дух выбьет – она встанет с ним на один уровень.       Телефон в кармане пальто задребезжал, заставляя отвлечься от наблюдения. Авраам сообщил, что вышел из Совета, готовый стартовать к месту встречи. Лу ответила, что ей еще надо ополоснуться после тренировки и лучше, если он заглянет к Жонсьеру, чтобы не вышло рассинхронизации. Марка и Вальдемара оставила за их прежним занятием: оба были увлечены до такой степени, что исчезновения Лу не заметили.       Помывка, сушка волос и новый макияж вкупе заняли больше времени, чем по предварительным прикидкам. Когда Лу выбралась из ванной в коридор, увидела, что Жонсьер болтал с Авраамом неподалеку от входной двери. Видимо, Ганиман пришел не так давно и поэтому пройти в дом не успел. Улыбнулся, заметив Лу. Жаль, что отвертеться от допытываний Марка это ему не помогло:       – Так, ну и кто она?       – «Она»?       – У тебя на лице все написано, юноша.       – Это Вы, как обычно, насквозь меня видите… Сильвия. Невероятной прекрасности и ума женщина. Часто захаживает к Бернадетт за обновками. Я полгода боялся с ней заговорить не на тему тканей и коллекций. Лу недавно подбила все же рискнуть. По-моему, я влюблен. Голову потерял напрочь.       – Ага. Без шансов, – чуть издевательски согласилась она приблизившись. – Розовые очки там с диоптриями до луны размером.       – Эй, – дружелюбно буркнул Авраам, защищая право на свои чувства.       Судя по фотографиям, которые он ей однажды показывал, Сильвии было почти под пятьдесят. Невысокая полноватая шатенка с очень серьезным, даже строгим выражением лица на первый взгляд показалась какой-то неживой. Но Ганиман быстро убедил, что предмет его воздыханий на самом деле – добрейшей души существо и вообще чуть ли не ангел во плоти. Просто не у всех лицо с субтитрами. Лу тогда пихнула его в живот, мстя за подколку, и выразила твердую надежду, что все непременно получится.       Как бы не комично временами было представлять из этих двоих пару, Лу не забывала, что выбор друга продиктован его собственным стремлением. Что он и сам не пример предсказуемого случая: возрастом старше избранницы, а выглядит, как студент-первогодка, сбежавший с последней лекции в университете. Может быть, Сильвия каким-то образом разобрала за его юными чертами стать не меньше своей. Может быть, в будущем Авраам сумеет ей открыться – в благодарность за взаимность.       Да, женщина-богиня, на которую Ганиман месяцами лишний раз взглянуть не решался, два дня назад согласилась пойти с ним на свидание. Предсказуемо, что Авраам чуть не скончался от волнения, продумывая встречу до мелочей. Когда дела принимали шаткое, неопределенное положение, он часто включал нервозность, какая засела в нем благодаря отцу с матерью. Переходил на автоматический режим выживания: не разочаровать, угодить до мельчайших подробностей, иначе прилетит. В случае с любовью – не по голове; по сердцу. Лу точно знала, что для такого чуткого человека, как Авраам, хуже. Поэтому вызвалась помочь. Хотела разгрузить бедную дымящуюся голову и придать уверенности.       Пока натягивала обувь, вкратце объяснила Жонсьеру, что они задумали: тайком протащить на третий этаж бесхозного здания рядом с главным парком в Центре галопонель – там очень широкие окна – застелить все подушками, пледами, заморочиться с алкоголем и закусками. А ближе к вечеру Сильвия по плану должна была потерять дар речи, смотря за салютом через панораму. В это время подойдет к финалу зимний фестиваль, проходящий на другом конце парка, и небо в честь этого озарится десятками разноцветных всполохов. Не слишком далеко – чтобы насладиться видом. И не слишком близко – чтобы не терпеть громкий шум и много людей вокруг.       Марк оценил уровень стараний – как минимум его впечатлило, что Лу и Авраам додумались мониторить расписание фестиваля. Напоследок он посоветовал Ганиману не извиняться на каждом шагу понапрасну, держать спину прямо и просто наслаждаться эмоциями. Улыбнулся после напутствий.       Аврааму явно стало сильно легче: поддержка Марка значила для него невообразимо много. Он делился с Лу, что Жонсьер во многом для него словно третий родитель, за годы близкого общения додавший с лихвой за отстраненность обоих настоящих предков. Это ее не удивило. Марк вырастил своими руками Иво Мартена. Как наверняка собирался вырастить Матиаса и Виолетту. Дети были для него вечной отдушиной.       Перед уходом Лу пояснила, что уже вряд ли назад заехать успеет:       – Я потом еще на курсы первой помощи от волантерки заскочу. Сегодня ознакомительное занятие, не круто пропускать.       – День у тебя поминутно расписан, смотрю.       – Я нарасхват. Значимая фигура для всего города.       – ЧСВ не забудь.       – В зеркало почаще смотрись, найдешь его там.       – Обязательно.       – Давай. Не кисни.       Жонсьер закатил глаза.       – Жить без тебя не могу. Ты за дверь – я тотчас в гроб прыгаю.       – Так и есть, вообще-то.       Под смех Авраама Лу вместе с ним переступила порог.

***

      На улице вихрилась вьюга: устойчивая, совсем не праздничная. Декабрь выжимал в оставшиеся ему дни всю свою мощь до последней капли. Теплом народ пришлось окружить искусственно – Инквизиция переливалась светом гирлянд, источала запах хвои, стояла на ушах, полная непривычно оживленными разговорами обычно суровых до немоготы работников. Солдаты, инквизиторы и даже простой персонал восприняли крайне положительно идею начальства отметить конец года с размахом.       Лу не поправляла никого, мол, вообще-то, она за все ответственна, но в уме тонула в самолюбовании. Пусть лучше Иво отлетит лишний плюсик в карму – в конце концов, он дал добро, а это уже немало. Мог бы и встать на дыбы, строя из себя короля серьезности. Мог бы притвориться ужасным управленцем, не желая тратить ресурсы организации на «излишние необязательные траты» – как изволил две недели назад высказаться Гектор Баретти. К счастью, Мартен не подвел ожиданий Лу.       Внизу раскинулась огромная ель. Под ней Лу встретила Фарука. С началом зимы Марк Жонсьер показал ей старинный фильм про мальчика, которого забыли дома родители, умотав отдыхать на праздники с остальной семьей просто необъятных размеров. Атмосфера их быта по этому поводу вдохновила и засела глубоко в душе, так что главное дерево Лу выбирала скрупулезно: чтобы соответствовало величию владений Приора, так сказать.       Фаруку она с радостью вручила один из крафтовых пакетов, что предназначались для друзей. Тут же обмотавшись шарфом, Фарук в ответ передал Лу кошелек в виде лягушки.       Не виделись они давненько, расстаться долго не могли: обсуждали службу, планы на Новый год – до него остались считаные дни, – и договорились обязательно выбраться куда-нибудь вместе, как только вся эта суета отступит.       Под конец беседы Фарук принялся расхваливать ель. Лу поделилась, как в отместку за чрезмерную ворчливость заставила именно Баретти затаскивать ее в холл. На том разошлись: веселые, как обезьяны.       Лу направилась на верхний этаж, в конференц-зал, где планировалась посиделка с коллегами. Пришла специально раньше времени: помочь Даниэль накрыть на стол. Спрятала презенты в шкаф.       Когда настала пора ими обмениваться, старшие инквизиторы, охрана, помощники Приора, и сам Приор завалили друг друга коробками настолько, что Лу пришлось загрузить свою кучу в каморку для переодеваний — чтобы не перепутать потом, где чье.       Иво произносил тосты, разглядывая лица подчиненных с аристократичной, но глубокой благодарностью за преданность и доверие. Печенье бабушки Кея действительно оказалось выше всяких похвал – Лу умяла половину огромной тарелки спустя час от начала мероприятия.       Большую часть времени она сидела в стороне от стола – потому что там предпочитал сидеть Жонсьер. Одинокий и трезвый, как стеклышко. Не бросать же горемычного, право слово. Он, как всегда, не особенно восторгался болтливостью Лу, однако хотя бы не тонул в унынии совсем.       К ним подошел Стоун, опустился рядом, и началось нечто поистине невероятное: Марк влился в дискуссию, которую завел эмпатик, услышав отрывок возмущений Лу по поводу специфичности работ Харуки Мураками. На ровном, непоколебимом лице проступил азарт. Плечи воспрянули.       То, что оба мужчины со своими мнениями объединились против нее, вскоре перестало Лу волновать. То ли шампанское по мозгам ударило, то ли атмосфера предвкушения и праздника, которой было окутано все вокруг, достигла наивысшей точки: Лу срочно захотелось придушить обоих за все хорошее; и за все плохое – через что они вместе прошли.       Находясь посередине компании, она с легкостью заарканила головы Кея и Марка себе под мышки. Стиснула, зажала – те чуть было не стукнулись макушками.       – Мальчишки!       – Держи себя в руках…       – Еще и себя держать? Ты, по-моему, слишком в меня веришь, Жонсьер. Отрастить дополнительную конечность даже мое великолепие не способно.       – Уже как Вальдемар заговорила. Боюсь представить, что с тобой станет после еще одного бокала.       – О, это только начало вечера!       Кей рассмеялся приятно и раскатисто, как пташка, чирикающая весной. Марк очень громко и очень недовольно фыркнул. Оба покинули спонтанные «объятья» только спустя добрую минуту дурачеств.       Людей в конференц-зале скопилось много: гомон голосов и духота тяжестью осели на организм. Лу выскользнула на ближайший балкон, устраивая себе перекур: больше ментальный, чем сигаретный. Иво Мартен появился там же спустя полминуты.       Иногда Лу курила с Приором на балконе уже у его кабинета, и теперь усталый вид соседа не смутил ни одного участника действа. Вечерний город, припорошенный снегом после метели, молчал с ними вместе, лишь изредка подмигивал светом в окнах высоток напротив.       Сигареты ударились о пепельницу разом. Лу подняла глаза на Мартена и кое-что вспомнила. Наверное, спрашивать о подобном в момент умиротворения – гадство. Но утекло уже столько недель с тех пор, как вопрос повис в воздухе, что тянуть дальше становилось нельзя.       – Иво, можно узнать, что решила Адели́н?       Приор вцепился в металлический ледяной парапет, бледные тонкие пальцы побелели еще больше. Он выглядел взволнованно.       – Мама согласна на встречу. Одна просьба от меня, Лу: пожалуйста, обещай, что гарантируешь ей полную безопасность.       Она с готовностью заверила, что не просила бы о подобном в ином случае. Взяла Мартена за одну из холодных рук, немного сжала. Иво кивнул в темноту, почти что расслабился.       После еще поболтали. Видимо, разговор о матери ввел его в определенное настроение: он рассказал про Кристел. Как Лу и предполагала давным-давно, ученая и Приор закрутили роман. От души рассыпавшись в одобрительных фразах, про себя усмехнулась: не зима в этом году – какой-то повсеместный брачный период. Надо на днях написать Аврааму и уточнить, как там дела с его ангельской дамой. Впрочем, злорадствовать считала подлостью – пусть ее дорогие люди любят кого-то не меньше, чем она любила каждого из них.       Вернувшись к празднику, Лу влила в себя самую малость шампанского поверх того, что уже и так плескалось в животе. Пару глотков. Просто в какой-то момент Джозеф Ришар превратился в «Джозю», Гектор реальный и Гектор плюшевый окончательно перепутались в мозгах, а алкоголь стал неотличим от воды по крепости.       Баретти причитал о том, что она неосмотрительно гробит слабую после ранения печень, пока самой Лу его слова слышались верхом человеческого сострадания и доброты.       – Нет, я тебя уважаю! Ты мировой мужик!!! Переживаешь вон за меня! Елку втащил!..       – Все. Пойдем-ка отсюда.       Кто-то вдруг взял Лу за локоть и потянул на себя. Она пошатнулась, заозиралась по сторонам, осматривая комнату и силуэты вокруг. Многие были похожи на пятна. Четче всех – Жонсьер. Потому как стоял невообразимо близко.       – Марк! А ты вообще самый клевый чувак во вселенной! Ты знаешь?!       Очень-очень близко. У него что, всегда был такой большой нос? Интересно, если за кончик хапануть, испугается? Прям клыками хапануть…       – Да-да, конечно… Не кричи только.       И Лу двинулась за Жонсьером, не успев привести план в действие. Он дернул ее раньше, чем мозг послал сигнал в десны. Пятна что-то говорили: прощались, смеялись. Суть разобрать было невозможно.       За дверью конференц-зала зала ватные ноги, не спотыкаясь, продержались несколько поворотов. Очередной рывок переместил Лу в лежачее положение. Под рукой оказалась грудь Марка и его неспешное сердце. Почему-то она не могла заткнуться – выкладывала все, что приходило в голову:       – Ты же раньше мне постоянно снился. Страшнючий такой был – жуть кромешная, – ладонь заскользила вверх по груди, по шее, замерла на щеке. – А сейчас – посмотри на себя… Добряк!       Пальцами Лу защипнула немного кожи и оттянула в сторону. Посмеялась новой придумке. Кажется, они продолжали путь: трудно давалось понимание, качает из-за выпитого, или из-за того, что Жонсьер несет.       Марк ничего не ответил. Когда карие глаза, в которые она смотрела неотрывно, вспыхнули алым, Лу успела понять, что сейчас он ее усыпит.

***

      Сознание вернулось не сразу: постепенно. Сначала стрельнуло в висок. Через мучительную секунду боль исчезла, задушенная регенерацией. Во рту разразилась могильная смесь: кислый вкус рвоты и горечь сигаретного табака усиливали отвратительность друг друга. Отголоски очередного кошмара тусклыми кадрами вспыхнули в разуме. На этот раз Лу привиделось, как Александр Глифнан разрывает Аделин Мартен на части.       Она очутилась в своей комнате. То есть в вечно отходящей для нее комнате в доме Жонсьера. Лежала на постели. Телефон – на тумбе рядом.       Тошнота в вампирской жизни была частым явлением, но привыкнуть к ней это не помогало. За время, что Лу и Марк ехали сюда в его машине, она, по всей видимости, освободила желудок от алкоголя, с которым перебрала. «На меня блевать не надо. Повернись к окну…» – звенел в ушах встревоженный голос. Наверное, приличное количество желчи и ошметки печенья вытекли на дорогу. Лу не совсем помнила, успела ли крутануть головой до того, как все произошло. Если когда она выберется наружу, Жонсьер ее не придушит, то да. В другом случае – поздно сокрушаться… Какая же мерзость. Пора почистить зубы. Срочно.       В ванной Лу едва не перепутала щетку Вальдемара со своей. Не зная, похмельный синдром или банальная усталость причина всей неуклюжести и заторможенности, решила освежиться ледяной водой.       Марк сидел в кресле за рабочим столом и тоскливо рассматривал коллекцию кораблей. Закончив умываться, Лу нашла его там с кровью в руке. Пробковая доска позади была увешана фотографиями вампиров, связанных с Генри Леоном. Ганиманша, конечно, отстранила их от материалов дела, но Жонсьеру оно все никак не давало покоя. Хоть он и ни капли алкоголя не принял во время корпоратива, выглядел так убито, будто шот виски в красном стакане все же растворил.       Она сказала Марку короткое: «Подарки» – и скрылась за дверью. Заранее договорились обменяться презентами после работы. Учитывая кучу пакетов с шарфами, Лу не собиралась тащить с собой огромную коробку. К тому же спрятала все поблизости. Там, где Жонсьер ни за что бы не увидел лишнего. Потому что комната Летиции для него все еще строго табуированная территория.       За кроватью, поверх самого большого свертка лежал другой – поменьше. А на нем – маленький прямоугольный конверт. Пока Лу притащила это все в кабинет, Марк успел принести из кухни второй стакан и наполнил его до верхов.       Узрев ношу Лу, Жонсьер округлил глаза. Однако вшитая под кожу галантность приказала ему для начала задать ожидаемый вопрос:       – Как ты?       – Жива, – ответила Лу, размещая подарки под окном; потянулась, размяла спину. – Со времен невампирства не бухала. Понесло с непривычки.       – Да уж, я заметил.       Марк взял со стола то, что подготовил сам. Направился к Лу. Кровь полетела следом по воздуху. Решили распечатывать вещицы прямо на полу, чтобы не захламить остальное пространство упаковочной бумагой.       Обменялись похожими конвертами. Лу обнаружила внутри сертификат на покупку с таким количеством нулей, что брови при виде них ударились о потолок и рухнули обратно.       – Ты знаешь, я в твоих мотоциклах ничего не понимаю. Но салон постарался выбрать проверенный.       – Да ты шутишь! Здесь годовая зарплата половины города…       – Или хороший железный конь.       – Или двадцать очень и очень хороших.       – Значит, будет из чего выбрать.       Лу, пропитанная шоком, с трудом оторвалась от разглядывания сертификата. Жонсьер тоже добрался до содержимого своего конверта, и это было не менее волнительно. Даже более, наверное. На старом наброске, где Марк сидел, укутанный пледом, появился новый персонаж. Маленькая невесомая голова устроилась на широком мужском плече.       – Я же теперь волонтерю. Часто твою девочку вижу. Надеюсь, похоже получилось. Ты, кстати, можешь через меня ей что-нибудь передать. Давно хотела сказать.       – Только если анонимно.       – Лучше, чем ничего.       – У меня нет слов, Лу.       – Да не нужны мне никакие слова. Порадовался – уже заебись.       – Я обескуражен. Это самое личное и ценное, что мне дарили за четыре сотни лет.       – Ну ты загнул. Рановато распыляться восторгами. Еще не все.       Жонсьер встал. Бережно убрал портрет в книжку, лежащую на сейфе, и вернулся назад. Он называл ее: «Библия». Священное Писание древности находилось рядом с Марком каждый день со дня вампирских похорон. Лу предположила, что в какой-то степени решение поместить туда рисунок означало, что Жонсьер хотел бы смотреть на него столь же часто, как и отрывал книгу.       Дальше распечатали телефон – для Лу. Она постоянно жаловалась, что купленный после пожара в Лаграсе неимоверно виснет, так что педантичная натура Жонсьера решила, что праздник – повод решить проблему. А из большой коробки достали модель парусника. Но сильнее всего Лу переживала за последний сверток. Над ним ведь пыхтела усерднее остального. И в нем же была меньше остального уверена.       Увлеченно щупающий пряжу, Марк не заметил, что в процессе извлечения подарка из упаковки от него отвалилась небольшая и при этом чрезвычайно важная деталь. Остроконечный минималистичный значок из дерева, покрытый черным глянцевым лаком.       Чтобы примерить обновку, Жонсьер начал стягивать через верх старый коричневый свитер, в которой облачился после возвращения домой. Пока Лу подбирала с пола потеряшку, свитер зацепился за футболку, футболка – за крест, висящий на его шее, и Марк запутался в слоях одежды на полпути к успеху. Голова застряла, он заворчал, светя оголенным торсом и безуспешно пытаясь выбраться.       Туловище выглядело значительно более тощим, чем когда-либо: ребра проступали отчетливо, пресс потерял прежний, слегка рельефный вид – Жонсьер совсем исхудал, завернувшись в кокон своей депрессии. Свободной рукой Лу схватилась за край майки и дернула, помогая справиться с задачей. Ткань скользнула вниз, укрывая от взора едва ли не впалый живот, костлявые бока; укрывая каштановую полоску волос, уходящую от пупка до границы штанов.       Только она поняла, куда засмотрелась, глаза резко метнулись выше. Лу поднялась, чтобы налить Марку еще крови. Кулак сжался крепче, вдавливая значок в ладонь до неприятного покалывания – булавка на его изнанке раскрылась и царапала кожу, отрезвляя от замешательства.       Закончив возню у сейфа, Лу осмотрела силуэт Жонсьера со спины. Он уже успел облачиться в черное, и было видно, что обновка новому владельцу приходилась малость не впору – плечи уехали, Марк практически потонул в свитере, который Лу ему связала. То ли конфигурация тела за несколько месяцев изменилась настолько сильно, то ли по ходу создания шерстяного полотна она все же где-то накосячила с размером. Не исключила любой вариант – даже ставила на то, что произошло невероятно удачное сочетание обоих факторов.       Сев обратно, вручила Жонсьеру кровь, а потом – как и полагается – пришпандорила символику «Звездно флота» ему на грудь, с левой стороны.       Марк опустил взгляд, пытаясь получше разглядеть дополнительный аксессуар. Когда наконец сообразил, что видит, зазвучал пораженно:       – Черная дельта на черном фоне… «Секция тридцать один»?       – Задумка была такая, – подтвердила Лу. – Не подозревала, что вся эта космическая тема настолько нишевая. Еле нашла мастера, который мне согласился ее со всеми деталями и правильного размера выстругать. Сначала сама хотела… Паяльник, лобзик, лаки всякие купила. Увы, план рухнул на этапе попыток вырезать правильную форму…       Жонсьер не ответил, увлеченный «новым званием». Лу быстро включила камеру и сделала снимок – догадываясь, что Марку не хватает возможности посмотреть на себя со стороны. Свеженький телефон неожиданно отобразил его в ультраэйчди качестве. Стоил он, судя по всему, столько же, сколько цифр было отпечатано в сертификате мотосалона.       – Вот. Стиляга.       – Господи, что у меня с лицом? – ужаснулся Жонсьер, глядя на фотографию в руках Лу.       – Оно у тебя всегда такое.       – Ну спасибо.       – Обращайся.       – Можешь себе представить условного Эша Тайлера в свитере на посту?       – Хорошо, что ты не Эш Тайлер. Третью личность у себя в голове бедолага не вынес бы…       – Пожалуй… – Марк прошелся глазами по наполовину раскрытой коробке с судном, по книге, скрывающей в себе рисунок, по лицу Лу, и казался благодарным и озадаченным в равной степени. – Когда ты только все успеть умудрилась? Невероятно.       – Забавно – с учетом предыстории. Ты не представляешь, какая серьезная подготовка у меня случилась, целая шпионская операция, блин. Пришлось втихаря пробраться сюда, когда тебя не было, и сфоткать корабли со всех сторон – чтобы точно по дурости дубликат не купить. Как ты в мотоциклах – ни-ни – так и я ничего до недавнего времени в коллекционных моделях не соображала. Потом еще за воротник тебе залезла – убедиться насчет габаритов для свитера. Припахала в помощь Авраама, потому что, кроме того, ребятам шарфы делала, боялась не успеть. В общем, грани моей мгнозадачности раскрылись по полной.       – Подожди. Неужели ты научила Авраама вязать?       – Ему очень по душе пришлось. Когда узнал, что штуку для тебя готовить будем, вообще схватил все на лету. С первой космической скоростью и недюжим пылом. Мы успели «Сверхъестественное» вместе досмотреть, пока работали.       – И без меня?       – А ты почаще в люди выбирайся.       – Что-то я и правда отстранился ото всех… Не дело. Можно рискнуть и попросить «большую начальницу» отпустить его к нам на Новый год. Хотя бы на пару часов.       Лу неловко провела ладонью по макушке, удручаясь, что сейчас придется поумерить только-только начинающий просыпаться энтузиазм Жонсьера.       – Я к НГ вместе с мамой к родителям Йонаса поеду. Он нас пригласил. За тебя бы тоже подсуетилась, но…       – Да, ясно, – без тени конфуза закивал Марк. – Помню, что я не слишком ему понравился.       – Йонасу никто, кроме «своих» не нравится. Нормально.       – В этом мы похожи.       – Порой я не могу поверить в то, насколько вы двое похожи.       – Тогда, может, мой приговор и поспешный.       – С чего в тебе желание заискивать перед кем-то?       – Это не заискивание, а стратегический выстрел. Если кто-то войдет в круг твоих «компаньонов», я хочу в долю.       – Справедливо. Вспоминая, сколько ты поил меня кровью Иво – особенно.       – Раньше я всегда проводил это время с Вальдемаром и его семьей. В этот раз просто поступлю так же. Один не буду, не беспокойся.       – Ты тоже член его семьи. Прекращай думать, что на птичьих правах. Мы все практически семьей стали – не заметил? Как я вернусь, сразу вместе соберемся. Надо у Вальдемара любовь к Аврааму взращивать. Иначе свихнемся до скончания времен прыгать между ними так, чтобы они не пересекались. Я уже начинаю, по-моему…       Болтали еще много о чем: о том, какие фильмы выбрать для заветной посиделки; о делах сердечных Иво Мартена – Лу находила ужасно смешным, что зачастую до обсурда сдержанный вампир и инквизитор максимально открыто одобрял кандидатуру Кристел. Родитель родителем – ничего не попишешь. Помимо разговора, она несколько раз доливала Марку кровь.       В очередную ходку до сейфа Лу задумалась: есть ли у четырех выученных наизусть цифр значение? На месте эту мысль и озвучила:       – Слушай, пароль – это что? Сперва я была уверена: твой год рождения. Но потом выяснилось, что он не сходится с возрастом.       – Ты почти угадала, на самом деле.       Жонсьер так и сидел под окном. Устроился удобно, и на контрасте с бураном за стеклом расслабленная поза радовала еще больше. Марк разомлел: заговорил медленно, протяжно. Лу внимала его откровению:       – Только это год рождения моей Агаты. Дочери. Моей первой дочери… Возможно, я не отличаюсь оригинальностью: когда поселился в Ливерсире незадолго до Шторма, решил увековечить ее хотя бы таким образом. Все-таки эта земля – наш с ней общий дом. Не буквально эта, конечно, но тем не менее. Я француз, Рид. Я здесь родился…

***

СЕН-МАЛО. ФРАНЦИЯ. ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ ТРЕТИЙ ГОД.

       – Месье Люмьер. Благодарю за посещение моей скромной обители. Без вас мы бы все бродили в темноте, как заблудшие души.       Марк обернулся на незнакомый голос, неожиданно окутавший простор залы, и пошатнулся, чуть не рухнув со стремянки. Натренированные ловко управляться со всем руки помогли сохранить достоинство и кости целыми. В дверях стоял пузатый, почти полностью седовласый мужчина в дорогущем кафтане и надушенный так резко, что нос засвербило даже на приличном расстоянии. Очевидно, это был владелец особняка, вернувшийся после своих похождений. Марк привык иметь с такими дело: таких никогда не встретишь в обеденное время в их же обители – вечные посещения бесчисленных приглашений трапезничать в свете занимали их головы больше, чем собственное хозяйство. Но, по крайней мере, он спокойно закончил работу, и никто не жужжал над ухом, поучая, как правильно, притом, что на люстры и абажуры умеет смотреть исключительно с точки зрения декора.       Марк начал спускаться и ответил именно то, чего от него ожидали – чтобы не порушить репутацию отца и не уменьшить тем самым выплату за установку лампад в без малого тридцати помещениях:       – Мой долг – прокладывать свет для того, чтобы заблудших душ становилось все меньше, Месье.       Богатей рассыпался длинным, скрипящем смехом. Марк выдавил из себя улыбку и стянул с плеча промасленную тряпку. Сделал вид, что крайне увлечен попытками оттереть пальцы. Вдруг издали донеслось не иначе как ликование. Он мог бы поклясться, что никогда не слышал столько энергии в каждом звуке, в каждом слове каждого предложения:       – Папенька! Вы должны это видеть, папенька! В доме уже везде свет. Невероятные в этом городе работники. Вы должны немедленно послушать меня и взять местных в штат нашей прислуги. Какая тогда будет эффективность…       Из-за спины хозяина поместья выглянула, а потом и показалось целиком девичья фигура, облаченная в мужские брюки и мужскую рубашку. Марк с удивлением осмотрел стан, лишенный корсета, волосы, собранные так, чтобы поместиться под коричневой фуражкой – спереди проглядывались лишь две выбившиеся из конструкции золотые, как заря, пряди. Боже, до чего цепкий у нее был взгляд – она будто видела Марка насквозь, и его вынужденное притворство ей совершенно не нравилось.       – Милая, прошу, потише… Познакомься с месье Марком Люмьером. Он старший сын моего детского приятеля Джерри. Помнишь, я рассказывал про мальчика, который рос у нас в имении и варил свечи? Так вот, теперь он большой человек. А дети его, погляжу, не менее упорны, чем он сам, и действительно хороши в своем деле. Марк, – обратился отец девушки уже к нему, – моя дочь – Магдалина.       Магдалина продолжала испытывать Марка, пристально глядя ему в лицо. Не сказав и толики от общепринятых приветственных фраз, она предпочла сразу перейти к тому, что ее интересовало:       – Сколько Вам потребовалось времени, Марк, чтобы облазить все люстры здесь?       – Один час и сорок минут, Мадмуазель, – без промедления объявил он, потому как доставал часы из нагрудного кармана за пару мгновений до встречи с владельцами дома. – Стандартная скорость для подобной площади жилых помещений.       – В Париже иные возились бы полдня.       – Могу только посочувствовать парижанам в таком случае. И поздравить вашу семью с тем, что перебрались к нам.       – Не слишком радуйтесь превосходству, – осадила Магдалина. – Прогресс скоро сравняет Вас и парижан. Лет через десять машина справится в два раза расторопнее.       Почему-то нападки этой дамочки, в отличие от завуалированных под любезности острот старого отцовского знакомого, терпеть не получалось. Она дерзила открыто, зрительный контакт не прерывала. Стояла перед ним не как аристократка, а как ревизор, который и правда ведет профессиональную инспекцию. До чего дерзких женщин воспитывает ложка из золота во рту – надо же.       – Перемены повсеместны, Мадмуазель, – согласился Марк. – Моей семье, веками занимающейся свечами, пришлось учиться работать с керосином, когда человек приспособил его для осветительных приборов. Гений человеческий сегодня бежит впереди его самого. Полагаю, повторение истории грядет уже вот-вот. Теперь с электричеством. Но нельзя упускать одной важной детали: как и любой инструмент, машина без обслуживания вряд ли продержится долго. Если когда-то мне или моим детям предстоит научиться подобному, чтобы продолжать нести людям свет, то не вижу в этом ничего плохого. Работа есть работа.       Твердый ответ изменил что-что в настроении Магдалины. Голубые глаза смягчились. Суровые губы растянулись широко – теперь она нашла его достойным, чтобы наконец поприветствовать. Отнюдь не женственным жестом стащила фуражку и раскланялась, прижав головной убор к груди. Волосы на затылке, собранные в гульку, от частого движения взад-вреред начали растрепываться. Что это? Насмешка? Издевка? Или она просто дура?       Марк готов был лопнуть от злости. К счастью, опомниться помог непреклонный ультиматум третьего участника разговора:       – Не донимай молодого человека, Магдалина. Он наверняка измотан после труда, – мужчина протянул Марку сложенный вдвое листок. – Я не был уверен, кого из сыновей Джерри пришлет ко мне. Это чек на его имя.       Странно, но, выйдя на улицу, Марк чувствовал, что энергия Магдалины непонятным образом передалась ему: ветер с моря бодрил, будоражил. На мощи от возмущения, казалось, можно было посетить еще десять таких же огромных поместий и обслужить их в два раза расторопнее обычного.

***

      – Тогда я крупно просчитался. Больше, чем когда-либо в жизни. Магдалина вовсе не была глупой девушкой – она могла бы своим умом сравниться со многими мировыми учеными, века которых я застал, когда обернулся вампиром. Это я был лишь недалеким восемнадцатилетним юнцом, когда мы встретились. Она уже к своим двадцати двум годам окончила один из престижнейших на то время столичных университетов. Серьезно горела физикой. В Париже ее ждало блестящее будущее. Однако бакалейный бизнес, держащий их с отцом на плаву, прогорел, и им пришлось перебраться на север – где стоимость жизни сильно ниже. Никакие попытки дочери помочь с ведением дел он не воспринимал всерьез. Ее вполне рациональные доводы, что на двоих и небольшой ворох работников достаточно жилища поменьше, игнорировались. Даже мой отец – человек довольно консервативных взглядов – со временем разглядел в Магдалине жилку настоящего предпринимателя и позволил вести финансы практически наравне с собой. Но ее собственный – Марсель – грезил лишь тем, чтобы найти ей подходящую партию и чтобы дочь поскорее «переросла» юношескую дурость…

***

      – Я СЛИШКОМ МНОГО ТЕБЕ ПОЗВОЛЯЛ, РАСПУТНАЯ ДЕВКА! ХОЧЕШЬ УБЕЖАТЬ С ЭТИМ ОБОРВАНЦЕМ И ЖИТЬ В ХЛЕВУ?! БЕГИ! БЫСТРО ЖЕ ТЫ КОНЧИШЬ, КАК ТВОЯ МАТЬ! ТОЛЬКО КОГДА РОМАНТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ РАЗОБЬЕТСЯ О ЖЕСТОКУЮ РЕАЛЬНОСТЬ, НЕ СМЕЙ ВОЗВРАЩАТЬСЯ НА МОЙ ПОРОГ, КАК ГРЯЗНАЯ, ПОБИТАЯ СВИНЬЯ! СЛЫШИШЬ, МАГДАЛИНА?! НЕ СМЕЙ ДУМАТЬ, ЧТО ЭТО ТВОЙ ДОМ! А Я – ТВОЙ ОТЕЦ! С ЭТИХ ПОР Я СКОРЕЕ НАЗОВУ ДОЧЕРЬЮ ВЫРОДКА НАШЕЙ СТОРОЖЕВОЙ СУКИ! ПРОВАЛИВАЙ, ДРЯНЬ! ПРОВАЛИВАЙ!       Марк услышал вопли Марселя еще на подходе к территории. Договорились уйти тихо, под покровом луны, оставив за собой прикрытое окно в комнате Магдалины и емкую записку с просьбой для сумасшедшего папаши забыть о существовании родной дочери. Похоже, несмотря на то, что план провалился, с последним его пунктом Марсель справится прекрасно. Ноги Марка понеслись как пламенем объятые. Только бы он ей не навредил. Только бы…       Навредил. Щека Магдалины в свете фонаря, висящего над воротами, алела. Марсель, должно быть, проехался по ней со всего маху, не заботясь о том, какое громадное пятно останется. Или наоборот: хотел, чтобы синяк выдавал принадлежность, как клеймо на скоте означает, что оно чья-то собственность.       Марк не раздумывал об участи подлеца ни секунды: он сразу собрался ворваться к Марселю и разбить надменное лицо в кровь, вырвать до последнего клочка белые патлы; затащив в одну из гостиных, придушить его любимой итальянской подушкой с позолоченным узором…       Чтобы остыть, хватило одного взгляда Магдалины. Не звука, не жеста. Но гораздо более весомой вещи – она, как всегда, смотрела прямо. Пострадав, не утратила гордости. Марк знал, что для самой Магдалины теперь главное – оставить все в прошлом. Знал, что ее ранит, если он опустится в жесткости до уровня ее отца. Молча взял небольшой саквояж, который уместил в себя все самое необходимое, и прижался губами к макушке.

***

      – Мы обвенчались в местечковый католической церкви через месяц после того дня. В кругу моей семьи. Очень скоро Магдалина влилась в нее так, будто Господь просто перепутал место ее рождения давным-давно. При специфике происхождения она никогда не боялась работать руками. Да о чем это я… Работа руками была для нее всем. Буквально. Когда я приходил в дом Марселя, чтобы проверить исправность светильников, Магдалина тащила меня с сарай на заднем дворе, где из подручных средств оборудовала целую лабораторию. Так что не удивительно, что в ассортименте нашей лавки появились электрические лампы. Как вспомню: папа ей прямо гордился. Он все время учил меня, что порядок должен быть везде – тогда и жизнь будет в порядке. Что ты думаешь? Она за ним, как попугай, стала повторять, я боялся, что с ума сойду… Поучала моих младших братьев, как своих детей – а они и слушались. Мы были счастливы несколько невообразимо скоротечных, но одновременно самых наполненных за все мои столетия лет. В год, когда к нашему счастью решила присоединиться Агата, продажи шли отвратительно. Беременность у Магдалины – тяжело. Еле наскребли деньги на повитуху. Когда Магдалина перед смертью нарекла малышку в честь своей покойной матери, я впервые увидел в ее глазах всепоглощающий ужас…

***

      – Прошу, – мольба звучала дрожащим шепотом. – постарайся дать ей образование. Пусть она будет вправе сама решать, как устроиться в будущем. Кого любить. Чем заниматься. Пусть она никогда не будет отголоском своего отца, его безвольным инструментом. Пусть у нее будет жизнь, какая была у нас с тобой. Мне страшно, Марк. Мне так страшно…       «За ребенка» – говорили все предыдущие слова. «Я не хочу уходить» – отчетливо видел он в лице угасающей молодой девушки, держа Магдалину за руку. Конечно, она больше всего хотела бы сама уберечь Агату. Хотела сделать еще множество великих дел. Хотела проснуться с ним рядом и понять, что вся эта боль и неизбежность ей только приснилась.       До смерти хотел этого и Марк. Он был согласен умереть сам – лишь бы жила она. Лишь бы дурачилась, проверяя окружающих на прочность, чтобы уже в следующую секунду с абсолютной точностью определить, стоящие это люди или нет. Чтобы зарывалась до ночи в чертежах, а наутро выглядела самым воодушевленным существом на планете. Чтобы смеялась над его манерой комментировать ее повадки и до старости целовала так, что голова кругом.       Но кровь не останавливалась. Повитуха не успевала менять тряпки. Младенец на руках матери Марка непрерывно верещал. Магдалина все слабее держала своей ладонью его. Марку оставалось беззвучно ронять слезы и продолжать шептать о любви.

***

      – Мне нельзя было падать духом с маленькой дочерью под сердцем. Я всегда укладывал ее в своей постели, если она плакала ночами. Мама порой причитала, что от этого потом не отучить – я отвечал, что так наверняка делала бы Магдалина. Ее недовольство тут же угасало. Отец скончался через восемь месяцев после моей жены. Удар. Думаю, его подкосило то, насколько плохо у нас шли дела. Братья в свободные часы подрабатывали в порту – разгружали корабли, как и я до того, как занял место отца. Мы все равно едва сводили концы с концами первые пару лет. Потом ничего – оправились. Агата росла полной копией своей мамы: внешность, нрав, даже взгляд – неповторимый взгляд Магдалины точь-в-точь передался нашей дочери. Я и не подозревал когда-то, что такое в принципе возможно. Бывало прижмется ко мне своим маленьким тельцем, поднимет глазенки исподлобья и как выдаст: «Мы все когда-то станем старенькими, как бабуля? Уффф, тогда ты будешь самый ворчливый старик на всееееем свете». Чем не Магдалина? Да вылитая. Она любила бегать после школы по трущобам с ребятами из класса. Играла, что-то без конца исследовала… Не отвадить было. Дочь своей матери. Туберкулез свалил Агату исподтишка: сначала кашель, потом хрипы, немощность, худоба. Малышка серела, а я снова ничего не мог сделать. Как ты помнишь, тогда мы уже были при деньгах, но все врачи попросту разводили руками. Я верил. Я надеялся, что спасу ее... Тогда же в городе появилась сестра Вальдемара. Мне удалось случайно увидеть, на что способен пьяница, которого она обратила. И я стал умолять о помощи. Предложил бизнес, все накопления, любую услугу в обмен на жизнь дочери. Изольда расплывчато пояснила чего хочет. Я же был в таком отчаянии, что дал бы согласие хоть на собственное линчевание. По существу, почти так и вышло в итоге… Я не имел понятия, что вампир способен лечить только себя, моя обратительница – не сочла нужным пояснять детали. Словом, Агату потерял. Она была по-настоящему летним ребенком: светлая, бойкая, энергичная. Пришла в августе и ушла в июле, не дожив до своих полных девяти лет…       Лу весь рассказ простояла у сейфа. Жонсьера что ни на есть прорвало. Причем так, что не прервать, не приблизиться: он никогда прежде так глубоко не погружался в свое настоящее прошлое, она оторопела. Что сказать человеку, который вот так лишился всего и всех, кем дорожил? Да, Лу годы назад потеряла отца. Однако никуда из ее жизни не делись мама, Йонас и Доган; Тина. С недавних пор и инквизиторские друзья стали близки. Марк же… Вряд ли вообще когда-нибудь делился всеми этими подробностями с кем-то, кроме Вальдемара.       – А ты? – сипло выдохнула Лу. – Ты когда родился?       Странный вопрос. Идиотский. Неуместный. После всего услышанного, вероятно, спрашивать следует другое. Только Лу не представляла, в какую еще форму изогнуть слова, чтобы они не вынудили Жонсьера винить себя сильнее, чтобы не заставили уйти в страшные былые события настолько, что просвета сверху не видно.       И важным это казалось – узнать про него больше конкретно сейчас, про самого Марка. Лу с шоком осознала, что они крайне редко говорили о таких вещах: простых, бытовых. Не завуалированных в подколки, искренних. Не утерянных в опасности вампирской жизни. Какой у него любимый цвет, черт возьми? Что Жонсьеру обычно снится?       – Зимой. Согласно старому календарю, сегодня родился Иисус. Отец и спаситель всего сущего. Всегда находил нелепым, что и я сегодня родился. Четыреста двенадцать лет уже хожу по земле, а следовать его воле так и не научился… Разве имею я право вспоминать о Боге, только когда все плохо? Разве позволимо мне считать себя его сыном при моем неверии?       Вот оно. Ему требовалось выговориться. Просто говорить, размышлять, сомневаться. И чтобы кто-то просто слушал. Поджилки у Лу стянуло холодом. Сколько лет, сколько веков Марк держал реальные желания под замком? Страшно считать.       – Чего просил этот твой Иисус?       – «Не убей». «Возлюби ближнего своего» и далее по списку.       – Первое с нашей работой просто физически невозможно. Второе исполняешь на все сто. «Отец» должен простить осечку. Тем более, думаю, с остальным все тоже не настолько плохо, как тебе кажется.       Он дернул уголками губ в кривой, невеселой усмешке. Увел задумчивый взгляд в сторону. Помолчав, решил подняться. За время паузы Лу отправила стакан с кровью к окну. Телекинез плавно опустил стеклянный цилиндр на деревянный паркет поблизости.       – В меня уже не лезет. Хватит, прошу.       – Пей. А то в палку превратишься. Считай, это тебе в отместку за то, что не сказал про днюшку.       – Я не отмечаю. Повторюсь, для меня гораздо большее значение имеет то, что сегодня в этот мир пришел Иисус.       Надо что-нибудь торжественное выдать по случаю. Показать, что значимость не только в эфемерном высшем существе, но и здесь, в этом до ужаса душном кабинете. Жарко, аж лицо запылало. Тепло с мурашками переползло с ушей на щеки. Соберись, тряпка. Не молчи. Уметь бы еще красиво говорить…       – Я рада, что ты пришел в мир за тебя. Как минимум, иначе сама бы давно ласты склеила.       – Прагматично.       – Твое влияние. Вот видишь, одни плюсы. Ты сам уже как Иисус во плоти.       Впервые за ночь шутка Лу вызвала у Жонсьера чистый, глубокий смех. Имя его бога в сравнении с ним самим показалось Марку верхом абсурда.       Лу, в свою очередь, недоумевала, что она все еще продолжает стоять. Осознание одной простой истины понесло ноги к Жонсьеру почти одновременно с тем, как он начал хохотать: за многие месяцы они едва ли не срослись, уйму дней провели бок о бок, и никогда – так, как порой невообразимо хотелось.       Всегда были серьезные до скрежета зубов причины. Обстоятельства. Работа, тренировки, неприятности. А крепких объятий не было ни разу. Чтобы ненадолго, но честно. Чтобы выразить то, отчего язык заплетается. Чтобы бедлам в голове успокоился и стало спокойно хоть на пару мгновений.       Лу прилипла к Жонсьеру, и гогот над ухом утих. Свитер действительно вышел мягким – если касаться руками со спины, если прижиматься грудью к груди, приятно. Дельта «Звездного флота» – гладкая, выпуклая. Вот так же, наверное, постоянно чувствовал себя экипаж Спока: вулканца наполовину и все равно порой «вулканистого» от и до – обнимая его. Заторможенная реакция, непонимание, как действовать – все, что пока выдавал Марк.       Надо делать это чаще. Надо спрашивать больше. Не тупить.       Наконец, ладони Жонсьера медленно, осторожно скользнули по лопаткам в каком-то абсолютно потерянном, полупохлопывающем движении. Лу сама вжалась сильнее. Пальцы, которыми она стискивала ткань, вцепились в петли намертво. Ее не волновало, что они могут растянуться, деформироваться. Волновало другое: он что, реально не знает, как обниматься? Так, похоже, список обязательных вопросов необходимо пополнить. Но это потом. Все потом. В конце концов, не прозвучало нечто очень важное. Лу набрала полные легкие воздуха и выпалила с чувством – пока нос продолжал таранить его плечо:       – С днем рождения, Марк.