Вернутся к фанфику
Отчаяние
10 октября 2025, 01:12Вики
Мальбонте и Люцифер рассказали Чуме о школе — о месте, где, казалось, ещё теплилась последняя искра света. Но стоило этим словам сорваться с их уст, как судьба запечатала приговор. Меня охватили ужас и полное отчаяние — то первобытное чувство, когда даже страх теряет смысл. Я смотрела, как Чума, величественная и безжалостная, уничтожала всё, что когда-либо было мне дорого: стены, пропитанные памятью; голоса, что некогда звучали смехом; лица, которые я уже никогда не увижу. Было много крови. Слишком много. Даже во времена великой войны с Мальбонте, когда небо разрывалось от грохота крыльев и клинков, мир не знал такого количества страданий. Тогда кровь имела цену — жертву во имя чего-то. Сейчас же она лилась без смысла, как вода из разбитого сосуда. С каждым мгновением становилось ясно: шанса на спасение больше не существует. Всё рушилось с пугающей закономерностью — будто само время отвернулось. Я чувствовала, как исчезаю — не телом, а существом, личностью, памятью. В мире, где господствует Чума, даже воспоминания не имеют права на жизнь. От моих мыслей меня отвлекла Мими — тихо, почти неощутимо, она коснулась моих рук, словно напоминая, что я ещё существую. Её прикосновение было таким живым, тёплым, будто противоречило самой атмосфере смерти, нависшей над нами. Мне показалось, что она хотела что-то сказать — что-то важное, отчаянное, способное хоть на миг вернуть смысл происходящему. Но её губы остались замкнутыми, и лишь глаза — огромные, блестящие от страха и боли — говорили за неё больше, чем могли бы слова. Она смотрела туда, где Чума, холодная и величественная, методично избивала того, кто посмел противиться её воле. Это зрелище напоминало не наказание, а ритуал — демонстрацию власти, абсолютной и бесчеловечной. Казалось, сама земля дрожит под каждым её движением. Такое происходило с каждым бессмертным, кто осмеливался возразить. В лучшем случае — если Чума сочтёт тебя ещё пригодным для существования. В худшем — тебя не просто стирали с лица земли, тебя вырывали из самого потока времени, делая так, будто тебя никогда не было. Я чувствовала, как дрожат руки Мими. Её пальцы будто искали во мне опору, но я сама едва держалась на грани. Всё вокруг рушилось — и не от силы Чумы, а от того ужаса, который она приносила просто своим присутствием. — Почему мы не боремся? Почему просто стоим на месте и ничего не делаем, когда мама и Эрагон хотя бы пытаются?! — мой голос дрожал, будто разбиваясь о собственный страх. Слёзы лились сами по себе, горячие и беспомощные, — как будто тело плакало за душу, которая уже устала. Мими лишь крепче сжала мою руку. Её пальцы впились в кожу так сильно, что хотелось вскрикнуть, но я сдержалась. В её прикосновении не было злости — только отчаяние, смешанное с невыразимым желанием удержать меня на грани. На вид она казалась беззащитной — тонкая, хрупкая, словно тень самой себя. Но я знала правду: в её крови спала сила, перед которой меркли даже армии ангелов и демонов. Мими смотрела прямо в глаза, и я почувствовала лёгкое, едва ощутимое колебание — как будто её магия коснулась меня, стремясь унять боль, остановить слёзы, заставить замолчать. Она пыталась воздействовать на моё сознание, обволакивая мысли мягким, почти ласковым мороком. Но кандалы на её запястьях — тёмные, пульсирующие печатями древнего происхождения — вспыхнули слабым светом, и магия угасла, не успев достичь цели. Она опустила взгляд, и мне показалось, что в её глазах мелькнула не злость, а стыд. Мими могла бы уничтожить половину тех, кто служил Чуме, — если бы только могла. Но сейчас её сила была заключена в железо, а воля — в молчание. И, возможно, именно это сводило её с ума: не слабость, а осознание, что её могущество стало бессилием. Краем глаза я заметила, как на нас смотрел Мальбонте — его взгляд буквально прожигал меня насквозь, изучая, оценивая, претендуя на право судить. Я сжала губы в тонкую линию и отвернулась; он явно почувствовал укол — оттого в его лице промелькнуло что-то, похожее на обиду, а может, на собственную оскорблённую гордость. Но мне было на это наплевать. Он заслужил свою участь. Всё было рассчитано: мне пришлось влюбить его в себя, словно вводя в сложнейший политический алгоритм фактор, способный перевернуть баланс сил. Это не было признанием или слабостью — это была холодная, циничная тактика, инструмент войны. Я отдала часть себя в залог победы, играя роль, которую выучила до автоматизма. И всё же план дал трещину. Попытка обмануть чудовищную силу обернулась тем, что чудовище почувствовало — впервые. Я не убила его, как должна была. А вот чувства в нём пробудила — настоящие, разрушительные, такие, за которые он теперь ненавидит и меня, и самого себя. *** Я лежала на кровати, уставившись в потолок, но мысли вновь и вновь возвращались только к одному человеку. Лишь к нему. К тому, на ком невольно задерживался мой взгляд, даже когда я пыталась отвлечься, заставить себя думать о чём-то другом. Иногда мне казалось, что он отвечает мне тем же — тонкой, почти неуловимой взаимностью, прячущейся в его взгляде или короткой улыбке. Но с каждым днём я всё яснее понимала: это не любовь. Это просто вежливость, холодная и осторожная, как прикосновение льда к коже. Эрагон… имя, которое звучало в голове мягко, но резало сердце остро. Он был тем, с кем хотелось быть рядом — не из страсти, не из прихоти, а потому что само его присутствие приносило покой, редкий и хрупкий. Его глаза — глубокие, прозрачные, цвета утреннего неба — были похожи на океан, в котором я тонула с каждым взглядом. А его белоснежные волосы, такие мягкие, такие чужие и недосягаемые, вызывали желание просто дотронуться, ощутить реальность того, кто для меня давно стал мечтой. Я всегда знала, что эта любовь обречена. Что она не принесёт ничего, кроме боли. И всё же не могла — не хотела — остановиться. Любовь к нему была моей слабостью и моим спасением, моей погибелью и моим смыслом. Я знала, что именно она, в конце концов, разрушит меня — и всё же принимала это с тихой покорностью, словно уже смирилась с собственной гибелью. Чума вошла ко мне без малейшей церемонии: дверь была распахнута по‑хозяйски, и в проёме стояла она — спокойная, властная, вглядывающаяся в моё заплаканное лицо с той же бесстыдной невозмутимостью, с какой власть смотрит на жертву. Сегодняе задание было первым испытанием: мне предстояло убить собственного отца. Но я не исполнила приказ. Не смогла. Даже моя демоническая натура, казалось, растаяла перед внутренней болью и страхом, и я осталась раздавлена собственной неспособностью сделать то, чего от меня требовали. Чума подошла ближе и мягко коснулась моей щеки — таким же жестом, каким когда‑то обнимала мать. Прикосновение было обманчиво нежно и потому ещё более угрожающим: в нём не было сострадания, лишь демонстрация контроля. Я подняла на неё глаза; её улыбка была безумной, ровной и хитрой, как расчетливый приговор. — Убирайся, — рявкнула я в ответ и отвернулась. Слова вырвались из меня резко, скользя по холодной стене комнаты; по моему голосу было видно, что я хочу одной вещи — изгнать её прочь. Но Чума, по‑всякому очевидно игнорируя мои уговоры, бросила на кровать несколько тяжёлых плетьев — как символ того, что выбор был иллюзорен. — Ты убила своего отца, — произнесла она ровно, будто констатируя факт государственной важности. — Ты заслужила подарок. Буду ждать тебя сегодня на балу. Я посмотрела на неё сквозь расплывшиеся слёзы. — Убирайся отсюда, — крикнула я, — я не хочу тебя видеть! Чума сжала меня за подбородок — хват был твёрдым, безжалостным; её ладонь держала голову и не давала мне отвернуться. Голос её был тих, но в нём не слышалось ни одного тёплого оттенка: — Я не спрашивала, хочешь ли ты. Ты пойдёшь. Иначе я притащу тебя туда силой. С этими словами она отпихнула меня и, не оглянувшись, вышла. Комната наполнилась тихим эхо её шагов; я осталась одна с дрожью, которая шла не столько от холода, сколько от понимания своей уязвимости и оттого, что выбор, который мне навязали, оказался глубже и страшнее, чем я представляла. Я осталась одна, и эта одиночество было тяжёлее любого наказания.Эрагон
Я знал, что ей придётся страдать там. Знал заранее, как обернётся против неё всё то, что она строила и возводила — как руины прошлых усилий обратятся в обвинения, как плоды амбиций станут оковами. Казалось, я сам тону в собственном омуте мыслей: холодная логика и жалость боролись во мне, порождая одновременно решимость и бессильную отчаянность. Я хотел спасти как можно больше бессмертных; хотел, чтобы как можно больше людей выжило в этом аду — хотя даже ад по сравнению с настоящим становился бы раем. Ребекка была рядом со мной — всегда. Это присутствие было не просто опорой, а импульсом, который возвращал меня из пропасти сомнений и заставлял действовать. Её верность казалась неоспоримой, и я опирался на неё так же, как капитан опирается на компас в бурю. Ко мне подошёл один из ангелов: аккуратный поклон, сдержанная учтивость — формальность, в которой пряталась тревожная весть. Я вырвался из плена своих мыслей и переключился на дело. — Господин, — произнёс он тихо, став на одно колено, соблюдая ритуал предательства и повиновения одновременно. — Говори, — холодно ответил я, сразу принимая рабочий тон и отступая от личного. — Господин, — продолжил ангел, — Чума устроила в школе бал. Вики было велено убить своего отца. Слова ударили точнее стрелы: я ощутил, как вжался в кресло, будто тяжесть рассудка давила на меня, и сжал кулаки до боли в костях. — Она справилась? — спросил я, голос выдавал одновременно и надежду, и страх. Ангел кивнул, подтверждая то, чего я боялся услышать. Я скривился, каменное выражение лица не скрывало внутреннего надлома, и махнул рукой — жест, в котором было и отвращение, и признание неизбежности происходящего. Ангел ещё раз поклонился и вышел из кабинета; дверь закрылась, и в тишине я позволил себе опустить лицо в ладони, пытаясь упорядочить поток мыслей и понять, что теперь делать дальше. В кабинет без стука ворвалась Ребекка — резко, как буря, и сразу заняла пространство передо мной.— Что с моей дочерью? — спросила она, оперев ладони о стол; в её голосе слышались и страх, и гнев. Я убрал руки с лица и внимательно оглядел женщину: обеспокоенная, напряжённая, готовая разрывать любые преграды ради правды. — Всё хорошо, — ответил я. Соврал. Ребекка не поверила; её взгляд был умеющим рыть правду до камня. Тем не менее она ненадолго отступила — не из страха, а чтобы собрать силы. Я знал: она докопается до сути, и у меня не было иллюзий насчёт её настойчивости. — Нам нужно спасать её, — сказала она твёрдо. Я кивнул — мы оба понимали цену этих слов и ту безотлагательность, что за ними стояла. — Завтра у Чумы бал, — продолжил я, переходя к делу. — Это идеальный момент: её внимание будет рассредоточено, охрана — расслаблена. Мы сможем нанести удар, пока она этого не ожидает. Ребекка согласилась без лишних слов. Она отошла от стола и, не теряя ни секунды, позвала тех, кому доверяет — людей готовых действовать быстро и решительно. В комнате повисла сжатая, холодная решимость: план рождался в молчании, но с каждым его пунктом становилось ясно — это наш единственный шанс.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!