2.6

2.6

Жизнь для меня всегда казалась кусочками лоскутков старого, много раз перешитого, тёплого одеяла. Когда-то его подарила мне какая-то молодая пара, увидев милую девочку в детдоме. Выбрали, правда, не меня, но одеяло оставили. Уже что-то, верно?Кусочки часто рвались и распадались, из-за чего некогда аккуратный узор превращался в беспорядочную, но живую мозаику. Каждый раз я пришивала к нему новые лоскутки и со временем изначальная картинка, такая же как у всех, сменилась чем-то новым и исключительно моим. Если быть честной, то жизнь ощущается так же, как мозаика из разноцветных кусков. Устраиваясь в журнал, я была обычным одеялом: стандартным, с привычным рисунком и цветом. А теперь? Теперь я сложная, пёстрая ткань, вышитая изящной рукой Реджины Миллс. Играть в детектива, искать женщину, ради которой я готова подставляться под пули, точно не входило в мой список обязанностей. И всё же, вот мы здесь. Киллиан мило улыбается, наливая в бокал вино, которое, по моим меркам, стоит как три мои зарплаты. Я улыбаюсь в ответ. Он не понимает, что не нужен мне. Пожалуй, однажды проснувшись в постели Реджины Миллс, ты осознаешь: тебе в принципе больше ничего не нужно. Она, как новая экосистема, где есть всё сразу: воздух, вода, еда. И вот я сижу среди её врагов, улыбаюсь им, но живу исключительно ею. Всё началось примерно три недели назад, когда все швы моего одеяла начали угрожающе расходиться…

Около трёх недель назад.

После возвращения из Парижа всё будто вошло в привычное русло. Реджина снова приходила в офис первой: сосредоточенная, безупречная, словно тех нескольких дней в другом городе и не существовало. Эмма тоже делала вид, что ничего не изменилось, но внутри всё было иначе. Теперь, каждый раз, когда она смотрела на Реджину, её охватывало странное и тёплое беспокойство, будто она стояла на краю чего-то огромного. Реджина работала молча, что-то записывала в блокноте, листала документы, поправляла волосы. Эмма сидела напротив, делая пометки в отчётах, но ловила себя на мысли, что не запомнила ни одного слова из прочитанного. Она просто слушала, как Реджина тихо вздыхает, как клацает клавиатура под пальцами женщины, как дрожит бумага в её руках. Иногда Эмма думала, что всё это нужно было обсудить. То, что произошло между ними в Париже. Эти взгляды. Прикосновения. И то, как легко, почти неосознанно, Реджина позволила ей остаться рядом. Но Миллс не поднимала эту тему. Ни слова, ни намёка. Как будто ничего не было. И всё же Эмма видела, как иногда взгляд Реджины задерживается на ней чуть дольше, чем нужно. Как уголки губ дрожат, когда она старается скрыть улыбку. Как голос становится мягче, когда женщина произносит её имя. Иногда Эмма ловила себя на том, что ждёт от неё чего-то: разговора, признания, даже ссоры. Чего угодно, лишь бы эта странная, невесомая неопределённость исчезла. Но вместо этого были только работа, отчёты и их сдержанное «до завтра». — Ты снова не обедала, — заметила Эмма, нарушая тишину. Реджина подняла глаза. — Ты следишь за моими привычками, мисс Свон? — Кто-то же должен, — мягко ответила Эмма и чуть усмехнулась. Реджина хотела что-то сказать, но замолчала, изучая её взгляд. На секунду в комнате стало слишком тихо. — В Париже тебе было спокойнее, — продолжила Эмма, будто между делом. — Париж располагает к спокойствию, если знать, с кем туда лететь, — отозвалась Реджина, и в её голосе мелькнула улыбка. Эмма хотела ответить, но слова застряли в горле. Она только кивнула, не в силах выдержать этот взгляд. — Я… хотела спросить, — осторожно произнесла она, — Та женщина… Зелина. Она ведь… Реджина медленно закрыла блокнот. — Не стоит, Эмма. — Просто показалось, будто вы… знакомы ближе, чем коллеги. — Мы действительно знакомы давно. — Реджина обошла стол и встала рядом, облокотившись на край. — Но сейчас я бы предпочла не возвращаться к прошлому. Оно не приносит пользы. Эмма подняла на неё глаза. — Но ведь прошлое является частью нас. Иногда оно не отпускает, пока мы не поговорим о нем. Реджина чуть улыбнулась, но в её взгляде мелькнула усталость. — Иногда разговор только делает больнее. Она протянула руку, осторожно дотронувшись до щеки Эммы. — Не думай об этом, ладно? Эмма кивнула, но внутри всё кипело. Она хотела сказать, что не может не думать. Что каждое утро, видя Реджину, чувствует, будто снова падает. Но Миллс вдруг приблизилась, и вместо слов оставила короткий поцелуй в губы. — Сегодня вечером ужин у меня, — спокойно произнесла она, словно ничего не произошло. — Генри очень хочет тебя увидеть. — Ужин? — Эмма удивлённо моргнула. — Ты уверена? — Разумеется, — Реджина чуть улыбнулась. — Не могу же я лишить сына удовольствия видеть своего любимого помощника. Эмма почувствовала, как щёки слегка покраснели. — Хорошо. Я приду.

***

В доме пахло свежей выпечкой и чем-то уютно-ванильным. Реджина явно умела создавать атмосферу так, будто обычный ужин превращался в маленький праздник. Генри первым подбежал к двери, когда Эмма позвонила в звонок. — Эмма! — радостно воскликнул он, обняв её так, будто не видел месяцами. — Привет, парень, — улыбнулась она, присев, чтобы ответить на объятие. — Ты что, вырос за эти несколько недель? — Может быть, немного, — важно пожал плечами Генри и взял её за руку. — Пойдём, мама готовила ужин целый час! Она сняла пальто и последовала за ним в столовую. Реджина стояла у стола, разливая вино. Волосы женщины были аккуратно собраны, а атласная, тёмно-синяя блузка, мягко струилась по плечам подчёркивая изящную талию. — Добрый вечер, Эмма, — произнесла она, даже не поднимая взгляда, но уголки губ дрогнули в улыбке. — Ты вовремя. — Ты выглядишь… — Эмма на секунду потеряла нить разговора, просто смотря в ореховые глаза напротив, — Как всегда чертовски безупречно. — Спасибо, — сухо ответила Реджина, но взгляд её стал теплее, а щеки явно на тон розовее. — Генри, накрой на стол, пожалуйста. Ужин прошёл на удивление спокойно. Генри болтал без остановки, рассказывая про школу, про новый комикс и как собирается в следующем году попробоваться в театральный кружок. Эмма слушала, улыбаясь, а Реджина то и дело дополняла сына, не скрывая материнской гордости. Иногда их взгляды встречались. Просто мгновения, но этого хватало. После Парижа они не говорили ни о том, что произошло, ни о том, что теперь будет. Всё казалось зыбким и неназванным, но сидя сейчас вместе с Реджиной и Генри за одним столом, Эмме было достаточно и этого. Она бы еще сто раз подставилась под пули, лишь бы находиться там, где находится сейчас. Когда они уже собирались приступать к десерту, Генри неожиданно вскочил с места. — Давайте сыграем в твистер! — Генри, — строго произнесла Реджина, но сын уже тащил рулон цветного поля из шкафа. — Ну, мам, один раз! Обещаю, потом сам всё уберу! Эмма не удержалась от смеха. — Почему бы и нет? Реджина закатила глаза, но сдалась. — Хорошо. Один раунд. Только один! Полотно развернули прямо в гостиной. Генри взял карточки и, сияя, начал диктовать: — Правая рука — зелёный! Эмма послушно потянулась, теряя равновесие, но удержалась. Реджина последовала за ней, движения её были выверены и изящны, как всегда, даже в игре она сохраняла достоинство. — Левая нога — синий! Они переплелись, смеясь. Генри, стоявший рядом, хлопал в ладоши и командовал дальше. — Правая рука — красный! Реджина послушно переставила ногу, и в этот момент грудь её почти коснулась плеча Эммы. Свон рефлекторно подняла взгляд и замерла, сердце стучало где-то в висках. Реджина, уловив это, склонилась к ней чуть ближе и шепнула: — Эмма, прикрой рот, а то слюни на пол капать начнут. — Простите, мисс Миллс, просто не каждый день начальница оказывается… — она замялась, подыскивая слово, — Так близко к лицу подчинённого. Реджина едва заметно улыбнулась, глаза женщины блеснули озорным светом. — Тогда считайте, что сегодня у Вас внеплановое повышение, — отозвалась она шёпотом, чтобы Генри не услышал. Свон прыснула со смеху, теряя равновесие, и они обе рухнули на пол, придавив поле. Генри, хохоча, упал рядом. — Вы обе проиграли! — торжественно объявил он. Реджина вздохнула, стараясь быть серьезной, но улыбка играющая на ее губах доказывала обратное. — Кажется, меня переиграли на моём же полу. — Это потому, что ты недооценила соперницу, — парировала Эмма, глядя на неё снизу вверх. Когда Генри наконец уснул, дом погрузился в тишину, которая бывает только в поздний вечер: мягкую, уютную, с лёгким потрескиванием свечей на каминной полке. Реджина спустилась по лестнице, держа в руках два бокала с вином. Эмма стояла у окна, глядя на огни улицы. — Всё-таки уснул? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — С трудом, — ответила Реджина с улыбкой. — Он пытался вытянуть из меня, сыграю ли я с ним завтра в шахматы. Эмма повернулась, улыбнувшись. — И ты согласилась? — Конечно. Я всегда проигрываю, но ему это необходимо для самооценки. Они рассмеялись. Реджина подошла ближе, протянув бокал. Их пальцы соприкоснулись, но ток будто пробежал между ними. Эмма хотела что-то сказать, но Реджина заговорила одновременно с ней. — Нам нужно… — Я хотела… Обе женщины остановились, переглянулись, и громко засмеялись. — Хорошо, ты первая, — уступила Эмма, опустившись на диван. Реджина на секунду задержалась, будто собираясь с духом. Потом села рядом, чуть ближе, чем требовалось. — Нам нужно обсудить… нас, — произнесла она тихо. Слово повисло между ними, почти осязаемое. Эмма не отвела взгляда. — Я думала, ты никогда не скажешь, — усмехнулась она, но в ее голосе слышалось больше облегчения, чем иронии. Молчание снова легло между ними, но на этот раз другое: не неловкое, а наполненное чем-то, что не требовало слов. Эмма медленно потянулась вперёд, глядя прямо в глаза Реджине. — Я могу сказать всё, если хочешь, но, кажется, действия иногда понятнее, — произнесла она почти шёпотом. Реджина чуть приподняла подбородок. Такое едва заметное движение, но разрешение было прочитано Свон мгновенно. Эмма не выдержала и притянула её к себе. Поцелуй вышел осторожным. Эмма будто проверяла границы дозволенного, стараясь не наседать, но когда Реджина прислонилась грудью к ее груди, Свон выдохнула прямо в губы, раскрывая шире рот для языка женщины. Когда они отстранились, Эмма тихо рассмеялась: — Так что, не соблаговолит ли главный модный редактор Нью-Йорка стать моей девушкой? Реджина подняла бровь, будто раздумывала над словами блондинки. — Это нужно обдумать. Ты слишком наглая. Эмма сделала вид, что смертельно оскорблена. — Наглая? Я? После всего, что я— Договорить она не успела: Реджина рывком притянула её обратно в поцелуй с громким чмоком, прервав протест, и прошептав в губы: — Согласна. Эмма рассмеялась прямо в её губы, и, не удержавшись, обняла сильнее, сажая Реджину прямо к себе на колени. Их смех и тихие вздохи растворялись в вечернем полумраке, среди запаха вина и свечей. В уютном доме Реджина сидела у неё на коленях, всё ещё чувствуя, как бешено бьётся сердце: своё или Эммы, она уже не могла разобрать. Воздух между ними был густой, почти вязкий, пропитанный теплом и чем-то опасно-сладким. Эмма не отпускала, просто смотрела на неё снизу вверх с тем выражением, от которого Реджина теряла самообладание. Несколько секунд они молчали, пока Миллс не выдохнула: — Знаешь, я бы, наверное, предложила тебе остаться, — сказала она тихо, пальцами заправляя прядь волос за ухо Эммы. — Но боюсь сорваться. Эмма устало застонала, обронив голову ей на грудь. Вздох вырвался почти с жалобной интонацией. — А я всё жду, когда ты сорвёшься, — пробормотала она, чуть глухо, прямо в ткань её блузки. Реджина не удержалась. Легкая, невольная улыбка коснулась ее губ. Она наклонилась и поцеловала Эмму в нос. — Ты неисправима, — прошептала она. — А ты слишком правильная, — буркнула Эмма, не открывая глаз. Реджина тихо рассмеялась , и всё же осталась сидеть у неё на коленях, не делая ни малейшего движения, чтобы отстраниться. Её пальцы скользнули к виску Эммы, убирая еще одну выбившуюся прядь, и на мгновение весь мир сузился до этого простого, спокойного момента. Позже вечером, проводив Эмму, Реджина стояла у туалетного столика, водя щёткой по густым тёмным волосам. За окном город медленно затихал, огни становились мягче, а в отражении зеркала на её лице играла редкая, почти детская улыбка. Она вспомнила, как Эмма хмурилась, пытаясь спрятать смущение под дерзостью, как краснела, когда Реджина поцеловала её в нос. На секунду в груди стало так легко, будто и правда всё наладилось. Реджина осторожно положила щётку на стол и коснулась пальцами губ, где всё ещё теплился след поцелуя. Вдруг ее взгляд в зеркале стал другим: жёстким, сосредоточенным. Улыбка сползла, словно кто-то выключил свет. Она закрыла глаза и комната сменилась на дом, где всё начиналось. Тяжёлый запах свечного воска и старых книг стоял в доме. Часы в углу давно остановились, а маятник словно застыл ровно в тот вечер, когда перестало биться сердце Генри Миллса. За окном моросил дождь, оставляя на стекле длинные, прозрачные следы. Реджина стояла у камина, сжимая в руках кружку остывшего чая, и смотрела, как пламя пожирает последние поленья. Тепло не помогало. Всё вокруг казалось вымершим, даже воздух. — Ты могла бы хотя бы притвориться, что тебе не всё равно, — тихо сказала она, не оборачиваясь. Зелина, стоявшая в дверном проеме, резко повернулась. — Опять начинается? — Не опять. — голос Реджины сорвался, но она сдержалась. — Всего несколько дней прошло, Зелина. Всего несколько дней, как умер наш отец. А ты ведёшь себя так, будто ничего не случилось. — Я просто не умею рыдать по расписанию, как ты, — холодно ответила Зелина, облокотившись на подоконник. — Каждый переживает горе по-своему. — Переживает? — Реджина обернулась. В её глазах вспыхнула боль. — Ты не была рядом, когда он… — она запнулась, будто слово не могло пройти через горло. — Когда он уходил. Не пришла ни в больницу, ни на похороны. Ты даже не попрощалась. Зелина сжала губы. — Потому что ты не дала. — Я не дала?! — Реджина шагнула ближе. — Это ты сбежала к своему Румпелю, когда отец лежал в палате. Я тебя тогда искала. А ты что? Развлекалась! — Перестань. — голос Зелины дрогнул, но она быстро собралась. — Не тебе меня судить. — Я не сужу, — твёрдо сказала Реджина, шумно выдыхая. — Я просто не понимаю, как ты можешь смотреть в глаза матери после всего. На миг Зелина отвела взгляд. — Мама всегда знала, кто я, — произнесла она вдруг с какой-то странной усмешкой. Реджина нахмурилась. — Что? — Румпель всё выяснил, — Зелина говорила медленно, будто нарочно проверяя, как звучат слова в тишине дома. — Документы, записи… Всё. Генри Миллс не мой отец, Реджина. В комнате стало по-настоящему тихо. Только пламя в камине потрескивало, будто издеваясь над тишиной. — Не смей, — прошептала Реджина, сжав кулаки. — Не говори так! — Почему нет? — Зелина подняла подбородок. — Это правда. И, кажется, мама знала. Она просто молчала. Реджина побледнела. — Зачем ты это придумала? Чтобы оправдать своё равнодушие? — Это не равнодушие! — вспыхнула Зелина, шагнув к ней. — Я просто устала быть тенью! Вечно второй! Всё внимание тебе, всё сочувствие тебе, все взгляды — тебе! А я кто? Ошибка? Кто я, Реджина? — Хватит! — голос Реджины дрожал. — Ты не имеешь права кричать в доме, где ещё пахнет его одеколоном, где стоит его чашка! — В доме, где я, возможно, вообще чужая? — выкрикнула Зелина. — Почему я должна скорбеть о человеке, который, может, даже не мой отец? Эти слова будто ударили в грудь, выбив весь воздух. Реджина подошла вплотную к сестре. В глазах девушки плескались слёзы и гнев, а в руках чувствовалось напряжение, граничащее с отчаянием. — Замолчи, — выдохнула она. — Замолчи, пока не наговорила лишнего. — Лишнего? — Зелина усмехнулась, но губы её дрожали. — Лишнего, это когда ты притворяешься, будто всё под контролем, а сама ломаешься внутри. Я хотя бы честна перед собой. — Честна?! — рука девушки зависла в воздухе. — Ты называешь честностью предательство памяти отца? — Памяти, — с горечью повторила Зелина. — Моего или твоего? Реджина не выдержала. Рука сорвалась сама собой: короткий, звонкий шлепок, и Зелина отшатнулась. Леденящая тишина вновь накрыла комнату. Зелина медленно подняла голову. В глазах ее больше не было слёз, только холод. — Знаешь что, Реджина? — сказала она тихо, приложив ладонь к покрасневшей щеке. — Уезжай. Быстрее. Уезжай и оставь меня в покое. Она повернулась и пошла к двери, не оглядываясь. — Зелина… — едва слышно позвала Реджина, но та уже хлопнула дверью. Деревянные стены дрогнули, будто вместе с ними что-то надломилось и внутри самой Реджины. Она стояла, глядя на пол, где валялась разбитая рамка с фотографией отца, ее и Зелины, когда они обе были ещё детьми, смеющимися на фоне сада. Пальцы дрожали, когда Реджина подняла снимок. — Прости, папа, — прошептала она, прижимая рамку к груди. — Я пыталась.

***

Редакция жила своим обычным ритмом: звонки, спешка, запах кофе и шелест бумаг. Никто не знал, что именно изменилось за последние недели, но все чувствовали, что воздух стал другим. Будто в помещении, где всегда держалась температура чуть ниже нуля, внезапно включили отопление. Сначала казалось, что это просто случайность, усталость или временная слабость строгой и неприступной Миллс. Но когда эти «случайности» становились всё чаще, в редакции начали переглядываться. Каждое утро начиналось одинаково. Реджина входила в офис в своем идеальном пальто, привычно деловитая, собранная, но как только её взгляд находил Эмму, что-то в ней смягчалось. Незаметно для самой себя она задерживала шаг, давая себе лишнюю секунду посмотреть на блондинку . И каждый раз ее губы трогала едва заметная, но теплая улыбка. Настолько нехарактерная, что секретарь однажды уронила кофе от удивления и неожиданности. А Эмма… Эмма была влюблена настолько бесстыдно и искренне, что даже её попытки скрыть это выглядели трогательно. Она приносила Реджине ее любимый кофе каждое утро, несмотря на погоду и собственную загруженность. Иногда прямо в кабинет, иногда оставляла у стола, когда Миллс была на совещании. Свон всегда делала вид, что это ничего не значит. Хотя её взгляд, когда она смотрела, как Реджина подносит стакан к губам, говорил куда больше слов. — Я одна это вижу? — Руби прищурилась, наблюдая, как Миллс задержала дверь лифта для Эммы. — Нет, — мрачно ответил Сидни. — Она задержала дверь. Для. Эммы. — Я думала, она не задерживает двери даже для Бога. — У Миллс нет Бога, — заметил Сидни. — Есть графики и дедлайны. Оба синхронно посмотрели в сторону кабинета главного редактора, где Эмма стояла, что-то объясняя на планшете, а Реджина слушала с таким вниманием, будто речь шла не о макете, а о спасении мира. Однажды Реджина протянула Эмме контейнер с домашней едой. Миллс никогда ничего не приносила из дома, а уж тем более не делилась. Это вызвало такую волну слухов, что весь отдел маркетинга обсуждал это до конца дня. — Что между вами? — выпалила Руби спустя пару дней, нависнув над Эммой в кафетерии. — Ничего, — спокойно ответила Эмма, откусывая булочку, словно то, что Реджина принесла ей домашнюю запеканку, было самым повседневным явлением на свете. — Она улыбается тебе. Ты понимаешь, что она улыбается? — Руби шептала, как будто речь шла о государственном заговоре. — Миллс. Улыбается. — Может, настроение хорошее. — У неё не бывает хорошего настроения! — чуть ли не вскрикнула Руби. — Что ты скрываешь? Эмма только отвела взгляд, пряча едва заметную, до невозможности нежную улыбку. Сидни присел рядом, сложив руки на столе. — Свон. Скажи честно. Вы… спите? Эмма чуть наклонила голову, не отвечая сразу. Она не лгала и не подтверждала. Просто смотрела на них взглядом человека, который хранит что-то слишком личное, чтобы выносить на всеобщее обсуждение. — Нет, — произнесла она наконец. — Мы не спим с ней. Но в голосе ее была такая мягкость, такая нежность, что Руби нахмурилась: — Тогда что? Эмма, допив кофе, лишь улыбнулась, и это молчание сказало им больше любых слов.

***

Ужин у Миллс давно превратился в маленькую традицию. Генри старался делать вид, что ему всё равно, но каждый раз сиял так, будто собирался отмечать Новый год. Эмма пришла чуть раньше, помогала нарезать овощи и присматривала за соусом, пока, как всегда грациозная и сосредоточенная Реджина, сквозь привычную строгость всё равно не могла скрыть довольства от того, что Эмма у неё на кухне. Генри носился по дому в носках, рассказывая им о школе, о новой группе по робототехнике, и о том, как учительница сказала, что у него «отличные аналитические способности». — Видишь? — гордо произнёс он, — Я же говорил, что математика — это моё. — Я никогда не сомневалась, — ответила Реджина, ласково погладив его по плечу. Эмма стояла у плиты, помешивая густой сливочный соус. Она делала вид, что поглощена рецептом, хотя её мысли постоянно и совершенно некстати возвращались к тому, как утром Реджина провожала её взглядом у лифта; к тому, как касалась её ладони возле кофемашины; к тому, как сегодня вечером задержалась на секунду дольше, чем нужно, когда поправляла воротник пальто Эммы. Реджина подошла ближе настолько, что Свон почувствовала тепло ее тела. — Не подгорит? — тихо спросила она, вставая у девушки за спиной. — Я слежу, — пробормотала Эмма, не успев скрыть смущенную улыбку. Рука Реджины легла ей на талию настолько естественно, будто они делали так тысячу раз прежде, а затем она и вовсе осторожно наклонилась и прижалась губами к гладкой коже за ухом Эммы. — Вот теперь точно не подгорит, — прошептала она, довольная тем, как у Свон на миг дрогнули пальцы. — Мам, вы снова… — Генри, заметив их, возмущённо захлопнул учебник. — Это нечестно! Я же здесь! — Мы просто разговариваем, — спокойно ответила Реджина отпуская Эмму, ухмыляющиеся глядя на сына. — Да-да, конечно, — пробормотал он, но в глазах мальчика плясало веселье. Генри снова уткнулся в учебник, но по едва заметной улыбке было ясно: он явно доволен происходящим. В их с Реджиной семейной рутине стало больше тепла… и секретов, за которыми подросток наблюдал куда тоньше, чем взрослые думали. Дверь в доме тихо щёлкнула. Эмма стояла на пороге, слегка взъерошенная после долгого дня, но всё равно сияющая так, будто весь город погас, кроме неё. Реджина уже ждала. Ее руки были привычно скрещены, а взгляд казался сосредоточенным, но он мгновенно смягчался только тогда, когда она видела Эмму или Генри. — Ты поздно, — сказала Реджина строго, но в голосе женщины слышался смех, который выдавал её настроение полностью. — Ты скучала, — самодовольно заметила Эмма, входя внутрь. Реджина хотела было возразить, но вместо этого вздохнула, шагнула вперёд и подтянула Эмму ближе к себе. — Возможно, — выдала она и прежде, чем Эмма успела отпустить хоть одну колкость, накрыла её губы поцелуем. Это начиналось как обычное «привет», но… как-то очень быстро перестало быть просто приветствием. Поцелуй стал глубже, настойчивее, одновременно тихим и отчаянным. Эмма прижала Реджину к стене, а Миллс притянула её за воротник. Они обе, кажется, забыли, что вообще существуют стены, воздух и реальность. И тут… — Э-э-э… мама?.. Эмма?.. Две женщины дёрнулись, как пойманные с поличным подростки. Генри стоял на лестнице с книжкой в руках и выражением лица «я видел ВСЁ, и я не знаю, как это обработать». Эмма резко отступила от Реджины, ударившись бедром о шкафчик. — Ай! Я… Это… Мы… — она беспомощно указала рукой на себя, потом на Реджину, потом куда-то в потолок. — Это не то, что… то есть это именно то, что… Реджина совершенно потеряла свою легендарную выдержку. Ее щеки были розовыми от смущения и жаркого поцелуя с Эммой, а помада на губах во многих местах размазалась. — Генри, это… я… мы… — она, кажется, впервые в жизни запнулась. — Это разговор, который мы хотели провести, но… не… в этот момент. Генри положил книгу на ступеньку, переплёл пальцы и серьёзно произнёс: — Ну вы вообще-то шумно целовались. Я думал, что поцелуи должны быть… ну… тише. У Эммы сорвался нервный смешок. Реджина закрыла лицо ладонью. — Генри. — Что? — искренне удивился он. — Мама, я не маленький. Я понял, что происходит. Он обвёл их взглядом и добавил: — Вы встречаетесь? Эмма и Реджина переглянулись. Свон нервно выдохнула: — Да. Если ты не против. Генри пожал плечами, как будто ему сообщили, что на ужин будет паста, а не пицца. — Ну… я давно думал, что вы всё равно будете вместе. Он сверился взглядом с Эммой: — Ты же не так смотришь на других людей. А мама вообще улыбается, когда слышит твоё имя. Это странно и подозрительно. Реджина моргнула. — Генри Миллс, я всегда— — Мама, — перебил он мягко. — Ты улыбаешься. Ты никогда так не улыбаешься. Даже когда редактируешь книгу, ты просто ухмыляешься, а с Эммой, — он смущено запнулся, посмотрев Реджине в глаза,— Ну, ты сама понимаешь… Эмма безуспешно попыталась спрятать смех в рукав кофты. Реджина строго посмотрела на неё. — Эмма. — Извини, — хихикнула Свон. — Просто… он прав. Генри спустился по лестнице и подошёл к женщинам. — Можно одно условие? — Конечно, — ответили они одновременно. Мальчик задумчиво нахмурил брови: — Вы обещаете, что если будете снова так целоваться, то хотя бы проверите, что я не стою за углом? Эмма расхохоталась так громко, что проснулась собака соседей. Реджина покраснела до ушей. — Генри!.. — Что? Я просто хочу, чтобы все были… эм… морально готовы! — сказал он, пытаясь скрыть смех. Реджина вздохнула, примирительно обняла сына и прошептала ему в волосы: — Хорошо. Будем… осторожнее. Генри посмотрел на Эмму и улыбнулся: — Ты теперь часть нашей семьи. Надеюсь, ты любишь настольные игры. Эмма зависла. — Э-э… люблю? Думаю. — Отлично! — довольный мальчик хлопнул в ладоши. — Потому что у нас турнир по Дженге. А мама всегда падает первой. — Генри! — возмутилась Реджина. — Это называется стратегическая ошибка, а не— — Ой, мама, не оправдывайся. Эмма тихо наклонилась и шепнула Реджине на ухо: — Ну всё, теперь он точно знает. Реджина закатила глаза, но в них светилось счастье, которое она и не пыталась скрыть. — Теперь да. Сейчас, наблюдая за тем, как Генри раскладывает тарелки по столу, Эмма вспомнила этот момент с теплотой, от которой внутри потеплело ещё сильнее. Реджина обошла стол, поправляя салфетки, и едва заметно касалась пальцами плеча Эммы, проходя мимо. Она делала это будто бы машинально, но настолько бережно, что каждый раз дыхание Свон сбивалось, а руки моментально находили талию женщины. Они почти закончили сервировку, когда смартфон Реджины резко завибрировал на столешнице. Имя на экране заставило её остановиться. Голд. Эмма удивлённо подняла брови, но Реджина только легко пожала плечами, как бы говоря: «Ничего важного, я быстро». — Я отойду на минуту, — сказала она и вышла на веранду, закрывая за собой стеклянную дверь. Эмма ещё секунду смотрела ей вслед, прежде чем зазвонил её собственный телефон. Она взглянула на экран. Сидни. Странный холодок пробежал по спине. Сидни в эти часы обычно не звонил. — Алло? — осторожно взяла трубку Эмма, отходя ближе к окну. На том конце слышались шаги и невнятные шорохи . — Эмма… Ты видела новости? — голос Сидни был непривычно серьёзным и нервным. — Какие новости? — нахмурилась она. Молчание длилось около тридцати секунд, прежде чем мужчина вновь заговорил. — Посмотри. В голосе Сидни звучала искренняя жалость. Эмма включила экран. Первую же всплывающую новость она увидела крупным шрифтом заголовка:

«ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ ЛЕДЯНОЙ КОРОЛЕВЫ. КЕМ ЖЕ ЯВЛЯЕТСЯ ЭММА СВОН ИЛИ ЛУЧШЕ ГОВОРИТЬ УКРОТИТЕЛЬНИЦА ЛЬВИЦ?»

Под заголовком был чёткий снимок Эммы, Реджины и Генри, гуляющих в парке. А ниже скриншоты их личной переписки. Эмма побледнела так резко, что её пальцы дрогнули. — Чёрт… — выдохнула она. Генри, заметив выражение её лица, подошёл ближе. — Эмма, ты в порядке? Но она не успела ответить. Дверь открылась, и Реджина вернулась на кухню. Она шла медленно. Слишком медленно. И по выражению её лица Эмма поняла — Голд звонил по этому же поводу. — Румпель сказал мне, что это уже разошлось по сети, — тихо произнесла Реджина, глядя Эмме прямо в глаза. — Он позвонил… чтобы «проинформировать». Голос женщины сорвался на последнем слове. Эмма показала ей телефон. Генри встал между ними, будто сразу выбрал позицию. Его глаза вспыхнули решимостью: — Мам, я с вами. И с тобой, Эмма тоже. Этот их грязный слив, не наш стыд. Реджина на миг замерла, как будто её собственный сын произнёс что-то невероятно важное. Только потом она глубоко вдохнула и сказала: — Спасибо, милый. Она провела пальцами по его щеке. Затем посмотрела на Эмму. Голос Реджины стал еще мягче: — Мне жаль, что я втянула тебя в это. Я всегда боялась, что… что-то подобное случится. Но я не думала, что так скоро. Эмма подняла на неё уверенный и даже немного упрямый взгляд: — Это не твоя вина. И не моя. Кто-то именно так и хотел нас ударить. Генри тихо добавил: — Мы разберёмся. Мы же команда, да? — Конечно. И хранит Бог от моего гнева того, кто это сделал. — серьезно сказала Реджина. Эмма почти не сопротивлялась, когда Миллс предложила ей остаться на ночь. — Репортёры будут дежурить у твоего и моего дома, — тихо сказала она, закрывая занавески в гостиной. — Если ты выйдешь сейчас… они разорвут тебя на части вопросами. Останься. Хотя бы сегодня. Эмма хотела возразить, что разберётся сама, что не хочет быть для Реджины обузой, но стоило ей увидеть, как сильно та пытается не показать тревогу, и слова исчезли. — Ладно, — так же мягко ответила Эмма. — Хорошо. Я останусь. Комната была полутёмной, только ночник у кровати давал приглушённый медовый свет. Они легли рядом, всё ещё не совсем привыкшие к тому, что так можно, и, как всегда, Эмма оказалась ближе, чем думала. — Ты уверена, что мне можно остаться? — тихо спросила она, уже наполовину засыпая. — Эмма, — Реджина едва заметно улыбнулась, — Если я скажу «нет», ты всё равно останешься. Лучше мне хотя бы притвориться , что у меня есть власть над ситуацией. Эмма устало рассмеялась, скользнула носом к её шее и прошептала: — Я не хочу, чтобы ты была одна сегодня. — Я и не буду, — так же тихо ответила Реджина, обнимая её крепче. — Спи. Миллс осторожно притянула её к себе, и Свон, выдохнув с облегчением, уткнулась лбом ей в шею. Через минуту дыхание девушки стало ровным. Она уснула почти сразу. А вот Реджина — нет. Она неподвижно лежала, глядя в потолок, и слушала, как Эмма тихо посапывает у неё на плече, будто доверяя ей самую хрупкую часть себя. Но вместо спокойствия в груди поднималась тяжёлая и вязкая тревога. Она закрыла глаза, и память сама вернула её к разговору, который женщина отчаянно пыталась оттолкнуть. Реджина вышла на веранду прочь от глаз Эммы и Генри, и нажала «ответить». — Реджина, — Голд даже не поздоровался. — Мы в глубокой… ситуации. — Я в курсе, — холодно ответила она. — И уверена, что ты позвонил не для того, чтобы выразить соболезнования. Секунды тишины дались Реджине покусанной губой и поломанным ногтем. — Эмму нужно уволить. Слова упали словно топор. Реджина почувствовала, как внутри всё сжалось. — Ты с ума сошёл? — выдохнула она, не повышая голоса, но в её тоне слышалось хриплое напряжение, от которого обычно все разбегались. — Ты знаешь, что она не виновата. — Виновата или нет — не имеет значения. — Голд говорил спокойно, почти лениво. — Репутация журнала под угрозой. Совет директоров требует действий. Публичных. Жёстких. И поверь, им плевать на то, кто что сливал и почему. Реджина стиснула лестничные перила , пока костяшки пальцев не побелели. — Она мой лучший сотрудник. И— — И твоя девушка, — перебил он. — Я не слепой, Реджина и умею читать статьи, которые сейчас на первых полосах. Она закрыла глаза. Боль прострелила виски. — Чего ты от меня хочешь? — Чтобы ты сделала то, что должна сделать. — Голд тихо выдохнул. — И уволила её сама. До того, как это сделают другие. Реджина повернула голову, смотря через стеклянную дверь на кухню: там Эмма смеялась над шуткой Генри, пока помогала ему выложить салфетки на стол. Удар был почти физическим. — Нет, — прошептала она. — Нет, я не позволю её растоптать. Если ты хочешь, чтобы я разорвала с ней контракт, то мне нужно найти ей место. Я сама. Я обеспечу ей позицию, достойную её. — У тебя неделя, — устало сказал Голд. — До заседания совета. Неделя, чтобы придумать решение. Неделя, чтобы придумать компенсацию. Неделя, чтобы подготовить её уход. Тёплый вес тела Эммы давил на руку. Её волосы щекотали шею. Дыхание девушки: ровное, спокойное, доверчивое — разбивало сердце на части. «Как я ей скажу? Как объяснить, что всё, что она переживает сейчас, — ещё не конец?» Эмма чуть шевельнулась во сне, уткнувшись носом ей в ключицу. Рука девушки крепче обвила талию Реджины. Будто она почувствовал страх Реджины. Будто защищала даже во сне. Реджина закрыла глаза и позволила себе один, всего один миг слабости: она медленно погладила ладонью спину Эммы, как будто боялась разбудить и разрушить эту тишину. Миллс знала одно: сказать придётся. Но не сегодня. Не тогда, когда Эмма вот так лежит у неё в руках, выбитая из привычной жизни новостями, но всё ещё держащаяся за неё, как за единственный остров среди штормового моря. Реджина опустила губы к макушке Свон и поцеловала, едва касаясь. — Я не дам тебе упасть, — прошептала она, так тихо, чтобы даже стены дома не услышали. — И придумаю, как всё исправить. У меня есть неделя. Но внутри всё сжалось от страха. Неделя. Неделя, чтобы не потерять девушку, которую она наконец позволила себе любить. Неделя, чтобы защитить её. И себя тоже.