3.4

Кабинет Эммы кардинально отличался от кабинета Реджины. Благодаря перфекционизму Миллс и её почти пугающим организаторским способностям, переезд Эммы прошёл удивительно легко. За несколько недель девушка практически смогла обустроить комнату на втором этаже дома Реджины под собственный уголок для работы. Единственным камнем преткновения стали деньги. Эмме было откровенно неловко смотреть на ценники, которые Реджина называла с таким же спокойствием, с каким другие люди обсуждали погоду, но спустя пару жарких ссор, которые заканчивались таким же жарким сексом, было решено, что девушка покупает в свой кабинет все то, что ей действительно приходится по вкусу. Теперь, Эмма сидела за массивным дубовым столом, печатая очерк для одной из ее первых статей на новой работе. Приглашение из The New Yorker пришло неожиданно всего несколько недель назад и поначалу показалось почти нереальным. Однако всё быстро встало на свои места. Как оказалось, Эмма была знакома с одним из заместителей главного редактора, благодаря многочисленным вечеринкам и приемам, на которых она бывала с Реджиной в качестве ее ассистентки. К удивлению девушки, ее имя было на слуху среди других стажеров, редакторов, журналистов и даже модельеров. За время работы на Миллс она обзавелась репутацией доброго и душевного человека, который с радостью шел на компромисс, в отличие от прежних ассистенток Реджины. Дверь кабинета скрипнула, прерывая ее размышления. — Эмма? — осторожно спросил Генри, выглядывая из-за дверного проема. — Заходи, — не поднимая головы, отозвалась она. — Только если это не очередная попытка уговорить меня есть чипсы на ужин. В этот раз твоя мама меня точно убьет! — Ты сама нас спалила, когда она слишком пристально на тебя посмотрела. Нужно было держаться до последнего. — возмутился он и шагнул внутрь. — И вообще, я просто хотел… поговорить. Эмма подняла взгляд. Генри стоял, сцепив пальцы, явно не зная, куда себя деть. — Ого, — усмехнулась она, закрывая ноутбук. — Серьёзный тон. Мне начинать волноваться? — Не надо волноваться, — затараторил он. — То есть… можно, но немного. Но лучше вообще не стоит! Эмма рассмеялась и похлопала ладонью по креслу рядом. — Садись и рассказывай. Он сел, но не сразу. Несколько минут, мальчик рассматривал многочисленные книжные полки и постеры в рамках с любимыми писателями Свон, которые так не нравились Реджине из-за своей безвкусности. — У нас в школе будет матч, — выдохнул он, забираясь на кресло с ногами, отзеркаливая позу Эммы. — Ага, — кивнула Эмма. — Я слышала об этом от Реджины. — И все уже нашли себе пары, — буркнул он. — Ну… почти все. — А ты? — А я… — Генри замялся, нахмурив брови. Точно также, как делала его мать, когда размышляла о чем-то неприятном для себя. — Папа в этом году не сможет. У него работа. И вообще… мы сейчас редко видимся. Эмма внимательно посмотрела на него. — Ты из-за этого расстроен? — Не только, — признался Генри. — Мама, ну… ты же знаешь. Футбол — это не совсем её территория. Она старается, но… — он криво улыбнулся. — Я подумываю отказаться от участия в этом году. — А хочешь отказаться? — спросила Эмма, задумчиво смотря на мальчика. — Не знаю, — он пожал плечами. — Наверное, нет. Просто не хочу быть единственным, кто сидит на скамейке. Эмма встала. Подошла ближе и опустилась перед ним на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Справедливо, — признала она, хлопая его по коленке. — Тогда давай иначе. А если у тебя будет напарник? — Типа… кого? — он прищурился. — Типа меня. Генри моргнул. — Ты? — Я, — кивнула Эмма. — Умею бегать, иногда даже ловлю мяч. И очень постараюсь не падать на ровном месте. — Ты же не родитель, — осторожно заметил он. — Формально — нет, — согласилась блондинка кивая. — Но, если правилам всё равно, кто будет бегать рядом и орать “давай!”, то я вполне подхожу. Генри смотрел на неё несколько секунд, явно ведя с самим собой внутренний монолог. — Ты правда сыграешь со мной? — наконец спросил он. — Если ты хочешь, — неловко ответила Эмма, понимая, что на самом деле боится его отказа. — Очень хочу. — воскликнул мальчик, широко улыбаясь. — Тогда мы победим, — затараторил он уверенно. — Я буду нападающим, а ты защитником. Или наоборот. Ладно, решим по ходу. — Вот это план, — рассмеялась Эмма. — Мне нравится. Он вскочил и, не раздумывая, обнял её. — Спасибо, Эмма! — пробормотал Генри, утыкаясь ей в плечо. — Ты… ты правда классная. Я рад, что мама тебя не выгнала за наш завтрак мороженным. — Вы завтракали мороженным? — воскликнула Редижна, стоящая уже некоторое время в дверях. — Своооон!

***

Это было мягко говоря… странно. Да, странно лучше всего описывает то, что происходило за этим неловким ужином. Все начиналось совершенно нормально. Эмма договорилась с Реджиной о том, что они с Генри приготовят ужин к приходу женщины. Под «готовкой» подразумевалось заказать пиццу, что Миллс сразу же поняла и уже хотела отчитывать девушку с сыном, но в последний момент остановилась, видя, что на нее смотрят два щенячьих взгляда. Возможно, но только, возможно, свою роль сыграли и поцелуи Эммы. Пока Реджина пыталась сосредоточиться в своём кабинете, Свон появлялась у неё за спиной, целовала в висок, в щёку, иногда в губы и исчезала раньше, чем Миллс успевала возмутиться или ответить. Разумеется, Реджина Миллс не велась на подобные мелкие провокации. Разумеется, нет. И уж точно она не соглашалась на пиццу только потому, что Эмма Свон улыбалась ей так, что женщине хотелось растекаться лужицей, как мороженному на горячем июльском солнце.

***

Неожиданный звонок в дверь прервал спор Эммы и Генри о том, что костюм капитана Америки действительно отвратителен. Довольная собой Свон рывком поднялась с дивана, босиком шлепая к двери. Мимо нее пролетела подушка, на что Эмма лишь крикнула «мазила» и пошла дальше. — Это, наверное, курьер! — радостно объявил Генри из кухни. — Я заказывал с двойным сыром! Эмма уже потянулась к двери, машинально доставая из кармана деньги. Она даже не посмотрела в глазок. Ведь все знали, что в этом доме курьеры появлялись чаще, чем гости. Распахнув дверь Свон замерла. На пороге стояла Зелина с идеально уложенными рыжими волосами, в пальто цвета изумруда. Эмма непонимающе моргнула. Потом ещё раз. — Э-э… — она автоматически сунула деньги вперёд. — Спасибо, сдачи не надо. Зелина опустила взгляд на купюры в её руке, затем медленно подняла глаза обратно. — Очаровательно, — протянула она, сминая двадцатидолларовую купюру в руке. — Я всегда мечтала, чтобы меня принимали за курьера. Эмма посмотрела на себя: растянутая университетская футболка с логотипом факультета, штаны с единорогами, волосы, собранные кое-как после догонялок по дому с Генри. Она мысленно застонала. Зелина, не упуская ни секунды, скользнула взглядом по её одежде с откровенным интересом. — Значит, слухи не врали, — сказала она с едкой усмешкой. — Ты действительно живёшь с Реджиной. И она… — женщина брезгливо обвела рукой Эмму — прощает тебе такой выбор гардероба? Эмма медленно выпрямилась. Удивление сменилось знакомым, почти азартным раздражением. — О, это ещё что, — спокойно ответила она. — Реджина вообще многое мне прощает. — Неужели? — Зелина приподняла бровь. — Особенно когда я хожу по дому голой, — добавила Эмма с самой невинной улыбкой, на какую была способна. — Как самонадеянно. — скривившись, ответила женщина. — Зато эффективно, — пожала плечами Эмма, опираясь о дверной косяк, скрещивая руки. — Хочешь зайти? Или ты просто пришла проверить, правда ли у Реджины теперь есть жизнь вне офиса? Зелина усмехнулась, делая шаг ближе, так что между ними осталось всего ничего. — Я пришла к сестре, — произнесла женщина подчёркнуто спокойно. — А не к её… — она окинула Эмму еще одним брезгливым взглядом, — Неудачному интерьерному решению. Из кухни донёсся голос Генри: — Эмма, пицца уже пришла? Я голодный! Эмма, не оборачиваясь ответила: — Почти, Генри. Зелина замерла на пороге чуть дольше, чем должна позволять себе уверенная женщина. Это была всего секунда, но Эмма её уловила. Пальцы Зелины сжали ремешок сумки, взгляд скользнул внутрь дома и тут же отступил, будто она передумала делать шаг. Эмма чуть прищурилась, наклоняя голову набок. — Если ты действительно пришла к сестре, то у меня для тебя плохие новости. Ее еще нет дома. Зелина нахмурилась. — Как это — нет? — Очень просто, — пожала плечами Эмма. — Уехала по делам. Мир моды не спасёт себя сам, особенно — теперь она уже окинула женщину презрительным взглядом. — С нынешним руководством. Она сделала шаг в сторону, освобождая проход, и кивнула внутрь дома. — Но ты можешь зайти и подождать, — добавила Эмма непринужденно. — Если, конечно, не боишься единорогов и пиццы. Зелина скептически приподняла бровь. — Я не уверена, что это уместно. — О, — Эмма улыбнулась шире, — Это слово здесь давно потеряло смысл. Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла вглубь дома, шлепая босиком по уже выхоложенному полу так легко, будто не сомневаясь ни на секунду, что Зелина последует за ней. Уже на полпути Эмма оглянулась через плечо и с ухмылкой добавила: — И да… деньги, которые ты держишь, лучше отдай курьеру. Он сейчас подойдёт. Зелина опустила взгляд на купюры в своей руке, затем снова подняла глаза и на этот раз в её выражении мелькнуло не раздражение, а растерянность. — Ты невозможная! — произнесла она, попутно разглаживая смятые деньги. — Мне это часто говорят, — отозвалась Эмма уже из кухни гремя посудой. В этот момент в дверь снова позвонили. — О! — радостно крикнул Генри. — Это точно пицца!

***

И вот они сидели за одним столом, как в сказке три поросенка. Загадкой оставалось лишь то, кем был серый волк на этом ужине. Реджина молча нарезала пиццу. Нож скользил по хрустящей корке с излишней точностью, а вилка в её руке была сжата так сильно, что костяшки пальцев женщины побелели. Она делала это медленно, явно представляя, что режет не пиццу. Со стороны могло показаться, что женщина просто аккуратна, но Эмма знала лучше, что Реджина сдерживает себя из последних сил из-за сидящего за столом сына. Зелина, напротив, выглядела нарочито спокойно. Она сидела, откинувшись на спинку стула, глядя в окно, где вечерний Нью-Йорк переливался огнями. В одной руке она держала бокал с вином, который раскачивался из стороны в сторону, наблюдая, как жидкость касается стекла. Казалось, ей было всё равно. Или она очень хорошо делала вид. Эмма и Генри сидели напротив, затаив дыхание. Мальчик ковырял край тарелки, явно чувствуя напряжение, хотя и не до конца понимая его природу. Эмма бросала быстрые взгляды то на Реджину, то на Зелину, уже мысленно подсчитывая, через сколько минут это превратится в словесную дуэль. — Забавно, — произнесла Реджина ровным, почти вежливым тоном, не поднимая глаз, —Что ты всё ещё предпочитаешь красное вино к пицце. Вкус, как я вижу, не изменился. Зелина усмехнулась, не оборачиваясь от окна. — Забавно, что ты всё ещё считаешь нужным комментировать каждый мой шаг, — ответила она спокойно. Реджина наконец подняла взгляд, хищно улыбнувшись. Эмма сжала под столом кулаки, примерно понимая, что последует дальше. — Конечно. Как я могу обделить тебя чувством значимости, которое ты вечно ищешь в других людях. Эмма кашлянула, пытаясь разрядить обстановку. — Пицца, кстати, отличная, — сказала она нарочито бодро. — Генри выбирал. — Вообще-то, я всегда выбираю с пепперони, — быстро вставил мальчик и тут же замолчал, почувствовав, как два взгляда пересеклись над столом. Зелина сделала глоток вина. — Милый мальчик. Весь в отца, — бросила она, как бы между прочим. Нож Реджины на мгновение замер. — Не думаю, что тебе стоит делать такие сравнения, — сказала она опасно тихо. — Особенно в моём доме. В зале повисла тишина. Эмма поняла: ещё немного и Генри станет невольным свидетелем разговора, к которому он точно не должен иметь отношения. Она резко выпрямилась, хлопнув ладонями по столу. — Так, — сказала Свон с напускной строгостью. — Генри, иди-ка делай уроки. — Что? — возмутился он мгновенно. — Сегодня суббота! Эмма приподняла бровь и наклонилась к нему, понизив голос до заговорщического шёпота: — Твои уроки в виде Nintendo под подушкой давно заждались тебя. Генри замер. Его глаза округлились. — Откуда ты… — начал он, но Эмма лишь подмигнула ему. — У меня свои источники, — загадочно сказала она. Мальчик фыркнул, схватил кусок пиццы и, бросив на всех быстрый взгляд, вскочил со стула. — Ладно! Но это нечестно, — пробормотал он, уходя в сторону лестницы. — Итак, — произнесла Зелина с ленивой улыбкой, переводя взгляд на Эмму, — Может, ты всё-таки скажешь, зачем ты здесь? В смысле… в этом доме. Так любишь богатую жизнь? Эмма уже открыла рот, но Реджина опередила её. — Достаточно, — голос Миллс был тихим, но в нём прозвучало явное предупреждение. — Ты не имеешь права так с ней говорить. Зелина приподняла бровь, словно искренне удивилась. — О? — протянула она. — Я просто интересуюсь. Или мне нельзя задавать вопросы в доме родной сестры? Слово родной она выделила намеренно, смакуя каждый звук, будто проверяя, насколько глубоко может вонзить его. Реджина резко поднялась со стула. — Нет, — процедила она, и в этом коротком слове было больше злости, чем в любом крике. — Я не рада видеть тебя. Ни как «родную», ни как кого бы то ни было. Честно говоря, я бы с большим удовольствием пригласила курьера с пиццей на ужин, чем тебя. Это попало точно в цель. На миг, всего лишь миг, маска надменного спокойствия на лице Зелины дрогнула. Улыбка не исчезла, но потухла, став пустой гримасой. В ее глазах мелькнуло что-то неуверенное, почти уязвимое. Это мелькание заметили и Эмма, и Реджина. Внезапно Свон почувствовала странный укол сочувствия к женщине, которая только что язвила над ее штанами с единорогами. Зелина резко отвернулась к своему бокалу, гипнотизируя его. Ее поза, всегда такая безупречно-неприступная, на мгновение ссутулилась, выдав неловкость. — Нам нужно поговорить, — сказала она уже другим, более приглушенным голосом, лишенным прежней театральности. — Тет-а-тет. Без твоего золотого ретривера, — она кивнула в сторону Эммы, не глядя на нее, — Который, кажется, следует за тобой повсюду. — Следи за языком, — холодно ответила она, вскинув подбородок. — У меня нет от Эммы секретов. Все, что ты можешь сказать мне, может быть сказано и перед ней. Эмма, до сих пор молча наблюдающая за этим теннисным матчем из колкостей, мягко положила свою ладонь поверх сжатой руки Реджины на столе. Пальцы Миллс дрогнули, затем разжались, впитывая это прикосновение, как якорь. — Все в порядке, — тихо сказала Эмма, глядя только на женщину. Ее взгляд был спокоен и полон понимания. — Я подожду вас в гостиной. Дайте знать, если понадобится… ну, знаешь, вызвать скорую, например. Она встала. Реджина, не отпуская ее руки, тоже поднялась. На миг они оказались близко, в своем маленьком, незримом коконе, куда не проникали ядовитые взгляды. Реджина наклонилась и мягко поцеловала Эмму в щеку. — Спасибо, дорогая, — прошептала она так, что слышала только Эмма. Зелина все это время молча наблюдала. Она не отпускала едких реплик, не качала головой с презрением. Она просто смотрела. Ее взгляд, устремленный на сестру, прильнувшую к этой бесцеремонной, светловолосой женщине в смешных штанах, стал отстраненным и глубоким. Зелина некоторое время молчала, будто собираясь с духом, затем всё-таки произнесла. — В последний раз, — начала она тихо, почти неосознанно, все еще глядя в пространство перед собой, — Ты смотрела с таким обожанием, только на Дэниэла. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Стул с грохотом отъехал назад, врезаясь в кухонный остров. Реджина поднялась так резко, что казалось, воздух вокруг нее просто не успевает циркулировать. Все ее тело напряглось, как тетива лука, готовая выпустить смертоносную стрелу. — Не смей, — прошипела она, почти беззвучно, но от этого ещё страшнее. — Не смей произносить его имя в моём доме. Никогда! Она стояла, опираясь ладонями о стол, дыша тяжело и прерывисто. Казалось, комната наполнилась электрическим гулом от ее ярости. — Чего тебе от меня нужно, Зелина? — прошептала она, выжимая каждое слово сквозь стиснутые зубы. — Говори сейчас же или проваливай из моего дома. Я не шучу. Я вышвырну тебя сама, и тебе будет не до снобизма! Зелина неловко переступила с ноги на ногу. Она отвела взгляд, словно вдруг стало невозможно выдерживать прямой контакт. Пальцы сжались, затем разжались. Когда она заговорила, голос её был непривычно тихим. — Мне… жаль. Реджина усмехнулась. — Что? — переспросила она. — Прости, я, кажется, ослышалась. Зелина резко подняла голову. В её глазах блеснули слёзы. — Мне жаль! — воскликнула она, почти сорвавшись. — Жаль, ясно тебе или нет? Я не знаю, веришь ты или нет, да и, может, не должна, но мне жаль! За всё. За тогда. За то, что я сказала. За то, что не была рядом. За то, что была черствой, когда умер отец. За то, что ранила тебя самым больным способом. Реджина стояла неподвижно. Лицо её не выражало ничего: ни злости, ни прощения. Она ощущала лишь напряжение, будто каждое слово Зелины ложилось на старые, давно зажившие шрамы. — Мне жаль, — повторила Зелина почти шёпотом. — Я не прошу прощения. Я не прошу, чтобы ты мне верила. Я просто… просто больше не могу молчать, Джина. В комнате повисла тяжёлая тишина. Реджина медленно выдохнула. Она смотрела на сестру долго, слишком долго, словно пыталась понять какой мотив стоит за этими громкими словами. — Я не знаю, верю ли я тебе, — наконец сказала она. — И не знаю, имеет ли это теперь значение. Её голос был спокойным, но от этого боль звучала ещё отчётливее. — Но, если ты пришла, чтобы бередить старые раны, — она чуть наклонила голову, — Ты выбрала худший из возможных моментов. И худший из возможных домов. Зелина кивнула, будто именно этого и ожидала. — Я знаю. Реджина на секунду закрыла глаза, затем развернулась в сторону гостиной. — Ты хотела поговорить. Ты сказала своё, — произнесла она устало. — Теперь решай сама, зачем ты здесь. Но не смей больше бросаться именами, которые я хоронила годами. Зелина осталась на кухне одна. Она смотрела в пустоту, где только что была ее сестра, и медленно, почти механически, выпила остатки вина из бокала. Потом поставила его на стол с тихим, но отчетливым звоном. Через несколько минут из гостиной вышла Эмма. — Пойдём, — сказала она спокойно. — Я провожу. Зелина подняла взгляд, кивнула и, не говоря ни слова, последовала за ней в прихожую. У двери она остановилась, будто что-то решая для себя, затем достала из сумки тонкую папку и протянула Эмме. — Возьми. Эмма приняла документы, нахмурившись. — Что это? Зелина на мгновение задержала взгляд на её лице, затем ровно ответила: — То, что нужно. Я сделала выбор. Несмотря ни на что. Эмма медленно кивнула, но не удержалась: — Но как ты можешь пойти против Аида, если ты… — она замялась, подбирая слова, — Если ты его любишь? Зелина усмехнулась, но усмешка была горькой и лишенной всякого блеска. — Любовь? — она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус и находила слишком горьким. — Последнее время, наблюдая за вами… за тем, как ты смотришь на нее, как встаешь у нее на пути, готовая на любую глупость ради того, чтобы ее защитить, — она на мгновение замолчала, взгляд женищны стал отрешенным. — Я поняла, что у нас с ним не любовь. Давно уже нет. Это превратилось в сделку. В удобное сотрудничество с… привилегиями. — она махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Он не бросился бы под пулю ради меня. А я… я давно не испытываю к нему ничего, кроме привычки и страха его потерять. Она вдруг вздрогнула, словно очнувшись, и ее взгляд, снова ставший острым и оценивающим, вернулся к Эмме. Маска язвительности мгновенно натянулась на лицо. — О чем я вообще говорю с тобой? С твоими куриными мозгами и инфантильным представлением о мире? Ты все равно не способна понять такие нюансы. Эмма лишь усмехнулась. — Возможно, — сказала она, поворачиваясь к двери в гостиную. — Но мне и не нужно понимать всё. Мне достаточно знать, на чьей ты стороне. Эмма постояла в прихожей, затем вздохнула и направилась обратно в гостиную. Реджина сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела в потухший камин. Она казалась одновременно уставшей и напряженной, как струна. — Она ушла, — тихо сказала Эмма, подходя и садясь рядом. — Я слышала, — так же тихо ответила Реджина. — Оставила тебе это, — Эмма положила папку на журнальный столик перед ними. — Говорит, что выбрала сторону. Реджина медленно перевела взгляд на папку. Она не потянулась к ней, лишь смотрела, словно пытаясь увидеть сквозь картон замысел сестры. — Я не знаю, что с этим делать, — призналась она наконец, и в ее голосе впервые за весь вечер прозвучала не злость, а растерянность. Эмма мягко обняла ее за плечи, притянув к себе. — Ничего не надо делать прямо сейчас. Просто знай, что это есть. А потом… потом разберемся. Вместе.

***

День матча выдался солнечным и прохладным. Школьное поле было раскрашено яркими футболками команд и возбужденными криками болельщиков. Эмма, в новой синей майке, чувствовала себя немного не в своей тарелке среди других родителей, но стоило Генри обернуться и помахать ей, как тревога отступила. Игра началась бодро. Эмма, краснея от непривычной нагрузки, бегала на позиции защитника, стараясь прикрывать Генри. У них даже получилось провести пару неплохих пасов. Она играла рядом с ним легко и азартно, подстраиваясь под его шаг, иногда специально замедляясь, чтобы дать ему почувствовать себя лидером. Реджины не было. Эмма знала, что у неё утреннее совещание, которое никак невозможно было сдвинуть. И всё же где-то внутри теплилась глупая, почти детская надежда. — Пасуй! — крикнул Генри, выбегая вперёд. Эмма уже готовилась принять мяч, когда краем глаза заметила движение у входа на поле. Реджина. Вместо строгого костюма на ней были темные, идеально облегающие спортивные легинсы, подчеркивавшие каждый ее изгиб, и простая хлопковая белая футболка, которую Эмма сразу же узнала, ведь она была из её же собственного комода. На ногах женщины виднелись новые, явно дорогие кроссовки. Обычно безупречно уложенные волосы, сегодня были собраны в высокий, немного небрежный хвост, из которого успело выбиться пару темных прядей. На лице Реджины была редкая смесь смущения, решимости и надежды. Она поймала взгляд Эммы и неуверенно, по-девичьи, помахала ей рукой. Свон застыла. Весь мир: гул трибун, крик судьи, мяч, катящийся где-то рядом, перестал существовать. Осталась только эта картина: её Реджина, стояла на краю замусоренного школьного поля в обтягивающих штанах, решившаяся на чистый, безумный поступок. От этой мысли, от вспышки нежности, гордости и абсолютного, ослепляющего восторга, у Эммы перехватило дыхание. Жесткий, звонкий шлёпок вернул её в реальность с невероятной быстротой. Мяч, посланный здоровенным десятиклассником с соседнего края поля, пришелся Эмме прямо в переносицу. — Эмма! — закричал Генри, испуганно останавливаясь. Она схватилась за нос, зажмурилась и тут же рассмеялась сквозь боль. — Всё нормально! — проговорила она гнусаво, махая рукой. — Просто… нежданный сюрприз, — хрипло продолжила Свон, глядя на побелевшее лицо Генри и на Реджину, которая уже была рядом, опустившись перед ней на корточки. Эмма перевела слезящийся взгляд с сына на мать и усмехнулась, жестом указав на поле. — Реджина, кажется, твой выход. Женщина замерла. Она посмотрела на окровавленную салфетку в руке Эммы, потом на сына. — Генри, я… — начала она, и в её голосе прозвучала редкая неуверенность. — Я не хочу тебя подвести. И я не уверена, что… — Мама! — Генри не дал ей договорить. Его лицо, только что побелевшее от испуга, озарилось такой безудержной, сияющей радостью, что у Эммы сжалось сердце. Он сорвался с места и, не раздумывая, бросился к Реджине, вцепившись в нее в объятиях. — Ты пришла! Ты будешь играть? Правда? Реджина, на мгновение остолбенев, обняла его в ответ, крепко прижав к себе. Сомнения и страх в её глазах растаяли, уступив место нежности и той самой решимости, что всегда вела её вперед. — Конечно, буду, — тихо сказала она ему в волосы, а затем подняла голову, бросая Эмме взгляд, полный безмолвной благодарности. — Кто, если не я? Только скажи, что мне делать. Через минуту они уже были на поле. А Эмма, устроившись на самой нижней ступеньке трибун с новым пакетиком льда у носа, не могла оторвать от них глаз. Это была другая Реджина. Не главный редактор самого продаваемого модного журнала, не любимой и горячей женщиной, не чьей-то злобной сестрой и бывшей женой. Она была просто… мамой. Неловкой, старающейся изо всех сил, где-то смущающейся от столь непривычных действий мамой, которая поддерживала своего сына несмотря ни на что. И Эмма смотрела. Смотрела, как Реджина сначала немного скованно двигается по полю, словно всё ещё думает о новых разворотах и переговорах, а потом, как постепенно отпускает себя. Как подстраивается под шаг Генри, как смеётся, когда он спотыкается и тут же поднимается, как хлопает его по плечу, как радостно вскидывает руки, когда он забивает гол. Она была невероятно красивой. Не в привычно-безупречном смысле этого слова, а в том, как ветер трепал её волосы. В том, как она наклонялась к Генри и что-то шептала ему подмигивая. В том, как каждый раз, пробегая мимо трибун, она на секунду искала взгляд Эммы и находила, улыбаясь девушке. И Эмма улыбалась в ответ, даже не замечая боли в носу. Реджина смеялась, и как прекрасен был этот смех! Это был не ее привычный сдержанный смешок, а открытый, громкий, чуть визгливый смех чистого счастья. Она радостно подхватывала Генри кружа его, и они стояли посреди поля, обнявшись, смеясь и не обращая внимания абсолютно ни на кого. И, о боже, как же Эмма любила ее в этот момент. Матч закончился. Их команда не взяла золото, но получила кубок за «Самое дружное командное взаимодействие», который Генри сжимал как самый величайший трофей. Дома, пока мальчик с восторгом показывал кубок по видеосвязи Робину, Эмма сидела на кухонном стуле, запрокинув голову с новым пакетом замороженного горошка на носу. Реджина, смыв пот и краску со щек, подошла, обняв девушку со спины, положив подбородок на ее макушку — Как твой нос, дорогая? — тихо спросила она, целуя блондинку в волосы. — Распух, как у клоуна, и болит адски, — буркнула Эмма, но потянулась к рукам женщины, обвивающих её грудь. — Но знаешь, в чём корень проблемы? — В твоей невнимательности? — предположила Реджина, и Эмма затылком почувствовала ее ухмылку. — Нет. В твоих штанах. — Свон повернула голову, чтобы взглянуть на женщину. — Если бы ты надела что-то менее… откровенное и сбивающее с толку, то мой мозг не отключился бы, и нос был бы цел. Это целиком твоя вина, Миллс. Реджина рассмеялась, низким, бархатным смехом, и обняла Эмму крепче. — О, прости меня, моя бедная, пострадавшая героиня. В следующий раз я выйду на футбольное поле в привычных для тебя каблуках и юбке, но, сдается мне, что даже тогда ты бы в любом случае пускала на меня слюни, разве нет? —Даже не знаю. — фыркнула Эмма, ухмыляясь и морщась от боли. — Тише, — шепнула Реджина, целуя девушку в уголок губ. — Спасибо тебе. За всё. — Не за что, — так же тихо ответила Эмма, закрывая глаза. Боль в носу была ничтожной по сравнению с теплом, что разливалось по груди.

***

Больничная палата пахла антисептиками и стерильной чистотой, но это не могло перебить сладковатый, волшебный запах новорожденного, которого бледная и уставшая Реджина, не выпускала из рук. Генри, такой крошечный и беззащитный, уже был центром ее вселенной, ее щитом и мечтой одновременно. Он спал, сжав крошечные кулачки, а Реджина сидела рядом, не решаясь моргнуть, боясь, что он исчезнет, если она отвлечётся. Дверь открылась без стука. — Ты выглядишь уставшей, — сказала Кора ровным, холодным голосом, будто вовсе говорила о погоде. Реджина даже не повернула головы. — Уходи. — Я пришла увидеть внука. — Я не просила тебя приходить, — устало ответила Реджина, все еще не оборачиваясь. — Это мой внук. Вот тогда Реджина медленно поднялась. Всё тело ныло, швы тянули, но злость держала её на ногах крепче любого обезболивающего. — Ты потеряла право говорить «мой» много лет назад. Кора усмехнулась. — Ты никогда его не увидишь. — Ты не имеешь права! — Имею, — перебила Реджина, и ее голос дрожал от ярости. — Я его мать. К нему ты не прикоснешься. Ни единым пальцем. Ни единой своей отравленной мыслью. Если ты смогла испортить мою жизнь, превратив её в ад, то его жизнь, его будущее – никто не испортит. Ни ты, ни кто-либо другой. Я сожгу на своем пути всё, включая тебя, прежде чем позволю приблизиться к нему. Ты для него – не существуешь. Поняла? Ты – НИКТО. Лицо Коры исказилось от гнева и… чего-то еще, похожего на боль, которую она никогда не признает. Пощёчина прозвучала громко. Слишком громко для больничной тишины послеродового отделения. Очередное кольцо вновь рассекло кожу, и кровь потекла почти сразу. И тогда Реджина улыбнулась. Широко, неестественно, с окровавленной губой, обнажая в этой ужасной стерильности свои белоснежные клыки. — Это был последний раз, — сказала Реджина негромко. — Ты больше никогда не прикоснёшься ни ко мне, ни к моему сыну. Она повернулась спиной. Кора ещё что-то говорила, но женщина уже не слушала. В гостиной царил уютный полумрак, освещенный только светом торшера и мерцающими углями в камине. Эмма лежала на диване, вытянув ноги, а Реджина устроилась между ними, спиной к ее груди, позволяя Эмме нежно перебирать пальцами распущенные волосы. — И… именно после этого вы не общались совсем? — тихо спросила блондинка, уже понимая ответ. — Да, — Реджина выдохнула, и напряжение начало медленно покидать её плечи. Она потянулась, чтобы взять Эмму за руку и прижать её ладонь к своей груди. — Она пыталась. В первые годы жизни Генри. Присылала письма, звонила. Я не читала и не отвечала. Потом… это сошло на нет. За что я ей, как ни странно, благодарна. Она видимо поняла, что этот ультиматум я ни за что не нарушу. Эмма осторожно провела ладонью по её плечу. — А Зелина? Она знала Генри маленьким? Реджина на мгновение замолчала. Потом устроилась удобнее, уткнувшись лбом в ключицу Эммы, словно так было проще и безопаснее вспоминать. — Да. Реджина была одна. Генри спал в прозрачной колыбели рядом. Она чувствовала себя выжатой и пустой, её щека и губа ещё ныли от вчерашнего. Когда дверь приоткрылась, женщина вздрогнула, ожидая снова увидеть мать, и её рука инстинктивно сжалась в кулак. — Убирайся, — бросила Реджина, даже не посмотрев. — Нет, — спокойно ответила Зелина. Реджина резко повернулась. — Я сказала… — Я знаю, что ты сказала, — перебила Зелина и подошла ближе, поставив на тумбочку букет. — Я пришла не за разрешением. — Проваливай! — прошипела Реджина. — Она больше не сунется к тебе, — мягко ответила Зелина, пропуская мимо ушей крики сестры. — Я ей это объяснила. — Ты не имеешь над ней власти. — Имею, — перебила Зелина. — Она меня слушает. Иногда, но слушает. Реджина сжала простыню в кулаке. — Уходи, — повторила она. — Пока я не сказала того, о чём потом пожалею. Зелина кивнула уже разворачиваясь, но у двери остановилась. — Он красивый, — тихо сказала она не оборачиваясь. — И ты тоже, Реджина, очень красивая несмотря ни на что. — Я выгнала её тогда, — тихо сказала Реджина, возвращаясь в настоящее. — Но она… она каждый год, без исключений, отправляла для Генри подарки. На Рождество, на день рождения, пасху. На самом деле, при любом удобном случае. Эмма приподняла голову. — И ты их принимала? — Первые годы — выбрасывала, — честно ответила Реджина. — А потом— она усмехнулась. — А потом, однажды, перед Новым годом, одна из посылок пришла, когда я была на работе. Генри, ему было лет пять, нашел её у порога. Он был любопытным малышом и открыл её. Там была… не знаю, какая-то умная игрушка, конструктор, о котором он все говорил по телевизору. Его глаза… Эмма, они просто загорелись от восторга. Эмма почувствовала, как у неё сжалось горло. — И что ты сделала? — Я… — Реджина вздохнула. — Я не смогла отнять у него эту радость. Я сказала, что это далекая родственница, которая очень любит делать подарки. И с тех пор я просто отдавала ему то, что она присылала. Мы никогда не обсуждали её. Просто… он получал подарок, а я видела, как он счастлив и этого было достаточно. Эмма наклонилась и мягко поцеловала женщину в висок. — Спасибо, что рассказала, — прошептала она. — Это многое объясняет. Реджина повернула голову и встретилась с ней губами в нежном и долгом поцелуе. — Знаешь, — сказала Эмма, когда их губы разомкнулись, и она прижалась лбом ко лбу Реджины, — Сегодня, на поле, когда ты смеялась с Генри… это было лучшим, что я когда-либо видела. Реджина отвернула голову в сторону и, плохо скрывая смущение, произнесла. — Ты такая сентиментальная идиотка Свон. — Но я ведь твоя идиотка. — ухмыльнувшись, произнесла Эмма, ловя руку Реджины. — Пойдем в спальню, дорогая, и я покажу тебе еще более лучшие свои виды. — подмигнула Реджина, плавно вставая с пола. — И какие же виды ты имеешь в виду, мисс Миллс? — с наигранным непониманием подняла бровь Эмма, позволяя Реджине потянуть ее за собой. — Вид на меня, — низко, почти рыча, прошептала брюнетка, уже на полпути к лестнице, обернувшись и притягивая Эмму за ремень джинсов. — Если, конечно, ты сможешь молчать дольше пяти минут. — О, да это вызов, — усмехнулась Эмма, догоняя ее на ступеньках и легко прижимая к перилам, загораживая путь. Она прикоснулась губами к чувствительному месту за ухом Реджины, заставив ту вздрогнуть. — А что, если я не захочу молчать? Что, если я захочу слышать, как ты стонешь мое имя, умоляя продолжать? Реджина выдохнула. Она откинула голову, подставляя шею для поцелуев, её пальцы вцепились в складки свитера Эммы. — Тогда, возможно, я сделаю исключение, — она обернулась, и в её темных глазах горел огонь, что заставлял трепетать абсолютно всех. — Но только для тебя, Свон. Только для тебя. В спальне, в серебристом свете луны, струившемся сквозь окно, все слова действительно закончились. Были только взгляды, прикосновения, сброшенная одежда, оставшаяся на полу у кровати немым свидетельством их нетерпения. Эмма с благоговением водила пальцами по обнаженному плечу Реджины, по линии ключиц, повторяя маршрут, который знала наизусть, но каждый раз находивший новые отклики. — Вот он, тот самый лучший вид, — прошептала Свон, глядя на женщину, распростертую на шелковых простынях, её кожу, освещенную лунным светом, распущенные волосы, похожие на черный бархат. — Замолчи и целуй меня, — было всем ответом Реджины, но в её голосе не было ни капли раздражения, только нетерпеливая, всепоглощающая нежность. И Эмма подчинилась. Она целовала её так, будто пыталась запечатлеть вкус этого момента навсегда. Целовала губы, которые сегодня так открыто смеялись. Шею, которая так гордо держала голову на поле. Грудь, в которой билось сердце, способное на такую яростную любовь. Её губы скользнули ниже, оставляя влажный след на натянутой, горячей коже живота, чувствуя, как под ним вздрагивают мышцы. Реджина вскинула руку, запустив пальцы в золотистые волосы Эммы, не то, чтобы толкая, а скорее направляя. Её дыхание стало неровным и прерывистым, когда Эмма обошла вниманием уже твёрдый сосок, целенаправленно двигаясь к более интимной зоне между бёдер. — Не… не тяни, — выдохнула Реджина, и её голос звучал хрипло, лишённый всякого намёка на повелительность. Эмма ответила низким, сдавленным смешком, его вибрация отозвалась на нежной внутренней поверхности бедра Реджины. Она не спешила. Свон вдыхала её запах: тёплый, пряный, смешанный с ароматом дорогого мыла и чего-то неуловимо электрического, что было сугубо Реджиной. Кончиком языка она провела медленную, томящую линию, не давая того, чего так отчаянно ждала женщина. — Эмма… — её имя на устах Реджины превратилось в стон. И только тогда Эмма уступила. Мягко, но уверенно она приникла к ней губами и языком, найдя ту напряжённую, трепещущую точку, которая заставила всё тело Реджины выгнуться в немом крике. Руки женщины впились в простыни, скомкав шёлк. Свон осторожно держала её бёдра, не позволяя отстраниться, поглощённая её вкусом, её реакциями, каждым её вздохом и содроганием. Реджина не была тихой. Она извергала поток сдавленных возгласов, хриплых команд, которые тут же растворялись в бессвязном бормотании, когда Эмма меняла ритм или давление. Её ноги обвились вокруг спины блондинки, притягивая ту ближе и глубже, в немом требовании большего. — Вот… вот так… — прошипела она, и голос сорвался, когда волна нарастающего удовольствия накрыла её с новой силой. Эмма чувствовала, как тело под ней натягивается, как тетива, как каждая мышца замирает в ожидании разрядки. Она ускорила движения языка, добавив легкое, почти неуловимое давление пальцами, зная точно, что сводит Реджину с ума. Тело брюнетки вздрогнуло в серии сходящих на нет судорог, пальцы разжали простыни и беспомощно опустились на матрас. Эмма не отрывалась сразу, смягчив прикосновения до нежных, успокаивающих поцелуев, пока последние отголоски удовольствия не утихли. Она медленно поднялась, встречая взгляд Реджины. Глаза, тёмные, как ночь, были влажными и широко открытыми, в них читалась абсолютная уязвимость и бездонная благодарность. Эмма прижалась губами к её потной груди, чувствуя под ней бешеный стук сердца. — Теперь моя очередь, — хрипло прошептала Реджина, и в её голосе снова появилась знакомая властная нота. В одно плавное движение она перевернула их, оказавшись сверху, загоняя Эмму в подушки. Её поцелуи теперь были голодными. Она словно хотела вобрать в себя всю Эмму, отвечая ей той же монетой. Её ладонь скользнула между ног блондинки, и Свон резко вскрикнула, оторвав спину от матраса. — Реджина, пожалуйста… — она не закончила, потому что пальцы вошли в неё глубоко и уверенно, найдя нужный угол и нужный ритм с пугающей, интуитивной точностью. Реджина прильнула к губам девушки, поглощая её стоны и дыхание. Всё существо Миллс было сконцентрировано на Эмме, на каждой её реакции, на том, как тело блондинки открывается и принимает её. Она чувствовала, как внутренние мышцы девушки сжимаются вокруг её пальцев, и низкий стон вырвался из её собственной груди. — Смотри на меня, — приказала она, и Эмма открыла затуманенные наслаждением глаза — Я хочу видеть тебя. И Эмма смотрела. Смотрела в эти тёмные, горящие глаза, пока неумолимая и всепоглощающая волна нарастала внутри нее. Она держалась за плечи Реджины, её ногти впивались в кожу, но та лишь усмехнулась, ускоряя движения. Потные и уставшие, они вместе рухнули на кровать, пока их сердца отбивали безумную дробь в унисон. Реджина, тяжело дыша, прижалась лбом к плечу Эммы, её пальцы медленно высвободились, чтобы нежно провести по взмокшему виску блондинки. Долгое время они просто лежали, приходя в себя. Луна сместилась, и её свет теперь падал прямо на их сплетённые ноги. Реджина первой нарушила тишину, её голос был глухим и довольным. — Всё-таки ты иногда говоришь правильные вещи, Свон. Вид… и правда был неплох. Эмма фыркнула, но не стала спорить. Она лишь потянулась и поймала её губы в ленивом, сладко-смазанном поцелуе, в котором уже не было страсти, а была лишь глубокая, всеобъемлющая нежность и полное понимание. «Самый лучший», — мысленно повторила она про себя, закрывая глаза и растворяясь в тепле и запахе любимой женщины.

***

В кабинете горела лишь одна настольная лампа, отбрасывая резкие тени на стену, уставленную книжными шкафами. Реджина сидела за массивным столом, погруженная в изучение документов, которые принесла ей Зелина. Тишину нарушал только шелест бумаг и едва слышный скрип ее перьевой ручки, которой она делала пометки в отдельном блокноте. Досье было исчерпывающим и отвратительным. Зелина, со своей дотошностью и связями, собрала не просто улики, а готовое обвинительное заключение. Здесь были фиктивные счета, схемы откатов при закупке бумаги и типографских услуг, завышенные сметы на мероприятия, которые никогда не проводились. И в центре всего этого был никто иной, как Аид. Он выстроил целую пирамиду, легко выкачивая средства из бюджета журнала так, будто это его личная копилка или счет в банке. Реджина усмехнулась. — Самоуверенный идиот, — тихо произнесла она в пустоту. Но более интересными были второстепенные, «мелкие» махинации. Небольшие переплаты за «консультационные услуги», необоснованные премии, странные командировочные расходы. Все они вели к одному человеку — Румпелю. Он, как крыса, таскал по зернышку, надеясь, что на фоне крупных хищений Аида этого никто не заметит. — Жадность, Румпель, всегда была твоей ахиллесовой пятой, — прошептала Реджина, довольно улыбнувшись. Она аккуратно сложила все документы в папку, отложив ее на край стола. Все решится завтра. Мистер Голд сидел за столом в кабинете Реджины, сложив руки в замок. Его трость аккуратно стояла рядом, прислонённая к креслу. Улыбка мужчины была привычно вежливой и излишне уверенной в себе. — Реджина, — протянул он, кивая входящей женщине — Признаться, я удивлён, что ты попросила о встрече так рано. — Я ценю твоё время, — спокойно ответила она, садясь напротив. — И не собираюсь тратить его впустую. Он с интересом наклонил голову. — Тогда перейдём к сути. Твоё положение… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — Крайне шаткое. Совет нервничает. Репутационные риски. Скандалы. Возможно, тебе стоило бы уйти самой красиво и достойно, пока это возможно. Реджина, сидевшая во главе стола, медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было ни гнева, ни страха. — Шаткое положение, Румпель? — спросила она ухмыляясь. — Позволь с тобой не согласиться. Реджина толкнула папку через полированную поверхность стола. Она скользнула и остановилась прямо перед ним. — Открой. Уверена, тебе будет интересно освежить в памяти финансовые схемы твоего давнего друга и — она скучающе посмотрела на свой маникюр, делая паузу. — … некоторые твои собственные инициативы. — Реджина. — Не драматизируй, — скривившись, будто съела кислый лимон, произнесла женщина. — Я не пришла тебя уничтожать. Пока. Но ты должен понимать вот что: если ты решишь сыграть снова против меня, то я не буду разбираться, кто начал. Она достала второй, более тонкий документ и положила его поверх папки. — Это соглашения о покупке контрольных пакетов акций. У миссис Тремейн, у сэра Морис и многих других. На данный момент я владею достаточным количеством голосов, чтобы быть полноправным членом совета директоров. Более того, чтобы возможно его же и возглавить. Вот теперь Румпель окончательно изменился в лице. Маска надменности дала трещину, сквозь которую проглянула ярость и… уважение. Он явно просчитал все варианты, кроме этого. — И что ты собираешься делать с этим всем? — прошипел он, гоняя в руках набалдашник собственной трости. — Наводить порядок, — просто ответила Реджина, вставая. — Аид будет отвечать по всей строгости. Что касается тебя, то ты можешь остаться на своем месте и не мешать мне. Мы можем сосуществовать вместе, пока это выгодно нам обоим. Румпель молчал, его мозг лихорадочно работал, оценивая новые реалии. Проигрыш был очевиден. Он кивнул, стряхивая с пиджака невидимые пылинки. — Чёрт побери, Миллс, а ты умеешь играть грязно. — Я научилась у лучших, — спокойно ответила женщина, собирая документы. Мужчина уже повернулся к выходу, но на пороге обернулся. Ехидная усмешка снова тронула его губы. — И последний вопрос, из чистого любопытства. Теперь, когда бразды правления снова полностью в твоих руках, ты, конечно, устроишь свою блондинку на тёплое местечко? Скажем, на пост главного редактора? Реджина, уже доставшая ключи от кабинета, остановилась и медленно повернулась. В её глазах вспыхнул опасный, предупреждающий огонёк. — Румпель, — сказала она ледяным тоном. — Не суди по себе. Если ты привык сажать своих… пассий, — она с отвращением выговорила это слово, — На мягкие кресла, невзирая на их компетенцию, то Мисс Свон не та, кого нужно «устраивать». Она сама пробила себе дорогу в высшую лигу, имея за плечами лишь талант, упрямство и порой грубую силу. Теперь, если всё… Она сделала изящный жест рукой в сторону двери, и на этот раз в её тоне не было места для дискуссий. — У меня много работы. Румпель, безмолвно смерив её взглядом, вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Реджина осталась одна в тишине кабинета. Она подошла к окну, смотря на улицы Нью Йорка. Уголки её губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. Она достала телефон, и пальцы привычно набрали знакомый номер. — Эмма? — сказала она, и её голос смягчился, резко утратив всю прежнюю холодность и отстраненность. — Встреча прошла… продуктивно. Расскажу за ужином.

Пять лет спустя. 25 декабря.

Дом наполнялся мягким золотым светом гирлянд и запахом хвои. Рождественская ёлка в гостиной была украшена безупречно, хотя в этом и не приходилось сомневаться: Реджина подошла к делу с той же строгостью, с какой когда-то верстала номера журнала. Игрушки висели на идеальной высоте, ленты были подобраны по цвету, а огни мерцали ровно так, как ей хотелось. Эмма носилась по кухне в тёплом свитере и носках с оленями, периодически забывая, что поставила в духовку, и останавливаясь, чтобы украсть поцелуй у Реджины, проходившей мимо с очередной тарелкой. — Свон, — строго произнесла Реджина, но уголки ее губ предательски дрогнули, — Если ты ещё раз утащишь меня за талию, индейка будет подана к Пасхе. — Значит, будем праздновать дольше, — невозмутимо ответила Эмма и всё-таки чмокнула женщину в щёку. Из коридора донёсся шум. Генри, пятнадцатилетний и внезапно вытянувшийся, как молодой олень, нервно поправлял воротник рубашки перед зеркалом в прихожей. Он ловил свое отражение с таким сосредоточенным видом, будто готовился к дипломатическим переговорам. — Мама, — позвал он, не отрываясь от зеркала. — Этот зеленый свитер… он меня не полнит? Реджина, расставляющая на столе изысканные рождественские тарелки, обернулась. В её глазах вспыхнула беззащитная материнская нежность, которую вызывал только он. — Генри, дорогой, ты выглядишь прекрасно, — голос женщины звучал мягко и успокаивающе. — Как настоящий джентльмен. И свитер очень подходит к цвету твоих глаз. — Что, парень, переживаешь, что твоя Эмбер не оценит? Расслабься. Главное — уверенность. Подойди, улыбнись, скажи что-нибудь умное о книге, которую она читает. А потом, когда будет подходящий момент, просто наклонись. Не торопись. И следи за руками, не суй их в карманы, как мешок с картошкой. — Эмма, — предупредила Реджина. — Что? Я просто помогаю, — пожала плечами Свон. — Генри, если вдруг будет неловко, просто улыбнись. А если дойдёт до первого поцелуя… — Эмма! — Реджина не выдержала и легонько хлопнула её по затылку. — Ты сейчас же прекратишь. — Ай! — возмутилась Эмма, притворно обижаясь. — Я, между прочим, опытный консультант. Генри рассмеялся, краснея до ушей. — Вы ужасны, — заявил он, но улыбка выдавала его с головой. Звонок в дверь спас его от дальнейших «советов». — Я открою! — радостно бросил он и исчез в прихожей. Вскоре дом наполнился голосами и смехом. Первой вошла Мэри Маргарет с коробкой печенья, за ней Дэвид с бутылкой вина, а следом подоспели Руби и Сидни, которые, едва переступив порог, переглянулись и хором произнесли: — Ну что, Свон, всё ещё живёшь у тирана? — Более того, — притворно сухо ответила Реджина, — Я её еще кормлю. — И иногда целует, — добавила Эмма, подмигивая женщине. — С Рождеством! — просияв, воскликнула Мэри Маргарет, озираясь с восхищением. — О, Реджина, это выглядит волшебно! Прямо как из журнала! — Спасибо, дорогая, — кивнула Реджина, помогая снять женщине пальто. В её обращении с Мэри Маргарет всегда была смесь снисходительной теплоты и неумышленной властности, которая заставляла лучшую подругу Эммы иногда слегка ёжиться, но при этом искренне восхищаться. Последней вошла Зелина. Она на мгновение замялась у двери, но Реджина сделала шаг навстречу. Отношения между сёстрами больше не были льдом или пламенем. Они оттаяли, превратившись в нечто устойчивое, все еще чуть прохладное, но достаточно прочное для семейных ужинов и походов в гости. Они научились быть рядом, не раня друг друга, и этого было достаточно. Более чем достаточно. — Зелина. Проходи. Добро пожаловать. Это было просто. Без объятий, но и без колючей холодности, что присутствовала между ними раньше. Зелина ответила тихой, благодарной улыбкой. — С праздником, Реджина. Эмма. Спасибо, что пригласили. Ужин прошёл шумно, вкусно и по-семейному беспорядочно. Шутки, перебивания, общие воспоминания. Руби и Сидни подкалывали Эмму, Дэвид и Генри спорили о новом фильме, Мэри Маргарет восхищалась каждым блюдом Реджины, а сама Реджина, восседая во главе стола, наблюдала за этим с чувством глубокого, почти невыразимого удовлетворения. Её взгляд часто находил Эмму, и они обменивались безмолвными, тёплыми улыбками, а также целыми немыми диалогами, понятными лишь им двоим. Когда гости разошлись, в доме воцарилась умиротворяющая тишина. Генри, Эмма и Реджина собрались у ёлки, в свете гирлянд и потрескивающего камина. — Ну что, — сказала Эмма, потягиваясь. — Ещё один идеальный рождественский ужин. Я, кажется, съела столько, что буду питаться воздухом до Нового года. — Ты всегда так говоришь, — улыбнулась Реджина, поправляя плед у неё на коленях. Генри вдруг заёрзал. Он потянулся под ёлку и достал небольшую, аккуратно завёрнутую коробочку. — Эмма… — начал он, заметно волнуясь. — Это тебе. — Мне? — она удивлённо достала конверт. — Генри, ты же знаешь, что… — Открой, — тихо сказала Реджина. Эмма аккуратно развернула бумагу. Её взгляд пробежал по строкам, и она замерла. — Генри — голос блондинки дрогнул. — Это… — Заявление, — серьезно кивнул он. — На усыновление. Вот уже пять лет, а может, и чуточку больше, у меня не одна мама. Их две. Ты всегда была там. На всех школьных спектаклях, где я играл деревья. На всех родительских собраниях, куда мама шла, как на казнь, а ты за неё всё выспрашивала. Ты учила меня водить машину и… как подойти к девушке, — он смущённо хмыкнул. — Ты смеялась над моими глупыми шутками и всегда знала, когда нужно просто молча обнять. Он перевёл дух. — И я подумал… я хочу, чтобы это было не просто словами, понимаешь? Не просто чувством. Я хочу, чтобы это было официально. Если ты… если ты не против, чтобы я был не только Генри Миллс, но и Генри Свон. В комнате стало тихо. Эмма опустилась на колени перед ним, не пытаясь сдержать слёз. — Я… — она сглотнула. — Я была бы самой счастливой на свете. Генри выдохнул и обнял её так крепко, как только мог. Реджина подошла ближе и обняла их обоих, поцеловав Эмму в висок. — Мы уже давно всё обсудили с Генри, — тихо сказала она. Её голос звучал немного хрипло. — И я полностью поддерживаю это. Мы и так семья. Но иногда бумаги просто подтверждают то, что сердце знало всегда. Она прижалась губами к щеке Эммы, аккуратно вытирая слезы с её лица. — С Рождеством, моя идиотка, — прошептала она, тепло улыбнувшись наблюдающему за ними Генри. — С Рождеством всех нас!