Глава 23: Воришка

После полудня начался дождь. Сначала тихо зашуршал по крыше, будто кто-то осторожно перебирал пальцами старые доски. Потом звук стал плотнее, тяжелее. Вода забарабанила монотонно: по сгнившему крыльцу, по тележке у дома. Лес за окном растворился в серой пелене. Я долго сидела, слушая этот шум. В доме пахло сыростью, мокрой одеждой и чем-то еще. Кажется, прелыми досками, старым деревом.  Мирослав озвучил мысль, пришедшую всем: – Ну хоть помоемся по-человечески. Леся подняла голову. Под глазом у нее темнел синяк, но взгляд был спокойным и усталым, без прежней колючести. Она кивнула. Мы с ней вышли на крыльцо, скинули куртки, футболки, остались в нижнем белье.  Ступив голой ногой в вязкую грязь, я поморщилась. Холодный дождь ударил по коже, и с моих губ сорвался вздох облегчения.  От холода по телу бежали мурашки. Вода стекала по плечам, рукам, лицу. Я собирала ее в ладони и вновь обливалась, провела ладонью по волосам и вдруг поняла, насколько устала постоянно чувствовать на себе кровь и пот. Леся стояла рядом и молча терла плечи. Голова ее была опущена, а взгляд казался пустым. Мне стало невыносимо жаль эту бедную девочку, но я сдержала порыв броситься к ней с объятиями – она бы не поняла.  Я запрокинула голову и крепко зажмурилась, позволяя каплям «очистить мою душу». В эту секунду я находилась, наверное, в очень уязвимом положении. Захоти Леся вонзить мне нож в спину – ей открыты все двери. Но мне было так это безразлично! Я устала бояться, устала не доверять… Я была готова умереть да хоть в этот самый момент!  До слуха донеслись удаляющиеся хлюпающие шаги - Леся возвращалась в дом.   Я осталась одна. Дождь шумел так сильно, что казалось, кроме него, в мире ничего нет. – Я, наверное, не вовремя? – от неожиданности я вздрогнула и резко обернулась. Мирослав стоял в нескольких шагах: тоже в одном только белье, волосы мокрые насквозь. Вид у него был такой растерянный, будто он сам не понимал, зачем пришел. А потом его взгляд скользнул ниже, и он моментально отвернулся. – Прости, – быстро сказал он. – Я думал, вы уже... Он запнулся. Даже сквозь дождь было видно, как покраснели уши. Я стояла мокрая насквозь, волосы липли к шее и плечам. От его смущения мне самой стало неловко. Но почему-то не хотелось, чтобы он уходил. – Можешь повернуться, – сказала я раньше, чем успела подумать. Он замер. – Точно? – Да господи, Мирослав, будто ты девушек никогда не видел. – Видел, – пробормотал он. – Просто... Он не договорил и наконец осторожно посмотрел на меня. Я нервно усмехнулась: – Теперь уже мне неловко. – Мне тоже. Несколько секунд мы просто стояли под дождем друг напротив друга. Дождь стекал по его ресницам, по шее, по мокрым прядям волос. Он выглядел уставшим, но очень настоящим и уязвимым в этой своей искренней открытости. Как в тот первый раз на крыше, когда мы еще не знали, что нас ждет. – Странно, – тихо сказал он. – Здесь все время кажется, что мы сейчас умрем. А потом вдруг такие моменты... – Нормальные, – закончила за него я.  Сердце неприятно сжалось. Я вдруг отчетливо поняла: именно это и страшно: то, что мы продолжаем смеяться, смущаться, будто впереди есть какая-то обычная жизнь. Мирослав смотрел на меня очень внимательно. Так внимательно, что я перестала понимать, куда деть руки. – Что? – не выдержала я. – Ничего, – он улыбнулся уголками губ и шагнул ближе.  Так близко, что я почувствовала его дыхание даже сквозь холодный воздух. Мирослав медленно поднял руку, будто хотел убрать мокрую прядь с моего лица, но в последний момент просто коснулся пальцами щеки. Очень осторожно, словно спрашивал разрешения.  В груди стало пусто и шумно одновременно. Он наклонился еще чуть ниже. Сердце екнуло, а в голове за секунду пролетел бесконечный поток мыслей.  Еще недавно рассеянное внимание сконцентрировалось теперь в одной точке: его приближающиеся губы. Красивые, надо отметить: не тонкие, но и не пухлые, слегка покусанные. От нервов, наверное.  Расстояние между нами стремительно таяло. Сердце колотилось где-то в горле, мешало дышать. Я смотрела на его губы и не могла пошевелиться. Пальцы свело, а в груди стало пусто и тесно одновременно.  И в последний момент я вдруг подалась вперед сама. Обвила руками его шею и обняла Мирослава, неловко уткнувшись лбом ему в плечо. Мирослав замер. Я почувствовала, как его руки растерянно легли мне на спину. – Ты совсем ледяная, – тихо сказал он после паузы. Я зажмурилась. Он решил – я не поняла. И почему-то от этого стало одновременно стыдно и спокойно. Мы так и стояли посреди дождя. Мирослав осторожно гладил меня по мокрым волосам, а я слушала его дыхание и надеялась, что он не чувствует, как бешено колотится мое сердце. Отстранившись, я невольно рассмеялась и закрыла лицо руками. Мирослав шумно выдохнул, провел ладонью по мокрым волосам и тоже засмеялся – тихо, почти смущенно. А потом вдруг стало очень легко. Мы еще немного постояли рядом, слушая дождь, уже без неловких попыток что-то сказать. – Пойдем домой, а то Люций нас потом до конца Игр подкалывать будет, – протянул Мирослав спустя какое-то время.  – Он и так будет. – Тоже верно, – почесал затылок Мирослав, и мы вместе направились обратно к крыльцу сквозь холодный дождь. – Ну как, освежились? – спросил Люций с порога, не скрывая усмешки.  Я прошла мимо, не ответив. Мирослав подмигнул ему, натягивая футболку. Люций, довольный собой, скрылся за дверью.  Я выжала волосы и опустилась на пол рядом с Лесей. Плечо к плечу, это вышло не специально. С недавних пор мы не были подругами, но в этой тесноте, под этим дождем, среди крови и чужой боли этим серым днем не хотелось враждовать. Леся положила голову мне на плечо, и я не отстранилась. Очень странные эмоции она во мне вызывала. Я не могла дать точный ответ, могу ли я ей верить. Не всегда я понимала и ее намерений.  Мирослав выудил откуда-то использованную  консервную банку, наполненную землей. Затем чиркнул спичкой и зажег маленький огарок свечи, его он и воткнул в землю. Тени затанцевали по стенам, сделав крошечную комнату хоть немного уютнее.  – На складе нашли?  Он кивнул и улыбнулся мне: – Удивительно, что они не отсырели.  Дождь барабанил весь вечер и всю ночь. На небе не показали портретов – все живы. 

***

Я проснулась еще до восхода солнца от странного чувства тревоги. Попыталась унять его, но не получалось. Что-то было не так. Тишина? Нет, дождь все еще шумел, но уже ровно, убаюкивающе, без прежней ярости. Я села и огляделась: Леся спала, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в колени; Люций дремал у двери, сжимая меч даже во сне. Уснул во время дежурства. Мирослава нигде не было. Сердце пропустило удар. Я вскочила, нашаривая лук. – Тихо, – раздался его голос с крыльца. – Я здесь. Он сидел на ступеньках, смотрел в серое утро. – Ты чего не спишь? – спросила я, подходя. – Не спится, – он не обернулся. – Тревожно. Я села рядом. Где-то в лесу крикнула птица – первый звук за долгое время, не считая дождя. – Сейчас от силы часа четыре, – он потер виски, – голова раскалывается.  Я с жалостью глянула на него и, не отдавая себе отчета, мягко притянула его голову и поцеловала в макушку. Он на секунду замер, потом коротко сжал мою ладонь.  – Надо бы еды со склада принести, – он попытался подняться, тяжело выдохнув.  Я остановила Мирослава, нежно надавив на плечо: – Я схожу. 

***

Дверь склада протяжно скрипнула. В углу что-то дернулось. Это мое сонное сознание насмехается? Или нет? Я открыла дверь на распашку, позволяя слабому утреннему свету проникнуть в комнатку.  – Кто здесь? – голос прозвучал резче, чем я ожидала.  Стрела легла на тетиву: – Выйдешь сам или сама – обещаю, не трону.  В темном углу началось шебуршение, и в я еще сильнее сжала лук. Пальцы вспотели.  Первой показалась светлая макушка. Мальчик поднял руки вверх и медленно поднялся.  Свет упал на лицо: умные, пронзительные глаза смотрели прямо на меня. В них стояли слезы. Он дрожал – мелко, часто, как осиновый лист на ветру. Я узнала его. Еще до Арены мальчик выглядел хиленьким, теперь совсем исхудал: щеки впалые, из-за чего глаза казались еще больше на тощем лице.  – Черт, – произнесла я полушепотом. – Мирослав!  Сердце сжималось от жалости, но иначе было нельзя.  Тихон выглядел таким маленьким и слабым. Неужели это честно? Как такой, как он может соперничать с тем же Казбеком? Послышались шаги.  – Ну привет, мелкий воришка, – Мирослав облокотился на дверной косяк, он пришел безоружным. Было видно, что парню совсем не хотелось убивать мальчика. Плечи Тихона скривились, ноги подогнулись, и он чуть не упал на колени.  – Отведем к остальным, – кивнул Мирослав.  Мы взяли Тихона под руки, он даже не сопротивлялся. Повис мертвым грузом и сбивчиво дышал.  – Эй, просыпайтесь! – крикнул Мирослав, усаживая Тихона на ступени.  Мы услышали копошение, и меньше, чем через минуту показались сонные Люций и Леся. Без слов поняли, что происходит. Теперь мы окружили Тихона.  – Держи, – Люций бросил Мирославу топор и повернулся к мальчишке. Голос его изменился – стал жестче, холоднее. – Как давно сюда наведываешься? Тихон съежился под нашими испытующими взглядами, вжал голову в плечи: – Когда нужна еда.  – И когда же она тебе нужна? – Люций схватил его за плечо – сильно, почти до хруста. – Я… я был здесь… тут раза три… может, четыре, – Тихон заикался.  – А как же капище? За ручонку тебе должны были отличный банкет устроить, – меч Люция сверкнул в первых лучах рассветного солнца.  – Какая? Я… не… Что? – он совсем стушевался под натиском парня.  – Мы видели, как ты приносил подношения. Не вздумай строить из себя дурака, – кончик меча замер на ладони Тихона, и тот совсем обезумел от страха. Он то и дело глотал воздух, беззвучно открывая рот, как рыба, выброшенная на берег.  – О какой руке ты говоришь?  – Хочешь узнать, как это работает? – Леся блеснула глазами, кивнула Люцию. – Обязательно покажем. Мы с Мирославом с тревогой переглянулись: кажется, ребята заигрались.  Люций надавил сильнее, и на руке мальчика выступила кровь. Тихон беспомощно прокричал: – Я не знаю! Ни о какой руке не знаю! Я носил туда только… только камешки и ягоды… А! И шишки.  – Это невозможно, – недовольно произнесла Леся. – Значит, кто-то еще догадался о подношениях.  Я услышала свист, но не успела даже обернуться, как острое копье вонзилось в грудь Тихона.  Он беззвучно всхлипнул. Изо рта потекла темная струйка крови, и тело мальчика – легкое, почти невесомое – сползло на ступени, оставляя за собой кровавый след. Пушка.