Часть 3

По периметру поляны тянулась толпа учеников: Гриффиндорцы, тускло переливаясь яркими мантиями, переглядывались, иногда перешёптывались, а некоторые из них сжимали пергаменты и карандаши, почти не отрывая взгляд от гримлока. Среди них можно было различить знакомые лица — юные Волдемонты с щёрами, слегка побледневшие от волнения; Клариссу Флетчер, которая едва сдерживала дрожь в пальцах, и Тома Бэрли, который записывал каждое движение твари так, словно именно это станет главным открытием его жизни. Сириус и Джеймс стояли рядом, руки опущены вдоль тела, слегка опершись на палки, которыми иногда поддерживали равновесие, наблюдая за гримлоком. Взгляд Джеймса постоянно скользил к Лили, которая стояла в ряду учениц чуть дальше. Она записывала что-то в тетрадь, голова слегка наклонена, волосы мягкой волной спадали на плечи, а плечи сами по себе казались собранными и ровными — такое скромное, но уверенное положение, словно каждая клетка её тела знала, как держать себя правильно. Джеймс почувствовал, как взгляд задержался дольше, чем следовало бы — Хватит на нее пялится. Мне уже её жалко. Извращенец, — пихнул его в бок Сириус. — Хватит пялиться на новую, — Джеймс не растерялся, кивая в сторону темноволосой девушки с пучком, вдумчиво рассматривавшей гримлока чуть ближе, чем все остальные. Сириус перевел глаза на Поттера. — Я не пялился. — Я заметил. Мы все, — Он шутливо выпучил глаза, — это заметили. — Стекла жмут, Поттер? — Сириус развернулся к другу, выпрямившись. На них шикнула молодая профессор Спраут. — Будешь столько пялиться, начнут жать штаны. — Джеймс шепнул на ухо Блэку. Тот отмахнулся, чуть толкнул Поттера. Уставился в тетрадь. Поковырялся палкой в земле. И снова поднял взгляд. Её плотная смуглая кожа переливалась в лучах солнца, а волнистые волосы собранные в пучок, открыли вид на тонкую длинную шею, спрятанную под форменной рубашкой. Она сидела на камне, поджав одну ногу под себя. — Как её вообще зовут? — нахмурился Поттер. — Откуда я знаю? — Ты знаешь. — Сахара. Джеймс хмыкнул. — Ну что ж, на этом урок окончен. Не забудьте изучить конспекты, и в следующий раз уже устроим практику. Все начали расходиться. Джеймс двинулся вперед, пробиваясь в начало группы, стараясь держаться поближе к Лили Эванс. Сириус чуть подождал, пока все продвинуться дальше, чтобы последовать за Сахарой. Но она оставалась сидеть там, где была, даже когда и учитель и магическая тварь уже удалились с лужайки. Он подошел чуть ближе. Он думал что сказать, что у нее спросить. Так хотелось с ней заговорить. Она сидела к нему спиной, но ощутила его присутствие как только он приблизился. На самом деле даже раньше. Он набрал в рот воздуха и уже понимал, что сейчас скажет какую-то глупость, и она уйдет. — Ты громко думаешь, — её немного хриплый голос разрезал тишину леса. Он ощутил одновременно облегчение и напряжение от её слов. — Что? Она не оборачивалась, продолжала смотреть перед собой, но наблюдала за ним боком. — Ты громко думаешь. И все время на меня смотришь. Он замешкался. — Я не смотрел. Она привстала и развернулась к нему лицом. — Ещё ты плохо врешь, — она чуть прищурилась, окидывая его взглядом с ног до головы. Он чуть поежился. — Мне просто было интересно. — Что? Он сглотнул. — Ты читаешь мысли? Первая эмоция на её лице. Легкая улыбка осветила его. Ему тоже захотелось улыбнуться. — Нет конечно. Он почувствовал себя идиотом. — Откуда ты? — Отовсюду, — она пожала плечами. — Ну а откуда твои родители? — У меня нет родителей, — она облизала губы, набрасывая мантию. — У меня есть только мама. Там, откуда я, мужчин нет. Сириус нахмурился, явно недоумевая. — Откуда ты тогда взялась? — он чуть приподнял брови, сомкнув губы в ухмылке. — Из яйца вылупилась. — она кивнула. — Думаешь это смешно? — он вскинул бровь, засунув руки в карманы мантии. Ему казалось, это придавало ему внутренней уверенности. — Когда Малфой хаю зажимал тебя в купе, ты не казалась такой смелой. Её челюсть мгновенно сжалась. И обогнула его, шагнула вперед. — Не понимаю о чем ты. — Как насчет благодарности? Она сощурилась, направляясь к замку. Он следовал за ней. — Поэтому ты за мной ходишь? Хочешь благодарности? Он чуть склонил голову, его тонкие губы исказились в полу-ухмылке. — Я не хожу. — Я заметила. — она сделала паузу. — Мы все это заметили. Его сердце пропустило несколько ударов. Она что, слышала его разговор с Поттером? Она ещё раз улыбнулась. Он показался ей каким-то смешным и неловким. Таким глупым. Таким любопытным. И это неприкрытое детское любопытство так его простило. — Тебе нравится школа? Она резко остановилась. Он тоже замер. Медленно обернувшись, она снова окинула его оценивающим взглядом. — Хочешь поговорить о школе? — На самом деле нет. Он сделал несколько шагов чуть ближе к ней, аккуратно подступаясь, как к невиданной ранее твари. Она не сдвинулась с места, медленно приподнимая голову, чтобы он не поравнялся с нею взглядами. — А от меня ты чего хочешь? — она приподняла одну бровь. — Не знаю, — он небрежно дернул плечами, окидывая поляну взглядом, будто бы подходящий ответ затерялся где-то в кустах. В его глазах читалось легкое смятение вперемешку с едва ощутимым возбуждением. — Подружиться. — Хочешь дружить? — На этот раз обе ее брови взлетели вверх, и она показалась ему ещё наглее и надменнее, чем ранее (со спины). Она, будто бы волнуемая осенним ветром, чуть покачиваясь из стороны в сторону, закусила внутреннюю часть щеки: — Мы не будем друзьями.

…

Кабинет директора. Воздух — сухой, выцветший, пахнущий воском и пеплом. Минерва Макгонагалл стояла у окна, в профиль — будто вырезанная из гранита. Сквозь стекло струился серый свет, дробился на каплях дождя. Гермиона сидела в кресле напротив, ладони — на коленях, неподвижные, но внутренне сжатые до боли. Рядом Луна — спокойная, как будто вне всего происходящего, и Эрни Макмиллан, который уже третий раз поправлял мантию, не зная, куда деть руки. Тишина. Только ровный, тяжёлый стук часов за спиной директора. Макгонагалл слегка повернулась, глядя в пространство между ними, и её пальцы начали постукивать по столешнице в ритм этого стука. От этого звука внутри будто сжимался воздух. Гермиона не могла решить, кого именно этот ритм должен успокоить — их или саму директора. Она ловила себя на том, что ждёт — не решения, не слов, а самого момента его появления. Как будто в этом была неизбежность. Щелчок двери. Он не постучал. Малфой вошёл так, словно границы между прошлым и настоящим для него давно стерлись — такой вальяжный, не торопящийся, не считающий себя виновным ровно ни в чем. Мантия чуть запоздало скользнула за ним, а с порога в комнату ворвался сырой запах ветра и осени. Его шаги были медленными, ровными, слишком выверенными. Он остановился у порога, взгляд на мгновение задержался на Макгонагалл, потом — на Гермионе. Глаза — холодные, усталые, цвета выгоревшего неба. Она не подняла взгляд сразу. Но почувствовала, как воздух вокруг изменился. Плотнее, тише. Часы за её спиной будто начали бить громче, а пальцы Макгонагалл продолжали мерно стучать — не отводя взгляда от окна. — Как всегда вовремя, мистер Малфой, — ровно, но с укором сказала она. — Прошу. Он прошёл вперёд, скользя взглядом по портретам на стенах, по узору на ковре, будто проверяя, кто из них осмелится напомнить ему о прошлом. И опустился на стул по левую руку от Гермионы. Неспешно, с этим его неуместным антуражом. Часы пробили новый отсчёт. — Я рада видеть, что вы все решили вернуться, — сказала Макгонагалл, оборачиваясь. — Хогвартсу нужны те, кто способен быть примером. Малфой не шелохнулся. Только пальцы на подлокотнике едва заметно сжались. Гермиона видела, как напряглась линия его плеч. Он не слушал. Или слушал — но не слова. — Грейнджер — староста Гриффиндора. Макмиллан — Хаффлпафф. Лавгуд — Равенкло. Пауза. — Малфой — Слизерин. Гермиона почувствовала, как в воздухе что-то дрогнуло, будто это назначение само по себе — испытание. Или издевка. Да, мать твою — блеснул идеей Малфой — гребаная поганая вонючая издевка, насмешка над ним и над его положением. — Я надеюсь, это шутка? — выпалил Эрни, чуть поднявшись на стуле. — Закрой свой рот, Макмиллан, — моментально среагировал Драко. — Мистер Малфой! — Макгонаголл повысила голос, — Умерьте свой пыл. А вы, мистер Макмиллан, должны понять, что Слизерин… — … Полирассадник ПСОв! — Он перебил преподавателя. — Слизерин! — Макгонаголл повысила голос сильнее, приподнимая голову, как бы возвышаясь над всеми четырьмя. — Был и все еще остается одним из факультета Хогвартса, и точно так же как и ваш, нуждается в твердой руке руководителя! Гермиона хмыкнула себе под нос, чуть приклонив голову. Просто так — хмыкнула самой себе. Это казалось таким забавным. Малфой. Руководитель. Великий герой и лидер мысли. Идейный представитель людей, который застряли между прошлым и настоящим, осознанием реальности и своими воображениями. Ей было до боли смешно. И даже жаль. Его. — Что-то смешное Грейнджер? — она услышала голос слева, но не ответила, только выпрямляя спину под гнетом палящего взгляда холодных глаз Малфоя. — Вы будете выполнять все обязанности старост, как и многие лет студенты до вас. Вечерние обходы, патруль коридоров школы, проверка баллов и слежка за дисциплиной. И никаких, мистер Малфой, — Макгонаголл посмотрела именно на него, встретившись в абсолютной отрешенностью его потускневших глаз, — Нарушений! Все кивнули. Он последний. — Графики составят мисс Лавгуд и мисс Грейнджер. Не позднее, чем в течение недели от сегодняшнего дня. Все свободны. Макгонаголл развернулась, поправив очки и, обогнув стол, села там, где сидящим Гермиона уже привыкла лицезреть почившего Дамблдора. Все встали и двинулись вперед на выход. Гермиона и Луна перекинулись парой слов, Эрни пробежал мимо них. Шаги приближались. Он не издал ни звука. Только взгляд, мимолётный, как вспышка ножа в тусклом свете. Слишком короткий, чтобы его можно было назвать осознанным. Слишком живой, чтобы не почувствовать. Когда он исчез за поворотом, Гермиона поняла, что снова держит кулаки. Как тогда — на войне. Как будто только так можно было не распасться.

…

Теодор Норт, закинув ногу на ногу, по-хозяйски развалился в Салазарской гостиной. Рядом с его ботинками о журнальный стол звонко шлепнулась стопка тетрадей Малфоя. — Подвинься. Сбросив сумку с плеч на черный кожаный диван, он приземлился рядом с Забини. — Что это за дрянь? — спросил Драко, переводя взгляд на Блейза. — Эферис. В камине тлел уголь — серый, будто усталый. Пламя едва шевелилось, когда от гулкой тишины свода повеяло холодом. Каменные стены мерцали зелёным светом от подводных волн; за стеклом — движение теней, рыбий хвост, потом снова тьма. На несуразно широком журнальном столе напротив Забини мерцала стеклянная баночка. Из нее Блейз палочкой выуживал струящиеся в воздухе волны фиолетового зелья и одним взмахом, прикладываясь к собственной руке, вводил его внутривенно. — И как оно? — с небольшой опаской спросил Малфой. Забини, перекинув голову через спинку дивана, был не в состоянии отвечать. — Расслабься, Драко. Это просто синтетическое зелье. Лунный росисток, пыль фоупера, настойка корня ночной розы. И ещё несколько ингредиентов, — Нотт, у которого точно так же, как и у Забини, были закатаны рукава по локоть, едва дрожащим голосом, тонущий в полудреме, прохрипел. — Хочешь? Драко на секунду замялся. Затем мотнул головой. Он плеснул себе огневиски, полуобернувшись к камину. Пламя дрожало на поленьях, как нервный тик. В гостиную вошли Дафна Гринграсс и Монтегю, молча здороваясь с уже присутствующими. Гостиная Слизерина всегда знала, как молчать. Молчать не из страха, а из привычки — к недосказанности, к шороху мыслей под словами. Сегодня в этом молчании было что-то почти уютное: влажный запах камня, мягкий блеск воды, что отражался в стекле бокалов. Вошедшие не спорили. Просто говорили — медленно, лениво, как будто проверяя, не слишком ли громко звучат их собственные мысли. — Всё стало… слишком ровным, — сказала Дафна, поводя пальцем по краю чашки. — Даже Хогвартс какой-то… стерильный. Безопасный до отвращения. — Безопасность — это теперь мода, — отозвался Монтегю, вытягиваясь на диване. — Все делают вид, что им от этого легче. — А тебе не легче? — Нотт склонил голову, глядя на него с ленивым интересом. — Ты ведь и раньше умел притворяться. Монтегю усмехнулся. — Тогда это было искусством. Теперь — обязанностью. На мгновение в комнате что-то кольнуло. Нотт поднял взгляд, нахмурился. — Мы притворяемся, что с нас сняли метки. А ведь они просто выцвели, — сказал он тихо. — И все делают вид, что не помнят, что значили эти линии. Астория, которую почему-то никто не заметил, неохотно подняла глаза от книги, облокотившись об одну из колон вдали от камина. — Иногда забывать — единственный способ остаться в живых, — ответила она, почти шёпотом. — Или умереть медленно, — бросил Блейз. Его ещё немного потряхивало от Эфериса, его глаза сильно покраснели. Пауза. Драко слушал, не вмешиваясь. Слова не цеплялись — скользили, как вода по стеклу. Но под этим спокойствием что-то шевелилось — едва ощутимое, знакомое чувство, которое он давно не хотел признавать: тоска по смыслу.

…

Ночь в подземельях Слизерина была вязкой. Когда Блейз наконец выровнял дыхание на соседней кровати, а Монтегю во сне перевернулся, уронив на пол плед, Драко сел. Свет от палочки был тусклый, как будто и она не желала быть свидетелем. Он достал из чемодана узкий свёрток, перевязанный выцветшей лентой. Бумага пахла пылью и железом. Драко провёл пальцем по сургучу. Печать уже потускнела, но при касании вспыхнула тонкой линией серебра — словно узнавая его. Под сургучом, на внутренней стороне, выгравированное заклятие: “Vinculum Hereditatis” — узы Наследия. Драко развернул пергамент. Полный текст уже не отображался. Всплыли лишь кропотливо прорисованные строчки, каждая — как шрам: «Наследие рода Малфоев требует воли. Не покорности, не веры, — воли. Кому достаётся воля — достаётся и вина.» Заклинание требовало осознанного вступления: произнести формулу, коснуться крови и запечатать магию собственной волей. Его волей. Пусть он и считал себя безвольным. Он всего лишь хотел свободы. По крайней мере, так он себе говорил. Нет, даже доказывал в течение вот уже двух недель. Но свободным от чего? От имени, которое его кормило? От греха, который он не выбирал? Свобода звучала красиво — пока не оставляла тебя с пустыми руками. Он устал быть пустым. Он мог бы сжечь этот свёрток. Мог бы. Сотни раз представлял — как пергамент вспыхивает, как исчезает имя, как из золы ничего не остаётся. Но каждый раз, когда он доходил до этого места в мыслях, внутри оставалось мерзкое, грызущие чувство — как будто предаёт не отца, не дом, а саму ткань своей кожи. Своей крови. Кровь. Да, кровь. В ней крылась вся проблема. Этот концепт мысли, эта грязь, эти страдания, великие достижения — все было завязано на крови. На наследии. На памяти. Он сжал кулак, ногти вонзились в ладонь. Боль была короткая, чистая. Почти приятная. Драко достал перо. Над кончиком — капля. Кровь. Его. Он нарисовал на пергаменте старый герб — не тот, что на кольце, а тот, что запрещено показывать после войны: переплетённая змея и кинжал, змея кусающая собственный хвост. — Vinculum Hereditatis, — произнёс он шёпотом. Пламя свечи дрогнуло. В комнате что-то изменилось — не воздух, не свет, а само пространство, будто стены потянулись ближе. Слова на пергаменте ожили, вспыхнули бледным серебром и растворились, впитываясь в бумагу. Заклятие требовало последней строки — личного подтверждения, формулы согласия. Он знал её наизусть. Те слова, которых не произносил вслух никогда. — Sanguine meo, fide mea, et voluntate mea — alligo me hereditati. (Кровью моей, верой моей и волей моей — связываю себя наследию.) На миг стало холодно, как будто он вдохнул лёд. Кровь в венах будто остановилась, потом двинулась снова, медленнее, тяжелее. Драко долго сидел в темноте. Без мыслей, без оправданий. Теперь всё, что было его — от имени до тени — снова принадлежало имени Малфой. На правом запястье проступил тонкий след — не знак, не метка, просто тень линии, уходящей под кожу. Связь установилась. Свет погас. Перо упало на пол.

…

Гермиона проснулась резко — будто вынырнула из воды. Воздух был тяжёлый, спёртый, и сердце стучало в висках. Снилось что-то странное и неразборчивое — пронзительный крик, погоня, зелёная вспышка, битое стекло в крови, чья-то рука, исчезающая в дыму. Она села. Простыня липла к коже. Долго не могла понять, где находится, пока взгляд не наткнулся на туманный отблеск окон. Проведя ладонью по лицу, она щёлкнула палочкой: — Lumos minor. Тусклый свет вспыхнул, мягко, будто неуверенно. Он осветил комнату — чужую и знакомую. Кровати, шторы, запах старого дерева и пыли. Ее сокурсницы спали крепким сном. Несколько из них тихонько поежились, переворачиваясь под теплым покрывалом. Она подошла к зеркалу. Не потому что хотела — просто… чтобы убедиться, что это она. Отражение медленно прорезалось сквозь полумрак. Она стояла босиком на холодном камне, и это ощущение — гладкость пола, прохлада воздуха, движение собственных плеч — вдруг стало ощутимее, чем всё остальное. По её спине пробежала волна мурашек. Она ощущала легкое волнение вперемешку с неизвестным ей ранее возбуждением. Она окинула саму себя оценивающим взглядом, и в первый раз ей действительно захотелось вглядеться собственное отражение. Она не знала почему. Она лишь видела, что лицо её стало острее, скула обозначилась яснее; волосы — не спутанные, а тяжёлые, блестящие, с живым изгибом пряди; глаза — темнее, глубже, чем раньше. Свет скользнул по коже у ключицы. На секунду ей показалось, будто отражение дышит чуть раньше неё. Она отвела взгляд, выключила свет. Сон не возвращался, но тревога сменилась чем-то другим — тихим, неясным, как предчувствие. Предвестие. Большой беды.