Орфей Джулиан Найт

***

Агате не повезло: её не тошнило ни разу за всю беременность. Вместо этого она получила бессонницу, отёки и непреодолимое желание спорить с Айзеком по любому поводу. Он принимал это с тем же спокойствием, с каким принимал всё остальное, и только однажды, когда она расплакалась из-за того, что он неправильно нарезал хлеб, сказал: - Это гормоны. - Я знаю, что это гормоны! - Я могу рассчитать их влияние на твоё эмоциональное состояние. - Только попробуй и я тебя ударю. Он не попробовал. Вместо этого он научился нарезать хлеб ровно так, как ей нравилось, и больше она из-за хлеба не плакала. Роды прошли в больнице при монастыре Святой Урсулы. Агата выбрала её, потому что там работала акушерка с таким суровым лицом, что даже Гомес при ней переставал шутить, да и Мортиша рекомендовала. Под утро, когда метель стихла, она держала на руках сына - красного, сморщенного, с тёмным пушком на голове - и плакала. Она не помнила, чтобы плакала, когда Хармон устроил охоту в лесу, или когда теряла пальцы. Даже когда падала в астрал. А сейчас плакала. - Орфей, - сказала она. - Мы назовём его Орфей. Айзек стоял рядом, бледнее обычного, и его рука, сжимавшая спинку кровати, чуть дрожала. Он посмотрел на ребёнка, потом на неё. Они договорились об этом имени задолго до рождения. В своё время их поиски ни к чему не привели, но в одном они всё же сошлись - тот Орфей действительно был родственником Айзека и Франсуазы. Фамильные черты оказались слишком очевидными, чтобы их отрицать или списывать на совпадение. - Орфей, - эхом повторил Айзек. Он осторожно взял сына на руки, очень бережно, словно это был самый хрупкий механизм, который когда-либо попадал ему в руки. Агата невольно следила за каждым его движением, прикладывая все усилия, чтобы не влезть и не забрать сына. - Ты боишься его уронить. - Я не боюсь. Я просчитываю нагрузку. - И как? - Допустимая. Но я предпочёл бы держать его над мягкой поверхностью. Она рассмеялась - тихо, чтобы не потревожить ребёнка. Айзек поднял глаза от сына и посмотрел на неё. В этом взгляде было что-то новое, что-то отдалённо похожее на те искорки, которые она впервые заметила у чудаковатого родственника. - Спасибо, — сказал он. - За что? - За него, - просто ответил он и с недоумением замер, наблюдая, как маленький Орфей зевает. - Не за что, - хмыкнула Агата. Орфей не рос тихим мальчиком. Агата ждала, что он унаследует айзековскую молчаливость и спокойствие, но ошиблась. Он болтал без умолку с того самого момента, как научился складывать слова в предложения, и в его чёрных глазах всегда плясали искры любопытства - того самого, которое когда-то заставило её впервые заговорить с тощим бледным юношей в теплице. В три года он мог дождаться возвращения Айзека из лаборатории и выложить ему весь свой день в таких подробностях, что даже Гомес, заглянувший в гости, сказал: - Он говорит больше, чем я. Это страшно. - Он говорит больше, чем ты, - согласилась Агата. - И это при том, что ты не замолкаешь никогда. Гомес обиделся ровно на минуту, а потом Орфей спросил его, как работают бомбочки, и они оба исчезли в саду запускать петарды. Агата смотрела им вслед и думала о том, что её сын напоминал Гомеса в детстве: тот же энтузиазм, то же любопытство ко всему, что горит и взрывается. Но при этом в нём чувствовалась айзековская вдумчивость: он не просто спрашивал «почему?», он выслушивал ответ до конца, а потом задавал следующий вопрос, который показывал, что он уже всё понял и теперь копает глубже.

***

В четыре года он разобрал механического ворона, того самого, что Айзек сделал для Агаты когда-то и который до недавнего времени хранился в лаборатории на почётной полке. Орфей сидел на полу, скрестив ноги, окружённый винтиками и пружинками, и сосредоточенно пытался приладить крыло обратно. На его лбу, как у отца, пролегла морщинка - верный признак глубокой задумчивости. Агата, вошедшая в лабораторию, ахнула и уже открыла рот, чтобы отчитать сына, но Айзек, заглянувший через её плечо, сказал: - Он разобрал его правильно. Все детали целы. - Ты серьёзно? Ему четыре года! - У него хорошая моторика и врождённое чувство механики. - Это не чувство механики, это хулиганство! - Это исследовательский интерес. Орфей поднял голову и посмотрел на родителей огромными чёрными глазами - теми самыми, которые Агата видела у старшего Орфея. Ей думалось, что Айзек и Франсуаза со светлыми глазами в семье были чем-то вроде исключения. Во взгляде мальчика не было ни капли раскаяния, только чистое, незамутнённое любопытство. - Папа, она не летает. - Потому что ты снял крыло. - Я хотел посмотреть, что внутри. Там пружины. Как в твоём сердце? Айзек опустился на корточки рядом с сыном, и Агата вдруг увидела их со стороны: две головы, склонённые над разобранным механизмом, тёмные кудри и чёрные пряди, две пары рук - одна большая, другая маленькая, - обе с точными, уверенными пальцами. - Похожие, - сказал Айзек. - Только в моём сердце их больше. - Можно я посмотрю? - Нет. Потому что для этого нужно вскрыть грудную клетку. Это больно. Орфей задумался, и морщинка на его лбу стала глубже. Потом он кивнул - коротко, по-деловому, совсем как отец - и сказал: - Тогда я сделаю своё. Маленькое. Чтобы смотреть на пружины. - Хорошо. Я помогу. Агата стояла в дверях, скрестив руки на груди, и качала головой. Её четырёхлетний сын только что предложил сделать механическое сердце. И её муж согласился. Она подумала, что надо бы вмешаться, но вместо этого развернулась и пошла на кухню ставить чайник. В конце концов, они были Найтами. У них это семейное.

***

В семь лет Орфей спросил, почему у папы такое сердце. Они сидели у камина: Агата проверяла работы студентов, Айзек читал, а мальчик рисовал что-то в альбоме, лёжа на животе прямо на ковре. Вопрос прозвучал неожиданно, без подготовки, как и большинство его вопросов, но Айзек невозмутимо отложил книгу и посмотрел на сына. Пламя камина отражалось в его очках, которые он начинал носить всё чаще - сказывались часы работы в лаборатории в полумраке. - Моё собственное перестало работать, когда я был маленьким. Пришлось сделать механическое из металла и шестерёнок. - Оно болит? - Нет. Иногда требует починки. - А что будет, если оно сломается? Агата замерла с ручкой в руке. Она смотрела на камин, но не видела огня - только край листа, на котором её рука остановилась, так и не дописав слово. Айзек помолчал. - Я его починю. - А если не сможешь? - Я всегда могу. Это вопрос расчётов. Орфей кивнул - серьёзно, по-взрослому. Он отложил альбом и сел, скрестив ноги. - Я починю его, когда вырасту. Если ты не успеешь. Агата отложила работу, которую проверяла. Ей вдруг стало холодно, хотя в гостиной было тепло. Позже, ночью, когда Орфей уснул, она сказала: - Он слишком на тебя похож. - Это неизбежно. Генетика. - Я не о генетике. Он смотрит на мир так же, как ты. И думает, что никто не замечает. - Я замечаю. - Я знаю. Почини сердце. Пожалуйста. Ради него. - Я починю.

***

Годы шли, и Агата поймала себя на том, что больше не помнит, когда в последний раз плакала. Не потому что поводов не было - их хватало, как и у всех, - а потому что слёзы уступили место чему-то другому. Терпению? Усталости? Она не знала. Студенты её уважали, хотя побаивались: она по-прежнему не спускала глупостей, но научилась делать это без яда. Питч как-то сказал, что она «выросла в преподавателя». Она ответила: «Я просто постарела». Он не стал спорить. Уэнсдей была старше Орфея на год, и с детства они представляли собой странную пару: мрачная девочка с тяжёлым взглядом, вечно с двумя косами, которые она подглядела у Франсуазы, и шумный мальчишка с искрами в глазах и карманами, полными винтиков. Гомес, наблюдая за ними, говорил, что это похоже на дружбу летучей мыши с белкой, и добавлял, что белка, кажется, не подозревает, что она белка. Когда Орфею было шесть, а Уэнсдей семь, они играли в похороны. Это была любимая игра Уэнсдей: она укладывала куклу в коробку из-под печенья, заворачивала в чёрный платок и читала над ней заклинания, которые выдумывала на ходу. Орфей, вооружённый игрушечной отвёрткой, пытался «оживить» куклу, вставляя ей в грудь пружинки. - Это не работает, - говорила Уэнсдей. - Она мертва. - Ничего не бывает мёртвым навсегда, - отвечал Орфей. - Папа говорит, что всё можно починить. А мама говорит, что можно воскресить. - Твой папа - механик. А я - некромант. - Ты не некромант, ты бы уже ее воскресила. Ты просто девочка, ну, или предсказательница, как тётя Мортиша. Уэнсдей смотрела на него долгим, неподвижным взглядом, и Орфей, чувствуя, что сказал что-то не то, быстро добавлял: - Но очень страшная. - Хорошо, - говорила Уэнсдей и продолжала читать заклинания. Оба ребёнка вызывали у остальных родственников только смех. Мистер Гонт как-то заметил, что Уэнсдей сильно напоминала Агату в детстве, в то время как Орфей напоминал Гомеса.

***

В десять лет Орфей впервые попал в неприятности в Неверморе. Не из-за драк, не из-за розыгрышей - из-за того, что он задавал слишком много вопросов. Профессор Орлофф, до сих пор преподававший биологию, не выдержал, когда мальчик в пятый раз поправил его схему скелета, и отправил Орфея в коридор. Агата узнала об этом не от него - Орфей ничего не сказал. Ей рассказала Франсуаза, которая теперь работала в библиотеке и иногда присматривала за племянником, а потом ей во всех красках поведали обо всём в учительской сам Орлофф и посмеивающийся Питч. Агата едва не сгорела со стыда и в сотый раз извинялась. Питч заметил, что Орфею доставало осмотрительности и он хотя бы не поднимал вопящих зомби, как некоторые. - Он стоял в коридоре с таким лицом, будто это профессор наказан, а не он, - сказала Франсуаза, и в её голосе слышалась гордость. Вечером Агата спросила: - Почему ты ничего не сказал? - Потому что Орлофф неправ, - ответил Орфей. - У летучих мышей не три фаланги на крыле, а четыре. Это есть в учебнике за пятый курс. Я проверил. - Ты читаешь учебники за пятый курс? - Да. Там интереснее. Агата переглянулась с Айзеком. Тот сидел в своём кресле с книгой и, кажется, не слушал. Но она видела, как дрогнул уголок его губ. - Ты мог бы сказать Орлоффу об этом после урока, а не поправлять его при всём классе. - Тогда бы он не проверил. А теперь проверит. И в следующий раз будет знать. - Просто невозможно. Ты же в курсе, что мне пришлось извиняться перед профессором лично? - Знаю. Эту фразу он перенял у Айзека. Она звучала так же - ровно, спокойно, без тени раскаяния. Агата вздохнула и подумала, что её сын унаследовал не только айзековский ум, но и её характер. Гомес, который заглянул на ужин в тот вечер, сказал: - Он весь в тебя. Я помню, как ты в десять лет доказывала мне, что склепы строят неправильно, и заставила перерисовать план фамильного кладбища. - Ты перерисовал? Я такого просто не помню. - Нет. Но ты не разговаривала со мной неделю. - И правильно. Орфей слушал этот разговор и улыбался.

***

Когда Орфею было тринадцать, а Уэнсдей четырнадцать, на Рождество в доме у восточной стены собралась вся семья. Снег лежал сугробами, из трубы валил дым, а в гостиной пахло хвоей и корицей. Гомес запускал фейерверки в саду, Мортиша сидела у камина с чашкой чая, Франсуаза и Донован, которые поженились несколько месяцев назад, играли в шахматы и, кажется, не замечали никого и ничего вокруг. Агата и Айзек сидели в своих креслах - она с книгой, он с каким-то чертежом. Уэнсдей и Орфей сидели на подоконнике, отделённые от остальных невидимой стеной подросткового заговора. Уэнсдей, бледная и тонкая, с косами, уложенными вокруг головы, смотрела в окно на падающий снег. - Ты когда-нибудь думал о смерти? - спросила она. - Постоянно, - ответил Орфей. - У папы сердце тикает. Каждый раз, когда оно сбоит, я думаю: а вдруг это всё? - И что ты делаешь? - Ничего. Просто жду, пока снова затикает. Уэнсдей помолчала. - Я бы не ждала. Я бы уже строила запасной план. - Я строю. Я читаю его чертежи. - Какие? - Старые. Там есть проект Некрополиса. Папа начал его, когда случилась авария в астрале. Там расчёты временных искажений. Я не всё понимаю, но... - Что? - Там есть странные пометки. Будто он пытался не просто восстановить Некрополис, а сделать что-то другое. Уэнсдей повернулась к нему. - Ты думаешь, он хочет перестроить Некрополис? - Не знаю, может, это как-то связано с сердцем. Скорее всего связано, иначе зачем ему хранить чертежи в тайне от мамы? - пожал плечами Орфей. - Просто это не назовёшь «заменить пару шестерёнок, чтобы не скрипели». Это здоровый аппарат. И пока он занят этим, я собираю улучшенное сердце по его чертежам. Вдруг пригодится. - Это невозможно. - Невозможно - это просто задача, которую ещё не решили. Уэнсдей смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом сказала: - Ты странный. - Я знаю. - Но в хорошем смысле. - Ты тоже странная. - Орфей помолчал и добавил: - И страшная. - Спасибо. Они замолчали. За окном падал снег. В камине трещали дрова. Гомес запустил очередной фейерверк, и небо над садом расцвело золотыми и алыми огнями. - Если он умрёт, - тихо сказал Орфей, - я закончу его работу.

***

К сорока годам Айзек обнаружил в своих волосах серебро. Он не расстроился и не обрадовался - просто зафиксировал факт, как делал всегда. Очки он теперь носил постоянно, а не только для чтения, и Агата иногда ловила его на том, что он смотрит на неё поверх стёкол. В такие моменты его взгляд был почти тёплым. Более человечным. Она не комментировала. Он, кажется, был за это благодарен. К шестнадцати годам Орфей вытянулся и раздался в плечах. Голос его осел глубоко и звучал теперь раскатисто, как у Гомеса в молодости, а улыбка - широкая, открытая, на все тридцать два зуба - была точь-в-точь как у дяди. Осанку он, впрочем, унаследовал от деда: мистер Гонт, сам того не желая, передал внуку эту прямую, уверенную манеру держаться, которая заставляла людей оборачиваться. Мистер Гонт не уставал повторять, что Орфей - истинный Гонт, хоть и с лицом Найта. Пару раз он даже заводил разговор о том, что Некрополис можно было бы передать потомственному некроманту с замашками механика, но Агата обрывала его на полуслове. Всё, что было связано с Некрополисом, уничтожено, повторяла она, и сыну незачем знать подробности. Айзек отмалчивался. Мистер Гонт, наученный горьким опытом, не настаивал. А у Орфея были свои планы, о которых он предпочитал не распространяться. Нормальные подростки угоняли у родителей машины на выходные - Агата морально готовилась даже к этому. Но её сын «угонял» только отцовские идеи, запираясь в лаборатории до глубокой ночи. Он собирал неработающие механизмы, воскрешал их, а иногда - чаще, чем хотелось бы, - взрывал. Всякий раз, когда из подвала доносился подозрительный гул, Агата вздрагивала и считала про себя до десяти. Однажды в субботу, когда Айзек уехал в Джерико за деталями и продуктами, из лаборатории повалил дым - густой, едкий, с запахом горелой изоляции. Агата, сидевшая в гостиной с книгой, вскинула голову, принюхалась и сорвалась с места. - Орфей Джулиан Найт! Лестница в подвал сотрясалась под её шагами. Она распахнула дверь лаборатории и замерла на пороге, щурясь от дыма, который валил из вытяжного шкафа. Орфей стоял посреди комнаты в защитных очках, сдвинутых на лоб, и с самым безмятежным выражением лица. В руке он держал дымящуюся плату. - Привет, мам, - сказал он. - «Привет, мам»? Ты решил обрушить дом себе на голову? Мне ещё рано седеть! - Я не обрушиваю. Просто небольшой выброс энергии. Вытяжка не справилась. - Небольшой выброс - это когда лампочка мигает. А когда дым валит из подвала - это катастрофа! - Дым не из подвала. Дым из вытяжки. - Это не лучше! Орфей стянул очки и принялся протирать их краем футболки - жест, до боли знакомый Агате. Айзек делал так же. Она смотрела на сына и чувствовала, как где-то на виске начинает пульсировать жилка. - Лаборатория цела, - сказал он примирительно. - Почти. - Почти? - Ну, один стабилизатор перегорел. Но я его заменю. У меня есть запасной. Агата обвела взглядом помещение. Приборы гудели, катушка в углу мерцала синим, на столе громоздились чертежи. Она подошла ближе и заметила на краю стола то, что заставило её замереть: маленький квадратный пакетик, выпавший из кармана куртки Орфея, небрежно брошенной на стул. Презерватив. Агата медленно подняла его двумя пальцами. - Это что? Орфей обернулся. На его лице мелькнула тень - что-то среднее между ужасом и попыткой сохранить достоинство. - Это... это не моё. - Не твоё? А чьё же? Лабораторной мыши? - Вообще-то у нас нет лабораторных мышей. Папа их отпустил. Кстати, может это его?.. - ОРФЕЙ. - Ладно, моё. - Он вздохнул и прислонился к столу. - Это просто на всякий случай. - На всякий случай. И с кем же ты собирался использовать этот «всякий случай»? С Эммой? Или с Джулией? Или с... как там её? С Лидией? - С Кэролл, - сказал он и тут же осёкся. - То есть... нет. Мы расстались. - Когда? - Во вторник. - А сегодня суббота. - Ну да. Теперь я встречаюсь с Кларой. - С Кларой... А на прошлой неделе была Джулия. А до неё - Маргарет. А до Маргарет... - Мам. - Что «мам»? Ты меняешь девушек быстрее, чем я проверяю работы студентов. - Я не меняю. Просто мы не подходим друг другу. - За неделю? - Иногда за три дня. - Он улыбнулся - широко, обезоруживающе, точь-в-точь как Гомес в его возрасте. - Но я всегда честен с ними. Они знают, что это ненадолго. Агата прикрыла глаза и сосчитала до десяти. Потом до двадцати. Не помогло, она все равно поперхнулась воздухом. - Орфей, - сказала она, стараясь говорить ровно. - Я не против того, чтобы ты встречался с девушками. Ты взрослый, это твоё дело. Но, пожалуйста, не надо устраивать из этого конвейер. - Конвейер? - Он рассмеялся. - Мам, это не конвейер. Просто я ещё не нашёл ту самую. - Ту самую? Ты хоть понимаешь, что «та самая» - это не на три дня? - Понимаю. Поэтому и ищу. Агата смотрела на него и не знала, злиться ей или смеяться. Он стоял перед ней - высокий, широкоплечий, с айзековскими чертами лица и гомесовской улыбкой и говорил о девушках с той же вдумчивостью, с какой рассуждал о механизмах. Она вдруг вспомнила себя в шестнадцать - такую же упрямую, такую же противную и подумала, что карма настигла её с особой жестокостью. - Ладно, - сказала она наконец. - С этим мы разберёмся позже. А пока убери лабораторию. И открой окно. И проверь вытяжку. - Уже проверяю. - И ещё. - Что? - В следующий раз, когда решишь взорвать стабилизатор, предупреди меня заранее, чтобы я успела выпить чай. - Договорились. Она развернулась и пошла к лестнице, но на полпути остановилась. - Орфей. - Да? - Презервативы - это хорошо. Но, пожалуйста, не разбрасывай их по лаборатории. Он рассмеялся - заразительно, громко, на весь дом. Агата поднялась по лестнице и плотно закрыла за собой дверь. Ей нужно было выпить чаю. И, возможно, чего-нибудь покрепче.

***

Вечера у камина вошли в привычку так давно, что никто из них не вспомнил бы, с чего они начались. Она сидела в своём кресле, он - в своём. Иногда они говорили, иногда молчали. Тишина больше не давила, не требовала слов. Это было похоже на старую кожаную обувь, которая приняла форму ноги за много лет и больше нигде не жмёт. Вечером, когда Орфей ушёл спать, Агата сидела у камина с чашкой остывшего чая. Айзек только что вернулся из Джерико и разбирал покупки на кухне. Она смотрела в огонь и думала о том, как быстро летит время. Ещё вчера она держала на руках красного сморщенного младенца с тёмным пушком на голове, а сегодня этот младенец взрывал стабилизаторы и менял девушек быстрее, чем она проверяла работы студентов. Айзек вошёл в гостиную и сел в своё кресло. - Твой сын взорвал лабораторию, - сказала она. - Лаборатория цела. Я проверил. - И разбрасывает презервативы. - Это ответственное поведение. - Ты серьёзно? - Да. Он использует средства защиты. Это рационально. Агата смотрела на него и не могла понять, шутит он или нет. С Айзеком это всегда было трудно. - Он меняет девушек каждую неделю. - Значит, он ещё не нашёл подходящую. - Ты говоришь это так, будто речь идёт о детали для механизма. - В каком-то смысле так и есть. Совместимость - это вопрос расчётов. Он ищет оптимальное сочетание. Агата вздохнула и откинулась в кресле. Ей вдруг стало спокойно. Она подумала о том, что её сын вырос. Она пропустила этот момент, когда именно мальчик, разбиравший ворона, стал юношей, который взрывал стабилизаторы и влюблялся на три дня. Это случилось незаметно, как всегда случается с детьми: ты отворачиваешься на секунду, а когда оборачиваешься - перед тобой стоит взрослый человек. Орфей был странным. Слишком умным, слишком шумным, слишком похожим на них обоих одновременно. Она не знала, что из этого выйдет. Но, глядя на огонь и слушая, как наверху скрипят половицы под его шагами, она чувствовала странное, почти забытое спокойствие. И ещё - гордость. Необъяснимую, глубокую, тихую гордость, которая поднималась откуда-то изнутри и заполняла всю грудь. Тик-так, тик-так, тик-так. Пока ровно. Пока.