Живое сердце

***

Летние каникулы были в самом разгаре. Неугомонная голова по имени Орфей ещё в июне потащила Гомесу новый чертёж какой-то взрывоопасной гадости. Мортиша, конечно, обещала присмотреть, но Агату это не успокаивало. Их дом на несколько недель опустел, однако Агата не собиралась просто сидеть весь отпуск сложа руки. По старой многолетней традиции они сидели в гостиной и строили планы. Она хотела переделать оранжерею: бегонии разрослись так, что уже не помещались на стеллажах, и она предлагала расширить стеклянную крышу. Айзек, разумеется, уже всё рассчитал. Он разложил на столе чертежи и показывал ей углы наклона, несущие балки и коэффициент освещённости в зависимости от времени года. Она смотрела на эти схемы и думала, что он готов спроектировать хоть дворец, если она попросит. Она кивала с умным видом, но сама уже представляла, куда что пересадит. - Ты понимаешь, что это просто оранжерея? - спросила она. - Не лаборатория, не портал, не астральный контур. Просто стеклянная комната для цветов. - Любая конструкция требует расчётов. Иначе крыша обрушится. - Она не обрушится. - С вероятностью три процента - обрушится. - Невыносимый. - Знаю. Она улыбалась. Он не улыбался, но его пальцы, державшие карандаш, были расслаблены, а морщинка между бровей - та самая, что появлялась, когда он волновался, - исчезла. Ей нравилось видеть его таким. Спокойным, почти счастливым. Это был их последний тихий вечер. Первый серьёзный сбой случился на следующий день. Они сидели в гостиной после ужина. Чертежи оранжереи всё ещё лежали на столе, и Агата как раз прикидывала, сколько грунта понадобится для новых грядок. Айзек читал в своём кресле. Тик-так звучало ровно, привычно - она уже много лет не прислушивалась к нему специально, привыкла, что иногда ритм сбивается, но за столько лет ничего страшного не произошло. Айзек бы уже давно всё исправил, если бы это было по-настоящему серьезно. Тиканье стало частью дома, как гул приборов из подвала или шорох бегоний в оранжерее. Она даже не замечала его, пока оно было. Как не замечают воздух, которым дышат. И вдруг что-то изменилось. Тик-так-так-так-скрежет. Пауза. Агата подняла голову. Она ждала, что сердце сейчас же заведётся снова, как бывало раньше: короткий сбой, щелчок, и ритм восстанавливается. Эти маленькие паузы случались и прежде - она помнила их все, каждую, от первой, много лет назад, до последней, месяц назад. Они всегда заканчивались. Всегда. Но эта пауза затягивалась. Три секунды. Четыре. Пять. Она вскочила с кресла не потому, что пауза затянулась, а потому что где-то на уровне инстинктов поняла: что-то не так. Чертежи оранжереи слетели на пол - белые листы разлетелись по ковру, но она не заметила. Она видела только него. Айзек сидел, прижав руку к груди, и его лицо было спокойным - слишком спокойным для человека, чьё сердце только что замолчало. В этот момент он был похож на восковую фигуру: те же черты, та же бледность, но что-то неуловимо исчезло. Что-то, что делало его живым. Губы начали синеть. - Айзек! Он не ответил. Его глаза были открыты и смотрели куда-то в стену, и она поняла: он не слышит её. Не может слышать. Его сердце не билось. Она схватила его за плечи и встряхнула - сильно, отчаянно, как будто это могло завести механизм снова. Его голова мотнулась, прядь волос упала на лоб, но он не моргнул. Её ладони легли на его лицо, заставляя посмотреть на неё. - Айзек! Чёрт тебя побери! Щелчок. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Он моргнул. Медленно, как человек, который только что вынырнул из глубокой воды. Его рука, прижатая к груди, дрожала. Агата всё ещё держала его, и её пальцы побелели от напряжения. Она не могла разжать их. Не могла отпустить. - Пять секунд, - сказала она. Голос сорвался на крик, и она сама не узнала его - он был чужим, высоким, звенящим. - Твоё сердце не билось пять секунд! Пальцы лихорадочно, с дрожью касались его скул, щёк, откидывали волосы с лица, словно так она могла всё исправить. - Я знаю, - ответил он. - И ты сидишь с таким лицом, будто ничего не случилось?! - Крик не поможет. - Мне плевать, что поможет, а что нет! - Её руки безвольно упали вдоль тела, и она отступила на шаг. Её трясло - не от холода, а от ужаса, который всё ещё пульсировал где-то в горле. - Ты обещал. Ты обещал мне десять лет назад. Ты обещал Орфею. Ты обещал, что починишь его! - Я помню. - Тогда почему?! Почему оно до сих пор сбоит? Почему паузы становятся длиннее? Почему ты сидишь и читаешь, как будто ничего не происходит? Он поднял на неё глаза. Она ожидала увидеть досаду, упрямство, может быть, страх. Но там было что-то другое. Усталость. Не физическая, а та, что копится годами и не проходит после сна. Усталость человека, который десять лет знал, что умирает, и ничего не мог с этим сделать. Агата застыла, не в силах ни пошевелиться, ни даже моргнуть от этого простого осознания. - Там есть деталь, - сказал он. - Та, которую ты заменила тогда. Она уникальна. Я не могу найти замену. - Ты искал? - Десять лет. Перепробовал всё. Сплав, который ты создала своей искрой, невозможно воспроизвести. Я не могу сделать вторую такую же. - Тогда я заменю её снова. - Нет. Она выплавлена в механизм. - Айзек, я... - Нет. - Он встал с кресла. Впервые за весь разговор его голос стал жёстким, и она услышала в нём то, чего не слышала раньше: страх. Не за себя. - Я помню, что было в прошлый раз. Я помню твои руки после того, как ты вложила искру. Они дрожали несколько дней. Ты потеряла сознание в лаборатории. Чудо, что ты очнулась тогда. Я не позволю тебе сделать это снова. - Тогда что ты предлагаешь? - Она почти кричала. - Ждать? Смотреть, как ты умираешь? Считать секунды между ударами? Думать каждый вечер: а вдруг сегодня пауза станет длиннее? А вдруг завтра ты уже не проснёшься? - Она провела влажной от пота ледяной ладонью по лицу. Он молчал. Тик-так, тик-так, тик-так. Сердце работало. Пока работало. - Ты собрал это сердце в детстве, - сказала она уже тише, но в голосе всё ещё звенела ярость. - Из подручных деталей. Ты сам говорил. Тебе было пятнадцать? Двенадцать?.. Ты собрал сердце из того, что нашёл в мастерской, и оно работает до сих пор. А теперь ты говоришь мне, что не можешь его починить? - Дело не в механике. Дело в энергии. Та искра, которую ты вложила, - она не просто завела механизм. Она изменила его. Я не могу воспроизвести это. Никто не может. - Тогда дай мне попробовать снова. Я теперь преподаватель, Айзек. Я умею обращаться с искрой. Я не та испуганная девчонка, которая меняла тебе шестерёнку дрожащими руками. Я контролирую заряд. Дай мне попробовать. - А если опять потеряешь сознание? - Не потеряю. - Ты не можешь этого гарантировать. - А ты не можешь гарантировать, что доживёшь до завтра! - Она ударила ладонью по столу, и чертежи подпрыгнули. - Ты не можешь гарантировать мне ничего! Единственное, что ты можешь, - это дать мне шанс попытаться. Дай мне его. Пожалуйста. Он смотрел на неё долго. Она видела, как в его глазах борются страх и смирение. Как он просчитывает варианты - он всегда просчитывал, до самого конца, - и не находит ни одного, который устроил бы их обоих. А потом он кивнул. - Хорошо.

***

В ту ночь она не спала. Лежала в темноте и слушала его сердце. Тик-так, тик-так, тик-так. Она считаla удары - не специально, они сами складывались в числа. Сто ударов - минута. Шестьдесят минут - час. Сколько часов ему осталось? Она не знала. Он не говорил. Может быть, он и сам не знал, но теперь это ощущалось в самом воздухе. Она повернулась на бок и посмотрела на него. Он спал, но его сон не был спокойным: брови сведены, пальцы чуть сжаты, дыхание неровное. Она протянула руку и коснулась его груди - туда, где под кожей и металлом тикало сердце. Тик-так, тик-так, тик-так. Ровно. Пока ровно. Она вдруг подумала о том, как они встретились. Теплица, бегонии, его растерянный взгляд. Тогда он показался ей холодным, высокомерным. Она и представить не могла, что когда-нибудь будет лежать рядом с ним, прислушиваться к его сердцу и молиться - она, Агата Гонт, которая никогда не молилась, - чтобы оно не останавливалось. И где-то в глубине души она уже понимала: её искра не просто запустила его сердце тогда. Она вмешалась. Заставила механизм адаптироваться, и только одному богу известно, насколько из-за действия искры изменился этот злосчастный кусок металла. И будет ли он восприимчив к новой искре.

***

Утром она проснулась с решением. Она не будет ждать. Она попробует снова. За завтраком он ел тост, а она смотрела на него и не могла отвести взгляд. Как он держит нож - точно, аккуратно. Как он отпивает кофе - маленькими глотками. Как он смотрит в окно, и морщинка между бровей снова появляется, потому что он о чём-то думает. Она ловила каждую деталь, каждую мелочь, как будто пыталась запомнить его на случай, если... Она оборвала эту мысль. - Сегодня, - сказала она. - Мы идём в лабораторию сегодня. Он отложил тост. - Ты ещё не восстановилась. - Я в порядке. - Ты дрожала вчера. - Я выспалась. Я готова. Он смотрел на неё и, кажется, понимал, что спорить бесполезно. Она видела это по его глазам - то самое выражение, которое появлялось, когда он понимал, что она уже всё решила. - Хорошо, - сказал он. - После обеда.

***

Они спустились в лабораторию днём. Айзек запер дверь, хотя в доме никого не было - просто привычка. Он сел в кресло, расстегнул рубашку. Механическое сердце билось под рёбрами. Она подошла и положила ладонь на холодный металл. Тик-так, тик-так, тик-так. Она знала этот ритм лучше, чем собственное сердцебиение. Она знала каждый шрам, каждую пластину, каждую шестерёнку. Она сама меняла одну из них. - Я не хочу, чтобы ты делала это, - сказал он. - Я знаю. - Если что-то пойдёт не так... - Не пойдёт. Она закрыла глаза и сосредоточилась. За годы преподавания она научилась контролировать искру так, как не умела в юности. Тогда, двадцать лет назад, она просто вложила в механизм весь заряд, что был в ней, - без расчёта, без меры. Это сработало, но едва не убило её, а о том, что это могло убить его, Агата даже не думала. Не сейчас. Теперь она знала, как дозировать. Как направлять. Как не выжечь себя и его хрупкий механизм. Она выпустила первую искру - маленькую, осторожную. Кристалл на груди Айзека вспыхнул и погас. Она выпустила вторую, сильнее. Механизм дёрнулся, тик-так ускорилось, но деталь не отозвалась. Она пробовала снова и снова - меняла силу разряда, угол, длительность. Айзек сидел молча, и только побелевшие пальцы, сжимавшие подлокотники, выдавали его напряжение. Через час она остановилась. Руки дрожали, перед глазами плыли круги. Деталь осталась холодной. Сплав не принимал её искру, потому что за столько лет прикипел к ней и уже был... живым. Умирающим, но живым. Чёрт. Она, некромант, не могла воздействовать на живую, адаптирующуюся материю. - Не выходит, - сказала она. - Я знал. - Дай мне ещё попробовать. - Нет. Ты уже на пределе. - Я в порядке. - Ты дрожишь. - Он взял её за руки и опустил их. - Достаточно. Она посмотрела на него. Ей хотелось закричать, разбить что-нибудь, попробовать снова. Но он был прав. Она чувствовала, как силы покидают её. Искра внутри дрожала, готовая погаснуть.

***

Она попробовала ещё раз через три дня. И ещё раз через неделю. И каждый раз одно и то же: искра не принималась, деталь оставалась холодной, Айзек сидел молча, и только пальцы его сжимались на подлокотниках всё сильнее. После четвёртой попытки она уже не кричала. Просто сидела на полу лаборатории, привалившись спиной к столу, и смотрела в потолок. - Это из-за того, что ты тянул, - сказала она. - Ты тянул десять лет, позволил искре адаптировать материю. Если бы мы попробовали раньше... - Может быть. А может, и нет. Она повернула голову и посмотрела на аппарат в углу, накрытый тканью. Он гудел на низкой частоте, и этот гул был слышен даже сейчас, сквозь усталость и отчаяние. - Ты говорил, что он должен сработать, если сердце остановится, - сказала она. - Да. - Он связан с астралом. Ты открывал портал когда-то. Ты хочешь открыть его снова. - Не совсем. - А что тогда? Он помолчал. - Я хочу, чтобы он сработал, когда меня не станет. Она закрыла глаза. Вот оно. Он не говорил этого вслух раньше, но она знала. Знала с того самого дня, когда нашла его старые чертежи. Он строил этот аппарат не для жизни. Он строил его на случай смерти. - Я не хочу ждать, пока тебя не станет, - сказала она и с трудом поднялась на ноги. - Ты помнишь тот разговор? Очень давно. Ты сказал, что все твои приборы теперь зависят от меня. Что они откликаются только на мой импульс. Этот аппарат - он такой же? - Да. - Значит, без меня он не сработает. - Не сработает. - Тогда мы запустим его сейчас. Вместе. Скажи, что это поможет тебе? Он посмотрел на неё долгим взглядом. - Я не знаю, - сказал он. - Но это лучше, чем ждать.

***

На подготовку ушли считанные дни. Агата не выходила из лаборатории. Она вкладывала искру в кристаллы-накопители - дозированно, точно, как учил её Айзек. Он проверял контуры, пересчитывал, корректировал. Они почти не говорили. Времени не было, и каждый раз, когда она смотрела на него, она видела, как он прижимает руку к груди - не от боли, а для проверки, - и это заставляло её работать быстрее. За день до запуска зазвонил телефон. Орфей. Агата подняла трубку, и её сердце сжалось. Она не говорила с ним уже неделю - не хотела, чтобы он услышал что-то в её голосе и начал задавать вопросы. Но сейчас его голос звучал так тепло, так по-домашнему, что у неё на секунду перехватило дыхание. Она до боли прикусила губу, слушая. - Мам, привет! Мы тут петарды запускаем. Гомес говорит, что я уже почти профессионал. - Почти? - Она заставила себя улыбнуться. - Ну, одна взорвалась у него в руке. Но он сказал, что это часть обучения. О, ты не переживай, рука на месте. - Береги руки. И Гомеса. - Обязательно. - Он помолчал. - Мам, у вас всё в порядке? Он почувствовал. Она знала, что он почувствует - он всегда был слишком чутким, слишком похожим на них обоих. Она прижала трубку крепче и сказала ровным голосом: - Конечно. Всё хорошо. Мы просто... занимаемся оранжереей. - Папа в порядке? - Папа в порядке. - Это была ложь, но она произнесла её так спокойно, что даже сама почти поверила. - Я люблю тебя. Возвращайся скорее. - Мам, ты чего? - Он явно удивился. Она редко говорила это вслух. - Ничего. Просто возвращайся. - Ладно. - Он всё ещё колебался, но не стал допытываться. - Я приеду через пару дней. Передай папе привет. - Передам. Она повесила трубку и прижала ладонь ко рту. Ей хотелось закричать. Зарыдать. Перезвонить ему и сказать: «Приезжай сейчас, немедленно, ты нужен мне, твой отец умирает». Но она не могла. Он был так далеко, и даже если бы он выехал прямо сейчас, то не успел бы. А она не хотела, чтобы он видел то, что должно было случиться. Она согнулась пополам и зажмурилась, зажимая рот ладонью до судорог в руках. Очень и очень медленно она выпрямилась, чуть пошатываясь, словно не кричала беззвучно в ладони, а пробежала сотню километров. Она вытерла глаза и пошла в подвал. Настал вечер. Аппарат гудел. Кристаллы по краям мерцали серебряным светом - холодным, астральным. Рубиновый ключ Гонтов был вставлен в центр. Агата стояла рядом с Айзеком и смотрела на дело его рук. Он строил это почти полжизни, а она не знала. И теперь, когда она смотрела на этот массивный, гудящий механизм, она чувствовала странное спокойствие. Может быть, потому что решение было принято. Может быть, потому что она больше ничего не могла сделать. - Ты готова? - спросил он. - Нет, - равнодушно пожала плечами Агата и выдавила улыбку. - Контуры настроены на твою искру. Они приведут туда, куда ты захочешь. Может быть, просто усилят исходную искру - это наиболее вероятно - и заставят работать механизм. А может быть, нас перенесёт. Не будем забывать, что это бывший портал. - То есть ты построил аппарат и не знаешь, куда он нас перенесёт? - У меня не было времени на испытания. - Ты невозможен. - Она почти улыбнулась. - Ты построил самую сложную машину в своей жизни и не знаешь, что она делает. - Я знаю, что она делает. Я не знаю, куда нас отправишь ты. Это разные вещи, но теории есть. - Для нормальных людей это одно и то же. - Я не нормальный. - Я знаю. - Она взяла его за руку. - Я люблю тебя. Несмотря на это. - Я знаю. Она закрыла глаза и нажала на ключ. Аппарат взревел. Воздух в лаборатории сгустился, запахло сыростью и холодом - тем самым, астральным, который она помнила с той ночи в пещере. Кристаллы вспыхнули ослепительным светом. Контуры на стенах засияли. Агата почувствовала, как её искра уходит в аппарат - вся, без остатка, - и уже не могла остановиться. И в этот момент, когда энергия хлынула из неё потоком - мощным, неконтролируемым, как тогда, когда она уничтожила Некрополис, - она подняла взгляд на Айзека и сжала до хруста костей его руку. Она думала не об астрале. Не о портале. Не о том, куда они попадут. Она подумала о теплице. О запахе бегоний. О тощем бледном юноше, который стоял в дверях и смотрел на неё так, будто она была не человеком, а редким образцом. О том, как он раздражал её. О том, как она хотела доказать, что умнее его. О том, как они спорили, ссорились, целовались. О том, как он впервые улыбнулся - по-настоящему, не уголком губ, а глазами. Она подумала о нём - молодом, упрямом. И единственное, что промелькнуло у неё в голове за секунду до, - она не жалеет ни об одном дне, потому что все они вели её сюда. К нему. И она выбрала бы это снова, даже зная, что будет. Хармон, Хайд, астрал. Всё. И эта мысль ушла в аппарат вместе с искрой. - Айзек! Он обнял её. Прижал к себе. Тик-так, тик-так, тик-так. А потом мир вспыхнул и погас.

***

Орфей был у Адамсов, когда это случилось. Он сидел на крыльце с Гомесом, и они запускали петарды в вечернее небо - красные, зелёные, золотые. Мортиша стояла в дверях с чашкой чая и качала головой. Уэнсдей читала в гостиной, делая вид, что ей нет дела до фейерверков и громко фыркала. Был тёплый августовский вечер, и Орфей думал о том, что завтра нужно возвращаться домой. Он обещал матери помочь с бегониями. Она говорила, что они разрослись и нужно пересаживать. Он даже купил новые перчатки - старые порвались ещё в прошлом году. Телефон зазвонил в десятом часу. Гомес ушёл в дом и долго не возвращался. Орфей запустил ещё одну петарду - она взлетела высоко и рассыпалась алыми искрами. Ему нравилось, как они гаснут: медленно, нехотя, словно не хотят уходить. Дверь открылась. Вышел Гомес. Его лицо было серым, и Орфей никогда не видел его таким - даже когда тот проигрывал самые сложные дела в суде, даже когда у него что-то не получалось. Это было лицо человека, который только что услышал то, чего нельзя услышать. - Орфей, - сказал он. - Сядь. - Что случилось? - Сядь, пожалуйста. Орфей сел. Гомес опустился рядом и положил руку ему на плечо - медленно, осторожно, как будто боялся сломать. Орфей почувствовал, как холод растекается по спине. - Твой дом. Там был взрыв. Пожарные уже там. Они... - Гомес замолчал. - Что «они»? - Голос Орфея прозвучал глухо, чужо. - Они не нашли твоих родителей. - Нет, - ровным, слишком ровным голосом произнёс он, качая головой. Гомес напрягся так, словно Орфей заорал ему в лицо. - Орфей... - Нет. - Он вскочил как от удара хлыста, хотя на самом деле рука Гомеса на плече лишь чуть дрогнула. - Ты не понимаешь. Мой отец - гений. Он строил какой-то аппарат в подвале. Я видел чертежи. Он что-то придумал. Они не могли просто так взорваться. Это не случайность, он... он восстанавливал астрал. - Пожарные сказали, что взрыв был изнутри. Из лаборатории. - Вот именно! - Орфей почти кричал. - Из лаборатории! Там был аппарат! Я должен поехать туда. - Уже ночь. - Мне плевать! Он вырвался и побежал к дороге. Гомес не стал его догонять - он знал, что бесполезно. Вместо этого он пошёл заводить машину.

***

Они приехали на рассвете. Дома не было. Орфей стоял и смотрел. Он помнил этот дом с детства: каменные стены, башенка, где он играл всё детство, оранжерея с бегониями, гостиная с огромным камином, в который мама могла войти не наклоняясь. Отец построил его своими руками. Мать говорила, что это их крепость. Теперь на месте дома зиял котлован. Огромная воронка, заполненная битым камнем, покорёженным металлом, обломками мебели. Крыша провалилась внутрь. Стены рухнули. Оранжерея, которую мать любила больше всего, превратилась в груду стекла и земли. Лаборатория подвала просто перестала существовать - её содержимое разметало взрывом, и теперь обрывки чертежей, куски приборов, осколки кристаллов валялись по всему котловану, перемешанные с землёй и камнями. Укрепления не сработали. Ни одно. Те самые астральные контуры, которыми отец хвастался, должны были выдержать взрыв до восьми мегаджоулей. Ничего не выдержало. Орфей спустился вниз, в то, что осталось от подвала. Ноги проваливались в рыхлую землю. Он споткнулся о покорёженную балку, упал на колени и замер. Среди обломков что-то мерцало. Маленький астральный накопительный кристалл. Он был цел. Он пульсировал слабым серебряным светом, как сердце. Как тик-так. Рядом валялся обрывок чертежа - старый, пожелтевший, с расчётами временных искажений. Орфей поднял его. Он не всё понимал в этих формулах, но видел контуры, которые могли быть только одним. Астрал. Но это не было планом сектора. Это был изолированный временной контур - он видел эти расчёты раньше, в старых отцовских дневниках, которые листал тайком. Он огляделся. В грязи, среди битого стекла, лежала мамина чашка - та самая, из которой она пила чай каждый вечер. С отбитым краем, но целая. Рядом валялись отцовские очки. Одно стекло треснуло. Это всё, что осталось от гостиной. Орфей сидел на коленях среди обломков, сжимая в одной руке кристалл, а другой касаясь каменной крошки вперемешку с землёй, и не мог пошевелиться. Он не плакал с детства. Сейчас слёзы текли по лицу, смешиваясь с грязью и сажей, и он не вытирал их. Он не мог. Он впервые в жизни был один. Гомес стоял на краю котлована. Он смотрел на руины, на мальчика, который сидел на коленях среди обломков и отказывался верить в очевидное. Он вспомнил, как Айзек строил этот дом. Каждый камень. Каждую балку. «Это навсегда», - говорил он тогда. И Гомес верил. Он не произнёс ни слова, проводя по волосам раз за разом. А затем он с шумным, дрожащим выдохом запустил пальцы в волосы и отвернулся, но взгляд всё равно остановился на обломках. Он не проронил ни звука. - Это неправда, - сказал Орфей. Голос его был хриплым, но твёрдым. - Неправда. Гомес не спорил. Он знал: этот мальчик - сын своих родителей. Ему нужно время.