25.09.1991

Никто не оставил ему инструкций. Даже намёка. Гомес в своё время считал, что он тронулся умом. Мортиша молчала, но в её молчании было больше понимания, чем в любых словах. Орфей переехал к деду после похорон бабушки - та умерла через год после взрыва, тихо, во сне, словно только и ждала, когда дочь с зятем уйдут первыми. Мистер Гонт превратился в тень. Иногда он не мог вспомнить имени внука, иногда - своего собственного. Орфей привык, что старик принимает его за прислугу и ворчит на пропавшее фамильное серебро, которое сам же прятал и забывал где. Через пять лет, когда Орфею исполнилось двадцать два, ему показалось, что всё начинает налаживаться. Дед улыбался ему и называл по имени. А потом начал звать Агату. Его мать. Он улыбался как ребёнок и говорил, что его девочка скоро выходит замуж и вот-вот приедет. Он бегал весь вечер взволнованный, в своём старом потрёпанном костюме, и с гордым видом повторял, что Агата завтра приедет с женихом. Орфей не стал его разубеждать. Он просто сидел в гостиной, смотрел на старика и думал о том, что память - странная вещь. Она стирает самое страшное и оставляет самое счастливое. Утром он нашёл деда в кладовой. В петле. Гомес и Мортиша приезжали часто. Упрашивали переехать к ним. «У нас полно места, - говорил Гомес. - Уэнсдей будет рада». Бабушка Эудора ворчала на очередного проклятого Найта, который гробит себя в четырёх стенах. Орфей отмалчивался. Он выбирался из поместья только за скромным запасом продуктов и на развалины дома - того самого, где прошло его детство, где они жили втроём, где отец построил башенку для телескопа, а мать выращивала бегонии. Он почти не спал, почти не ел. Переоборудовал кабинет деда - тот самый круглый зал с погасшей картой Некрополиса - в свою лабораторию. С развалин он тащил всё, что мог унести: обрывки чертежей, отсыревшие от дождей блокноты отца, кристаллы, металлолом. Восемь лет он собирал пазл, у которого не было картинки на коробке. Он собрал прототип и залез в астрал - тот самый астрал, о котором мать никогда не рассказывала, а отец упоминал только в формулах. Леди Кроуфорд сидела на маленьком пятачке лужайки среди белой пустоты и ворчала, что новый управляющий этой богадельни никуда не годится. Орфей освободил её - просто потому что мог, просто потому что это было правильно. Сектора Грёз больше не существовало. От него остался только странный старомодный мужчина с книгой. Он сидел за столом посреди белой пустоты, и вокруг него, насколько хватало глаз, тянулись ряды маленьких надгробий. Он не удивился появлению Орфея, просто поднял глаза и кивнул, как старому знакомому. - Ну-с, молодой человек. - Сухие тонкие пальцы захлопнули книгу. - Я прочитал достаточно. Когда Орфей разбил кристалл с осколком его души, мужчина с лёгкой улыбкой кивнул ему и растворился. Родителей Орфей здесь не нашёл, но ему казалось, что он сделал нечто важное. Что-то, что должен был сделать. Так понемногу он начал развивать свою искру некроманта - ту самую, которую унаследовал от матери и которой никогда не пользовался. Иногда он усмехался в пустоту, вспоминая, как говорил ей: «Я предпочитаю общество живых, а не мёртвых». Она тогда закатила глаза и сказала, что он весь в отца. И только на исходе восьмого года после взрыва, когда ему исполнилось двадцать пять, он понял. По-настоящему понял. Его отец был гениальным безумцем, который поклонялся собственной жене. Аппарат, который Орфей восстанавливал по крупицам, не работал без крови Гонтов, без искры некроманта. Вся работа отца - годы расчётов, тонны металла, километры формул - была металлоломом без Неё. Именно так он думал, когда его собственная искра - наследие матери - в порыве злости впервые коснулась кристаллов. Он просто разозлился. Просто ударил ладонью по пульту. Просто выкрикнул что-то — он не помнил, что именно. Кристаллы вспыхнули. Это была шкатулка с двойным дном. На базовых расчётах, без искры, его выбрасывало в астрал - к леди Кроуфорд, к мужчине с книгой, к руинам секторов. Но с каплей искры некроманта, с кровью Гонтов, его выбросило в прошлое. Он понял это не сразу - только когда увидел их. Свежепостроенный дом. Отца, который открыл дверь - восемнадцатилетнего, колючего, в рубашке с закатанными рукавами. Мать, которая спускалась по лестнице с чашкой кофе - тощую, глазастую, в старом свитере. И по тому, как они переглядывались, как спорили о какой-то ерунде, как мать фыркала на отца, а он поджимал губы, Орфей понял: он перепутал сентябрь. Это был не год их свадьбы - до свадьбы оставался ещё целый год. Они даже не были помолвлены. Он ошибся в расчётах и попал в самое начало. В тот момент, когда они только начинали узнавать друг друга. За неделю до этого он состряпал историю о дальнем родственнике и от всей души надеялся, что отец не станет проверять. Надеялся и боялся одновременно. Он знал отца: тот проверял всё. Но, может быть, фамильного сходства хватит. Может быть, отец просто поверит. 25 сентября 1991 года Орфей Найт подъехал к свежепостроенному дому в десять пятнадцать. В воздухе пахло осенью, свежими досками и краской. Он шёл медленно по дорожке и жадно впитывал каждую деталь: недостроенную теплицу, в которой мать позже заставляла его помогать - пересаживать бегонии, таскать грунт, поливать; нелепую башенку, где отец потом поставит для него телескоп, первый в его жизни, собранный своими руками. Отец открыл дверь. Орфей застыл на пороге, потому что на него смотрел мальчишка. Колючий, настороженный, в белой рубашке с закатанными рукавами. Тощий, бледный, с холодным взглядом, который ещё не научился теплеть. Орфей едва не рассмеялся в голос от нелепости происходящего. Его отец. Восемнадцатилетний. Смотрит на него как на чужого. И мать. Она как раз выходила из гостиной - тощая, глазастая девчонка с гулькой на голове, в старом свитере, который она будет носить ещё много лет. Орфей смотрел на них и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Они переглядывались, обменивались колкостями, спорили о какой-то ерунде и Орфей только улыбался, наблюдая за их детскими перепалками. Он знал, чем всё кончится. Знал, что они поженятся. Знал, что родят сына. Знал, что умрут. Но сейчас - сейчас они были живы. Молоды. Счастливы, хотя сами ещё не понимали этого. И он был здесь. С ними. Впервые за восемь лет. А потом они заговорили об астрале. Мать сидела, подобрав ноги в кресле, и смотрела в огонь. Голос её был тихим, но Орфей слышал каждое слово. Она рассказывала - не ему, а им обоим - о том, что видела там. О леди Кроуфорд с её гаремом, который сдуло серебряным ветром. О секторе Грёз, где души жили в сюжетах любимых книг. О странном мужчине, который читал и не хотел заканчивать книгу. - У вас целая вечность, - вспоминала она тогда. - Начнёте с начала. Орфей слушал и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Она была там. Его мать была там - в том самом астрале, который он облазил вдоль и поперёк, - и она видела тех же людей, что и он. Леди Кроуфорд. Мужчину с книгой. Они помнили её. Они говорили с ней. И она говорила с ними, задолго до того, как он, Орфей, пришёл освободить их. А потом мать заговорила о вечности. О том, что она могла бы остаться там. Выбрать самый счастливый момент и остаться в нём навсегда. - Если бы он не рушился прямо у меня под пятками, - сказала она, - я бы, наверное, выбрала остаться. И Орфей вдруг понял. Не сразу - эта мысль пришла к нему позже, когда он уже сидел в гостиничном номере и смотрел на счётчик. Но начало было здесь. В этом разговоре. В этом моменте. Мать хотела покоя. Всегда хотела. Она устала от борьбы, от решений, от бесконечного движения, которое требовала от неё жизнь. Она мечтала остановиться - в одном моменте, в одном дне, в одном воспоминании. А отец хотел движения. Всегда хотел. «Покой - это отсутствие движения, - сказал он тогда. - Отсутствие движения - это смерть». Он не мог остановиться. Не умел. Его сердце, механическое, тикающее, было создано для движения. И вот что сделал отец. Он взял временное расхождение астрала и реального мира - четыре дня против полугода - и заключил его в контур. Это не было магией места. Это была наука о времени. Чистая механика. Кто-то из первых Гонтов научился превращать астрал в вечность - искусственный рай, застывший момент. А отец пошёл дальше. Он превратил вечность в петлю. Не застывшую - движущуюся. Вечное возвращение. Четыре дня матери - полгода ему. Каждый раз, когда они запускали аппарат, они не умирали. Они возвращались в начало. В теплицу. В тот самый момент, когда всё началось. И каждый раз проходили этот путь заново - от вражды к любви, от сделки к семье, от первого поцелуя до последнего взрыва. Это был не Некрополис. Не искусственный рай. Не застывшая вечность. Это было что-то другое. Что-то, чего не существовало до него. Петля, в которой были и покой, и движение. Она могла останавливаться в самых счастливых моментах - а он мог двигаться дальше. Они были вместе. Всегда. В каждой из попыток. В каждой из жизней. Когда он уходил, мать сказала: «Заходите ещё, мистер Найт. С вами приятно говорить». Она не знала, что говорит это своему сыну. Орфей обернулся у машины. Они стояли на крыльце - молодые, взъерошенные после целого дня разговоров, ещё не подозревающие о том, что их ждёт. Отец держался прямо, мать чуть щурилась от закатного солнца. Орфей смотрел на них и не мог отвести взгляд. Они были живы. Они были вместе. Они были счастливы - по-своему, несовершенно, но счастливы. И он, их сын, был доказательством того, что всё получилось. Он поднял руку - просто взмах, прощание - и сел в машину. Они не знали. Им не нужно было знать. Им нужно было просто прожить эту жизнь - ту самую, которая закончится взрывом через много лет. И начнётся снова. Он завёл мотор и уехал. В гостиничном номере Орфей открыл пульт. Контур тихо гудел. Кристалл мерцал. Счётчик, который он переработал, сделав компактнее, показывал нули - как и должен был после первого запуска. Но что-то было не так. Он запустил диагностику - просто чтобы проверить. Данные пошли потоком: временные отметки, энергетические всплески, остаточные следы. И число. Счётчик показывал 1500. Орфей перепроверил трижды, четырежды. Снова полторы тысячи. Не ошибка. Не сбой. Он долго смотрел на цифры, а потом понял. Отец не просто строил портал. Он строил петлю. Машина не переносила их - она возвращала. Снова и снова. Каждый раз, когда сердце давало сбой, каждый раз, когда они запускали аппарат, они не умирали. Они начинали сначала. Без памяти. С чистого листа. И каждый раз заново проходили этот путь - от вражды к любви, от первого поцелуя до последнего взрыва. Полторы тысячи раз. Орфей выключил диагностику. Счётчик погас. В номере стало тихо. - Эти сумасшедшие, - сказал он вслух. - сделали свой Некрополис. Он улыбнулся - впервые за долгое время - и выключил свет.

***

Утром он вернулся в поместье Гонтов. Дом встретил его привычной тишиной, которая когда-то казалась ему невыносимой, а теперь стала почти родной. Он поднялся в кабинет деда, где до сих пор висела окончательно погасшая карта Некрополиса, и сел за стол. Ему нужно было подумать. Он знал, что не сможет остаться в прошлом. Его место было здесь - в этом времени, в этом мире, который он сам выбрал. Но что-то изменилось. Он увидел их. Он говорил с ними и понял то, чего не понимал раньше. Через несколько дней он поехал к Адамсам. Гомес возился в саду - запускал петарды, как всегда, - а Мортиша сидела на веранде с чашкой чая. Увидев Орфея, она улыбнулась и жестом пригласила его сесть. - Ты изменился, - сказала она. - Я съездил кое-куда. - Я знаю. - Она не уточняла. Мортиша никогда не уточняла. Они сидели молча, глядя на сад. Гомес запустил очередную петарду, и небо расцвело золотыми искрами. Орфей смотрел на них и думал о матери. О том, как она смутно, без подробностей рассказывала, что тётя Мортиша видела будущее, умела заглядывать в карты и читать судьбу. - Тётя Мортиша, - сказал он. - Вы когда-то гадали маме. Гомес как-то говорил, что вы видели «сорок лет одиночества». Мортиша поставила чашку на стол. Она не удивилась. - Я видела это, - сказала она. - Сорок лет. Срок, через который она найдёт душевный покой. Тогда я не понимала. - Вы думали, что это здесь? В этой жизни? - Я не знала. Я видела только число. - Она помолчала. - Но теперь, кажется, понимаю. - Понимаете что? - Это была не та жизнь. Это была одна из тех жизней. Одна из многих попыток, в которых она его не встретила. Или встретила, но не узнала. Или узнала, но прошла мимо. - Мортиша посмотрела на него. - Ты видел их, да? - Да. - Они счастливы? - Да. Они счастливы. Мортиша кивнула. Она больше ничего не спрашивала. Из сада вернулся Гомес. Он был весь в саже, но улыбался широко, как всегда. Увидев Орфея, он хлопнул его по плечу - крепко, по-адамсовски. - Ну что, Найт, - сказал он. - Разобрался со своей машиной? - Разобрался. - Твой отец ею гордился бы. - Гомес убрал руку и посмотрел на Орфея без обычной улыбки. - Ты настоящий Найт, слышишь? Такой же упрямый, невозможный и гениальный. Весь в отца. - И в мать, - добавила Мортиша. - И в мать, - согласился Гомес. - Особенно когда молчишь и смотришь вот так, исподлобья. У неё был такой же взгляд. Орфей не нашёлся что ответить. Он просто стоял и чувствовал, как где-то глубоко внутри разливается тепло - мягкое, ровное тепло. То самое, которое он помнил с детства, когда они сидели у камина втроём и отец читал, а мать проверяла работы. - Спасибо, - сказал он. - За что? - удивился Гомес. - За то, что верили. Гомес снова хлопнул его по плечу, на этот раз легче. - Ты Найт, - сказал он. - А Найты всегда возвращаются. Орфей уехал в тот же вечер. Дорога вилась между холмов, и солнце садилось за деревьями. Он думал о том, что рассказала Мортиша. О сорока годах одиночества. О петле, в которой мать могла прожить без отца. О том, что они - те двое в доме у восточной стены - нашли друг друга не сразу. Может быть, не во всех попытках. Но в этой - нашли. Он не знал, что будет дальше. Может быть, ещё встретит кого-то, может быть, нет. Но впервые за много лет он чувствовал, что у него есть время. Что он больше не должен спешить, догонять, искать. Что родители живы - по-своему, в своей петле, в своём вечном возвращении. И что он может наконец начать жить сам. Он улыбнулся и прибавил газу. Дорога уходила вдаль, и впереди было будущее.