Глава 51. Цена одного мига

Четыре дня. Четыре долгих, бесконечных дня Салазар двигался сквозь лес, как тень. Он шел на запад, туда, где, по слухам, Рагнук собирал свои кланы. Снег заметал следы, но он и не старался их прятать — он двигался слишком быстро, слишком бесшумно, слишком иначе, чем обычный человек. Ветки не хрустели под ногами, снег не скрипел — он словно стал частью этого леса, его темной изнанкой. На второй день он наткнулся на разъезд гоблинов. Трое, верхом на коренастых горных пони, двигались по старой тропе. Салазар замер за стволом вековой сосны, прислушиваясь к их гортанным голосам. Кора впилась в ладонь, но он не замечал боли. — ...маг этот, с мечом, говорят, сам Рагнук его ковал... — Мастера обидел. Заплатит. — Клан Вороньей скалы уже вышел. Через три дня будем у купола. Сердце Салазара пропустило удар. Три дня. У него есть три дня, чтобы добраться до Рагнука и остановить их, пока они не дошли до дома. — Или три дня, чтобы вернуться и умереть вместе с остальными, — прошептал он так тихо, что даже ветер не расслышал. Змея, серая, почти невидимая на снегу, скользнула у его ног, подняла голову, всматриваясь в него раздвоенным языком. — Ты слишком громко думаешь, человек, — прошипела она. Звук был странным, древним, будто сам камень заговорил. — Я знаю, — ответил Салазар на том же языке, и слова дались ему легче, чем человеческая речь. — Но мне нужно решить. — Решай быстрее. Они идут. И они пошли. Прямо на него. Засада случилась на закате третьего дня. Салазар шел по краю глубокого оврага, когда земля под ногами ушла. Провал был неглубоким, но неожиданным — гоблинская ловушка, прикрытая снегом и ветками. Он успел сгруппироваться, упасть, перекатиться по дну оврага — и вскочить с палочкой наготове, даже не успев отряхнуть снег с одежды. Их было пятеро. Гоблины-разведчики, опытные, злые, с кривыми ножами и арбалетами. Они стояли на краю оврага, глядя на него сверху вниз, как охотники на загнанного зверя. В их глазах горело предвкушение легкой добычи. — Попался, человеческий выкормыш, — оскалился старший, обнажая желтые клыки. — Рагнук заплатит за твою башку. Хорошо заплатит. Салазар не ответил. Он просто поднял палочку. Первый выстрел из арбалета он отразил щитом — Protego! возник перед ним полупрозрачной стеной, болт отскочил и с хрустом вонзился в ствол ближайшего дерева. Второй гоблин бросился вперед, спрыгнув в овраг с ножом наготове, но Салазар уже произносил: — Flipendo! Ударная волна вырвалась из кончика палочки, отбросила нападающего назад, в его же товарищей. Трое покатились по снегу, ломая ветки, но третий гоблин — самый старый, с седой бородой и шрамом через все лицо — взмахнул рукой, и в Салазара полетел сгусток темной энергии. Гоблинская магия. Грубая, тяжелая, но смертоносная. Он ушел перекатом вправо, чувствуя, как жар прошел в сантиметре от лица. Вскочил, выдохнул и ударил в ответ: — Incendio! Огонь вспыхнул ярко, ослепляюще. Двое гоблинов закричали, закрывая лица обожженными руками. Но остальные наступали. Их было слишком много. Слишком близко. Один уже заходил слева, крадучись, пригибаясь к земле. Другой — справа, целясь из арбалета. Салазар понимал: еще минута — и они его возьмут числом. Палочка дрожала в руке, но не от страха — от напряжения. В груди нарастало что-то темное, тяжелое, готовое выплеснуться наружу. И в этот момент лес зашевелился. Сначала он подумал, что это ветер. Но ветер не шипит. Ветер не движется сотнями тел, перетекающих по снегу, как живая река, как волна, как сама смерть, выползшая из-под земли. Змеи. Они выползали из-под камней, из нор, из расщелин в скалах. Серые, черные, бурые, пятнистые — десятки, сотни змей, поднятых из глубокой зимней спячки его отчаянием, его страхом, его беззвучным зовом. — Что это? — закричал один из гоблинов, пятясь назад. — Убейте их! — заорал другой, размахивая ножом. Но змей было слишком много. Они обвивали ноги, кусали сквозь кожаную броню, заставляя гоблинов кричать и падать в снег. Один, два, трое — корчась, хрипя, они уже не могли сопротивляться. Яд делал свое дело быстро — гоблинский организм не был к нему привычен. Салазар стоял посреди этого ада, и змеи текли мимо него, не трогая, признавая своим. Одна скользнула по плечу, другая обвилась вокруг запястья, и он чувствовал их — не холод, не страх, а странное единство, будто часть его души нашла наконец свой язык. Последний гоблин — тот самый старший, со шрамом — попятился к краю оврага, выставив перед собой нож. Глаза его расширились от ужаса. — Ты... ты не человек, — прохрипел он, сплевывая кровь. — Ты демон. Тварь из древних легенд. — Я тот, кто выживет, — ответил Салазар. Голос его звучал ровно, но в нем появилась странная, пугающая глубина. — Заберите его, — добавил он на парселтанге. И змеи сомкнулись вокруг гоблина. Салазар отвернулся. Он не хотел видеть. Не потому что боялся — потому что где-то глубоко внутри еще теплился тот мальчик, который когда-то боялся темноты. Тот мальчик сейчас кричал, но Салазар научился его не слушать. Через минуту все было кончено. Тишина вернулась в лес, только снег тихо падал с веток да где-то вдалеке ухал филин. Салазар стоял один, тяжело дыша, глядя на неподвижные тела, уже наполовину скрытые снегом. Змеи медленно расползались, возвращаясь в свои норы, в свою спячку, и каждая, уползая, касалась его ноги — прощались, благодарили, признавали. — Ты звал — мы пришли, — прошептала та, серая, задержавшись у его ног дольше других. — Спасибо. — Ты платишь тем, что становишься сильнее. Это опасная плата, человек. Древняя магия всегда берет больше, чем дает. — Я знаю. — Знать и чувствовать — разные вещи. Змея скользнула в нору под корнями старого дуба. Салазар остался один. Он посмотрел на запад, туда, где за лесом, за несколькими днями пути прятался лагерь Рагнука. Потом на восток, где остались дом, брат, сестры, учитель. Три дня. Он потратил три дня, чтобы добраться сюда. Успеет ли вернуться? Ответ пришел сам — холодный, как зимний ветер. Нет. Но он все равно побежал. Он не шел — бежал, не чувствуя усталости, не замечая холода, раздвигая ветки голыми руками и перепрыгивая через овраги. Палочка горела в руке, освещая путь, но он и так видел в темноте — зрение обострилось, слух, чутье. Лес больше не был враждебным пространством — он стал его союзником, его убежищем, его оружием. Ветки отводили лица, корни приподнимались, чтобы не споткнуться, снег уплотнялся под ногами, давая опору. Змеи шептали сзади, указывая короткие тропы, предупреждая об опасностях. Их голоса сливались в один непрерывный шепот, который вел его вперед. — Держись, — шептал Салазар, не зная, к кому обращается — к брату, к сестрам, к учителю, или к самому себе. — Держитесь. Я иду. В доме под куполом этот день начался с тревоги, которая висела в воздухе, как запах озона перед грозой. Годрик проснулся задолго до рассвета. Сердце колотилось так, будто предчувствовало беду. Он сел на циновке, провел рукой по лицу, стирая остатки сна, и замер — в груди ныло, тянуло, будто кто-то сжимал сердце холодными пальцами. Меч лежал рядом — он теперь никогда не выпускал его из виду. Рубиновое имя на лезвии пульсировало слабым светом, и Годрику показалось, что пульс этот совпадает с биением его собственного сердца. Он вышел в общую комнату — и застал там Арлена. Учитель сидел в своем кресле, уже одетый, с посохом в руке. Он не спал — смотрел в огонь, догоравший в очаге, и лицо его было спокойно, но в этом спокойствии читалась та особенная готовность, которая бывает у старых воинов перед последним боем. — Ты тоже чувствуешь? — тихо спросил Годрик, опускаясь на лавку напротив. — Да, — Арлен кивнул, не отводя взгляда от углей. — Сегодня. — Что сегодня? — Они придут. Слова повисли в воздухе тяжелые, неотвратимые. Годрик сжал рукоять меча, чувствуя, как дерево отзывается теплом. — Сколько у нас времени? — Не знаю. Может, час. Может, меньше. Хельга спустилась следом. Она была бледна, под глазами залегли темные круги — она не спала уже несколько ночей. В руке она сжимала мешочек с семенами — не отпускала его даже во сне. — Я слышала, — сказала она тихо. — Проснулась от тишины. Она была слишком громкой. Ровена вышла из своей комнаты последней. В руках она держала свитки, но свитки дрожали, и она то и дело поправляла их, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Я видела сон, — сказала она. Голос ее звучал глухо, будто издалека. — Плохой сон. Там был Салазар. Он стоял один среди змей. И змеи говорили с ним. — Змеи и так с ним говорят, — буркнул Годрик, но в голосе его не было насмешки — только тревога. — Не так, — Ровена покачала головой. — Не как с человеком. Как с равным. Арлен поднялся. Посмотрел на каждого из них — долго, внимательно, будто пытался запомнить навсегда. — Не надо снов, — сказал он твердо. — Надо готовиться. Они готовились. Годрик проверил меч — лезвие сверкало, баланс был идеален. Он знал, что этот клинок не подведет. Знал, потому что в нем была его кровь, его имя, его судьба. Ровена разложила свитки с защитными заклинаниями, выучила их наизусть в сотый раз. Пальцы ее дрожали, но голос, когда она шептала формулы, звучал ровно. Хельга собрала все зелья, что у них были — исцеляющие, укрепляющие, даже те, которые варить не пробовали, только читали о них в старых книгах. Мешочек с семенами лежал у сердца, под одеждой. Тея молча обходила дом, проверяя каждый угол, каждую дверь, каждое окно. Лицо ее было каменным, но в глазах горел огонь — тот самый, который когда-то привлек Арлена. Арлен обошел купол по периметру. Он вплетал в защиту новые нити силы, укреплял слабые места, говорил с магией, как с живым существом. Руки его двигались плавно, уверенно, но где-то глубоко внутри он знал — этого может не хватить. — Держать, — шептал он. — Еще немного. Еще чуть-чуть. Дай нам время. Но время вышло. Они пришли на закате. Сначала земля задрожала — глухо, тяжело, будто где-то в глубине ворочался великан, просыпаясь после тысячелетнего сна. Потом из леса хлынула тьма. Их были сотни. Гоблины в доспехах, с факелами, с молотами и топорами, с магией, грубой и страшной. Они двигались слаженно, как единый организм, как армия, которую ничто не остановит. Впереди, на огромном горном пони, восседал Рагнук. Глаза его горели ненавистью, в руке сверкал боевой молот, украшенный рунами. — Люди! — закричал он, и крик его прокатился по лесу, сбивая снег с веток, заставляя птиц взлетать в панике. — Отдайте меч! Отдайте вора! И может быть, я позволю вам умереть быстро! Голос его ударил в купол, и магическая преграда вздрогнула. — Никогда! — крикнул Годрик, выбегая на крыльцо с мечом в руке. Лезвие вспыхнуло в лучах заходящего солнца, и рубиновое имя засветилось ярче, чем когда-либо. Рагнук усмехнулся. В этой усмешке не было веселья — только холодная, древняя ярость. — Я так и думал. — Он поднял молот. — Вперед! Гоблины бросились на купол. Первый удар — и магическая преграда вздрогнула, рассыпая снопы искр, которые повисли в воздухе, как фейерверк. Второй — и по куполу побежали тонкие трещины, похожие на паутину. Третий, четвертый, пятый — гоблины били слаженно, в такт, будто всю жизнь только и делали, что крушили магию. Их молоты были покрыты древними рунами, гасящими заклинания. — Держать! — крикнул Арлен, вливая в защиту новые силы. Руки его дрожали от напряжения, пот катился по лицу, но он стоял. — Ровена, подай мне... Он не договорил. С оглушительным треском, похожим на крик умирающего зверя, купол лопнул. Магия выплеснулась наружу ослепительной вспышкой — белой, синей, золотой — и погасла, оставив после себя только звон в ушах и запах озона. Гоблины хлынули внутрь, как вода сквозь прорванную плотину. Бой был коротким и страшным. Годрик рубился на крыльце. Меч пел в его руках — рубиновое имя светилось, выжигая тьму, и каждый удар отбрасывал по нескольку врагов. Он двигался как вихрь, как сама смерть, но гоблинов было слишком много. Они лезли со всех сторон, и руки уже начинали тяжелеть. Ровена отбивалась заклинаниями у дверей дома — Protego, Flipendo, Stupefy. Она била точно, расчетливо, но они наступали, и силы таяли с каждым ударом палочки. Краем глаза она видела, как Годрик отступает, как Хельга мечется между ранеными, как Тея отбивается старым посохом. Хельга сжигала врагов огнем, прикрывая Тею, которая дралась с какой-то отчаянной, безнадежной яростью. Посох Арлена крушил черепа, магия Теи разила наповал, но их было слишком мало. Арлен бился в центре поляны. Его посох описывал широкие дуги, магия вырывалась из кончиков пальцев, разя гоблинов одного за другим. Но он был стар. Слишком стар. Силы уходили с каждым вздохом, с каждым ударом сердца. — Назад! — крикнул он, заметив, что трое гоблинов обходят Хельгу с фланга. — Хельга, назад, в дом! Она послушалась, отступила, прикрываясь щитом. Но один из гоблинов, самый быстрый, метнул нож. Хельга не видела. Она смотрела на Годрика, который рубился в десяти шагах. Арлен видел. Он шагнул вперед, заслоняя ее собой. Нож вошел ему в грудь — глубоко, страшно, с хрустом ломающихся ребер. Арлен даже не вскрикнул — только выдохнул, будто наконец-то позволил себе усталость. — Нет! — закричала Хельга. — Арлен! — заорал Годрик, оборачиваясь на крик. Ровена застыла, прижав ладони к лицу. Палочка выпала из рук. Арлен упал на колени. Посох покатился по снегу, оставляя за собой темный след. Кровь хлестала из раны, заливая снег, делая его алым, горячим, живым. Она растекалась быстро, жадно впитываясь в белую поверхность. Гоблины на миг замерли, глядя на павшего мага. И в этот миг купол... Купол ожил. Тея, стоявшая на крыльце, вскинула руки к небу. Глаза ее горели белым огнем — чистым, яростным, нечеловеческим. Она не кричала, не произносила заклинаний — она просто была проводником, сосудом, через который хлынула вся магия, что годами копилась в этом месте. Купол вспыхнул. Не прежним защитным куполом — гневом. Молнии ударили в гоблинов, оставшихся внутри. Десять, двадцать, пятьдесят тел рухнули замертво, сожженные, испепеленные, обратившиеся в пепел, который тут же развеял ветер. Остальных вышвырнуло наружу невидимой волной — они летели через лес, ломая деревья, разбиваясь о скалы. Купол встал заново. Плотный, непроницаемый, яростный. По его поверхности бежали электрические разряды, и каждый, кто коснулся бы его сейчас, обратился бы в прах. Гоблины, уцелевшие снаружи, отступили в лес, пятясь, падая, бросая оружие. Рагнук, бледный от ярости и страха, сжимал молот, но понимал — сегодня они не пройдут. Магия этого места была сильнее. Внутри купола наступила тишина. Только снег тихо падал на тела убитых, припорошивая их белым, словно пытаясь скрыть следы произошедшего. Только ветер завывал над разоренным домом, оплакивая погибших. Только тяжелое дыхание живых нарушало безмолвие. И Арлен, лежащий на руках у Теи. Она опустилась на колени прямо в снег, не замечая холода, не чувствуя, как кровь пропитывает одежду. Прижимала его к себе, баюкала, гладила по седым волосам, и лицо ее было страшным — не от боли, а от той пустоты, что разверзлась внутри. — Дурак, — прошептала Тея сквозь слезы, которые текли по щекам и падали на его лицо. — Старый дурак. Зачем? Зачем ты это сделал? — Знаю, — выдохнул Арлен. Голос его был слаб, но спокоен. — Прости. Годрик упал на колени рядом. Меч выпал из ослабевшей руки, и рубиновое имя на клинке померкло, будто тоже скорбя. Он смотрел на учителя, на человека, который спас их всех, и не мог вымолвить ни слова. Только слезы текли по щекам, замерзая на лету. Ровена стояла чуть поодаль, прижимая свитки к груди так сильно, что костяшки побелели. Она не плакала — застыла, глядя в одну точку, не в силах осознать происходящее. Мир рухнул, а она все еще держала в руках бумагу, будто она могла защитить от этой боли. Хельга подползла ближе на коленях, не в силах подняться. Схватила руку Арлена, прижала к своей щеке, чувствуя, как уходит тепло. — Не надо, — шептала она, и голос ее срывался. — Пожалуйста, не надо. Ты не можешь. Ты не должен. Мы же только начали. Мы же еще столько не успели... — Тише, девочка, — голос Арлена был слабым, но в нем звучала та же мудрая спокойная сила, что всегда. — Всему свое время. Даже у магии есть пределы. Он обвел взглядом каждого из них. Годрика, сжимающего меч, в котором горело его имя. Ровену, потерянную, но все еще держащую знания в руках. Хельгу, чье сердце было больше, чем весь этот мир. Тею, которую любил больше жизни. Потом взгляд его остановился на ком-то за их спинами. — Ты вернулся, — тихо сказал он, и в голосе его послышалось облегчение. Все обернулись. На краю поляны, там, где когда-то начинался сад Хельги, стоял Салазар. Он был покрыт снегом, грязью, кровью — своей и чужой. Одежда висела лохмотьями, волосы слиплись, лицо осунулось. Но глаза... глаза горели тем самым холодным огнем, который все чаще замечали в последние дни. Однако сейчас в них было нечто большее. Не просто холод — бездна. Не просто решимость — обреченность. Не просто сила — нечто древнее, страшное, что только что родилось в его душе и теперь росло, заполняя каждую клетку. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Ноги увязали в снегу, но он не замечал. Подошел и опустился на колени рядом с умирающим, прямо в лужу крови, которая уже начала замерзать. — Я опоздал, — сказал он. Голос его дрогнул впервые за много дней. Впервые с тех пор, как он ушел в лес. — Ты вернулся, — повторил Арлен. — Это главное. Он протянул руку, коснулся щеки Салазара. Ладонь была холодной, почти ледяной, но прикосновение — теплым, человеческим. — Ты... сильнее, чем думаешь, мальчик, — выдохнул он. — Сильнее всех нас. Но сила без сердца... она сломает тебя первого. Не дай тьме... стать твоим единственным голосом. Салазар молчал. Внутри него бушевала буря — боль, вина, ярость, отчаяние, любовь, ненависть — все смешалось в один клубок, который рвался наружу, требуя выхода. Он чувствовал, как древняя магия поднимается в нем, как змеи, готовые ужалить. — Я запомню, — сказал он наконец. Голос его звучал глухо, но твердо. Слишком твердо для того, кто только что потерял отца. Арлен улыбнулся — той самой улыбкой, которую они так любили. Теплой, мудрой, прощающей. — Знаю, — прошептал он. — Потому что ты... ты лучше, чем сам о себе думаешь. Вы все лучше. Рука его упала. Глаза закрылись. Тишина. Она длилась вечность. Целую жизнь. Целую смерть. Тея прижала его к себе и замерла. Не плакала — просто сидела, глядя в одну точку, баюкая тело, как ребенка, как самое дорогое, что у нее было. Слезы замерзли на щеках. Годрик отвернулся, пряча лицо. Плечи его вздрагивали, но он не позволял себе зарыдать — воины не плачут. Воины молчат. Ровена опустилась на снег, обхватив голову руками. Свитки рассыпались вокруг, но она не замечала. Мир перестал существовать. Хельга уткнулась лицом в плечо Салазара и зарыдала в голос — громко, страшно, навзрыд, как рыдают только дети, потерявшие родителей. А Салазар сидел неподвижно, глядя на учителя. На человека, который дал им все. Который верил в них, когда никто не верил. Который учил их слушать тишину. Внутри него что-то умирало. И что-то рождалось. Он медленно поднялся. Встал во весь рост. Посмотрел на лес, где прятались уцелевшие гоблины, где затаился Рагнук со своей ненавистью. И в этот момент все почувствовали это. От него повеяло холодом. Не зимним — иным. Тем, от которого стынет кровь и замирает сердце. Тем, который идет не снаружи — изнутри. Вокруг него витала аура. Невидимая, но осязаемая. Древняя магия, проснувшаяся в нем, теперь выходила наружу, заполняя пространство вокруг. Воздух стал плотным, тяжелым, будто перед грозой. Даже снег перестал падать, застыв в воздухе. Властность. Сила. И жажда — холодная, слепая, ненасытная жажда убийства. — Салазар, — тихо позвала Хельга, поднимая заплаканное лицо. — Что ты... Она не договорила. Встретив его взгляд, она отшатнулась. Инстинктивно. Непроизвольно. Тело среагировало быстрее разума. В этом взгляде не было ничего от того брата, с которым она росла. Ничего от Эдмунда, который когда-то ошибался, но умел любить. Там была только бездна — глубокая, древняя, пугающая. Годрик шагнул вперед, заслоняя собой сестер. Рука его сжала меч, но он не поднял его — просто стоял, глядя брату в глаза. — Салазар, — голос его звучал твердо, но где-то в глубине дрожал. — Остановись. — Остановиться? — голос Салазара прозвучал тихо, но в нем звенела сталь. — Он мертв, Годрик. Арлен мертв. А те, кто его убил, — там. — Он указал на лес, и в этом жесте было столько силы, что ветки деревьев на опушке пригнулись к земле. — И они заплатят. — Салазар, стой! — крикнула Ровена, вскакивая. Она шагнула к нему — и замерла на полпути. Ноги отказались идти дальше. Тело не слушалось. Что-то внутри кричало: опасность, беги, прячься. — Ты не можешь их всех... — начала Хельга, но голос сорвался. Салазар повернулся к ней. Она буквально отползла назад по снегу, не в силах контролировать этот животный страх. Ее трясло. Впервые в жизни ей стало страшно рядом с братом. Ровена попятилась, прижимаясь к стене дома. Даже Тея, каменная Тея, отвела взгляд, не в силах смотреть в эти глаза. Годрик стоял между ними и Салазаром. Меч дрожал в руке — не от страха, а от того напряжения, что разрывало воздух. — Посмотри на них, — тихо сказал он. — Посмотри, что ты с ними делаешь. Салазар обвел взглядом сестер. Хельга, забившаяся в снег, трясущаяся, с глазами, полными ужаса. Ровена, прижавшаяся к стене, бледная как смерть. Тея, сжимающая тело Арлена и не смеющая поднять глаза. Впервые за этот долгий миг в его взгляде мелькнуло что-то человеческое. Боль. Узнавание. — Я... — начал он. — Нет, — перебил Годрик. — Не говори ничего. Просто... просто будь здесь. С нами. Салазар замер. Магия вокруг него пульсировала, как живое сердце, готовая выплеснуться в любую секунду. Воздух дрожал. Снег вокруг него таял, обнажая черную землю. Хельга смотрела на него снизу вверх, и в глазах ее были слезы. Не страха теперь — мольбы. — Пожалуйста, — прошептала она. — Не уходи. Не оставляй нас. Мы только что потеряли его. Не теряй и ты себя. Слова упали в тишину, как камни в воду. Долго никто не двигался. Секунды тянулись, превращаясь в минуты. Магия вокруг Салазара то вспыхивала, то затухала, как пламя свечи на ветру. Потом она погасла. Не исчезла — ушла внутрь, спряталась глубоко, там, где никто не мог ее достать. Воздух стал легче. Снег снова начал падать. Салазар стоял неподвижно. Но теперь это был просто человек. Уставший, потерянный, убитый горем человек. Никто не подошел к нему. Никто не обнял. Страх был слишком силен, слишком свеж. Даже Хельга, которая хотела броситься к брату, не могла заставить себя пошевелиться. Салазар посмотрел на них — на сестер, отшатнувшихся в ужасе, на брата, сжимающего меч, на Тею, не поднимающую глаз. И в этом взгляде не было обиды. Только понимание. — Я никогда не причиню вам вреда, — тихо сказал он. — Запомните это. Никто не ответил. Он развернулся и пошел к дому. Прошел мимо них, не касаясь, не глядя. Поднялся на крыльцо, остановился на мгновение, глядя на разоренный сад, на тела гоблинов, припорошенные снегом, на купол, все еще мерцающий слабым светом. Потом вошел внутрь. На поляне остались только трое, Тея с телом Арлена на руках, и тишина — тяжелая, как вся скорбь мира. Годрик медленно опустил меч. Посмотрел на свои руки — они дрожали. — Что с ним стало? — прошептала Ровена. — Он стал тем, кем должен был стать, чтобы защитить нас, — ответила Тея, не поднимая головы. — И это самое страшное. Хельга поднялась с колен, сделала шаг к дому, потом остановилась. — Он наш брат, — сказала она тихо. — Что бы в нем ни проснулось. — Знаю, — Годрик кивнул. — Поэтому мы не оставим его. Он посмотрел на лес, где прятались гоблины. Потом на дом, где ждал Салазар. — Мы похороним Арлена. А потом решим, что делать дальше. Вместе. Никто не ответил. Только снег все падал и падал, заметая следы крови, скрывая тела, укрывая мир белым саваном.