Глава 52. Пепел и обещания

Ночь опустилась на разоренную поляну тяжелым черным покрывалом. Луна пряталась за тучами, словно не желая видеть того, что осталось от дома, от сада, от жизни, которую они строили так долго. Только звезды мерцали холодно и равнодушно — им не было дела до людского горя. Костер горел ярко. Слишком ярко для похорон, слишком светло для такой тьмы в душах. Тея сама сложила погребальный костер. Никому не позволила помогать. Она укладывала полено за поленом, ветку за веткой, с какой-то страшной, механической тщательностью, будто это было последнее, что она могла сделать для него. Лицо ее оставалось каменным, только руки дрожали — мелко, едва заметно. На вершине костра лежал Арлен. Тея укрыла его своим плащом — тем самым, в котором он впервые привел их сюда, в этот дом. В руках его, сложенных на груди, покоился посох. Тот самый, с которым он учил их слушать тишину, с которым встречал каждый рассвет, с которым уходил в лес и возвращался с новыми знаниями. — Посох должен сгореть с ним, — тихо сказала Тея, ни к кому не обращаясь. — Так велит древний обычай магов. Оружие и инструмент уходят с хозяином. Годрик стоял чуть поодаль, вцепившись в рукоять меча так, что костяшки побелели. Меч молчал — рубиновое имя померкло, ушло в себя, скорбело вместе с ним. Он смотрел на пламя, и в глазах его отражались языки огня, пожирающего тело учителя. — Я должен был быть быстрее, — прошептал он. — Должен был заметить. — Ты ничего не должен был, — голос Ровены прозвучал глухо, будто издалека. Она сидела на поваленном дереве, сжимая в руках свитки, но не глядя на них. — Он сделал выбор. Его выбор. — Выбор умереть за нас? — Годрик резко обернулся. — Это не выбор. Это жертва. И я не просил его жертвовать. — Он не спрашивал, — ответила Ровена. — Потому что настоящие учителя не спрашивают. Хельга стояла на коленях перед костром. Мешочек с семенами лежал на земле перед ней, раскрытый, будто она пыталась предложить их огню, но не решалась. Слезы текли по щекам непрерывно, но она не всхлипывала — плакала молча, глядя, как пламя лижет тело того, кто научил ее слушать землю. — Он говорил, что корни чувствуют боль, — прошептала она. — Что деревья помнят. Теперь я знаю, что это значит. Салазар стоял в тени, у самого края поляны. Огонь костра не достигал его — казалось, тьма сама тянулась к нему, обнимала, укрывала. Лицо его было спокойно, но в этом спокойствии читалось что-то страшное. Глаза горели холодным огнем — не тем, что пожирал тело Арлена, а другим, внутренним, древним. Он не плакал. Он смотрел. И в этом взгляде было столько боли, что ее хватило бы на целый мир. Тея подошла к костру, когда пламя достигло пика. Она протянула руки к огню, и на мгновение показалось, что она хочет шагнуть туда, вслед за ним. Но она только замерла, глядя сквозь огонь куда-то вдаль, туда, где, возможно, сейчас шел Арлен по белым полям, о которых рассказывал древние легенды. — Ты обещал мне, что уйдем вместе, — прошептала она так тихо, что никто не услышал. — Всегда вместе. Снова врешь, старый дурак. Хельга вдруг встала. Шагнула ближе к огню, к Тее, ко всем. Губы ее дрожали, но в глазах появилось что-то решительное. — Мы должны... — начала она. — Я хочу сказать... — голос сорвался. Она закрыла лицо руками, всхлипнула. — Не могу. Не могу, простите. Ровена поднялась и подошла к ней. Обняла молча, крепко, как умеют обнимать только сестры. — Не надо слов, — тихо сказала она. — Он и так знает. Костер прогорал долго. Часы тянулись, как годы. Никто не уходил. Никто не мог заставить себя покинуть это место, разорвать последнюю связь. Когда пламя стало угасать, и только угли тлели багровым светом, Тея первой повернулась к дому. — Хватит, — сказала она. Голос ее звучал устало, но твердо. — Он не хотел бы, чтобы мы мерзли здесь до рассвета. Идемте. Никто не двинулся. — Я сказала — идемте, — повторила Тея. И в голосе ее появились те нотки, которые были только у нее — та особенная властность, которую Арлен называл "теплой сталью". Годрик кивнул. Помог подняться Хельге. Ровена подобрала свитки. Салазар вышел из тени последним — и на мгновение все замерли, когда он проходил мимо. От него все еще веяло холодом. Не таким, как сразу после смерти Арлена, но ощутимым. Ровена отвела глаза. Хельга вздрогнула. Даже Годрик на миг сжал меч крепче. Салазар ничего не сказал. Прошел в дом. В доме было темно и холодно. Очаг почти погас, только редкие угли тлели под слоем пепла. Тея взялась за дело молча — подбросила дров, раздула пламя, поставила чайник. Движения ее были автоматическими, отточенными годами, но в них чувствовалась та особенная пустота, которая бывает, когда делаешь что-то по привычке, не вкладывая души. — Садитесь, — велела она, не оборачиваясь. Они сели. Кто на лавки, кто прямо на пол у очага. Салазар остался стоять у стены, в тени, где его почти не было видно. Чайник закипел быстро. Тея разлила дымящийся отвар по глиняным кружкам — тем самым, из которых они пили каждый вечер, слушая рассказы Арлена. Поставила одну кружку на край стола, отдельно. — Это его, — сказала она, заметив вопросительный взгляд Хельги. — Пусть стоит. Он не любил, когда я забывала налить ему чай. Тишина повисла тяжелая, густая. Каждый смотрел в свою кружку, не решаясь поднять глаза. Годрик первым нарушил молчание. Он отхлебнул обжигающий отвар, поморщился и вдруг заговорил — резко, будто прорвало плотину. — Я помню, как он впервые учил меня держать меч. Не этот, — он коснулся рукояти, — обычный, старый, из его коллекции. Я думал, что умею. Я же в Нарнии сражался, я королем был. А он смотрел на меня и молчал. Потом взял палку, обычную палку, и выбил мой меч за секунду. Я упал, а он стоял надо мной и говорил: «Сила не в стали, мальчик. Сила в том, зачем ты ее поднимаешь». Он замолчал, сглатывая комок. — Я тогда не понял. Думал, он просто учит фехтованию. А теперь понимаю. Ровена отставила кружку. Пальцы ее дрожали, но голос звучал ровно — она всегда умела прятать боль за словами. — А я помню, как он нашел мои первые записи. Я думала, что они бесполезны, что я просто переписываю чужие мысли. А он прочитал и сказал: «Знание — это не то, что ты запомнил. Знание — это то, что ты пропустил через себя». И велел мне переписать все заново. Своими словами. — Она усмехнулась горько. — Я переписывала три ночи. А он сидел рядом и читал свои книги, просто чтобы я не боялась темноты. Хельга подняла голову. Глаза ее опухли от слез, но в них затеплился слабый свет. — Он научил меня, что растения чувствуют. Что они живые, как мы. Что с ними можно разговаривать. Я думала, я схожу с ума, когда впервые услышала, как трава шепчет. А он сказал: «Ты не сходишь с ума, девочка. Ты просто начала слышать». — Она сжала мешочек с семенами. — Я посажу их. Весной. Для него. Тея молчала дольше всех. Смотрела в огонь, помешивая угли кочергой. Казалось, она вообще не собирается говорить. Но заговорила. — Он пришел ко мне сорок лет назад. Я жила одна в лесу, никому не нужная, злая на весь мир. Думала, что магия — это проклятие. А он сел рядом и сказал: «У тебя вкусный чай. Можно еще?» — Тея усмехнулась, но в усмешке этой не было веселья. — Я налила. Он выпил. Попросил еще. Я налила снова. Мы просидели так до утра. Он ничего не говорил о магии, о силе, о долге. Просто пил чай и смотрел на звезды. А утром я поняла, что больше не одна. Она поднялась, подошла к окну, глядя в темноту. — Я любила его. Все сорок лет. И он знал. В комнате стало тихо — так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в очаге. Салазар не говорил. Стоял в тени, и лицо его было неразличимо. Но когда Тея замолчала, он сделал шаг вперед — и все почувствовали это. Тот самый холод, та самая аура, от которой хотелось спрятаться. — Они заплатят, — сказал он. Голос его звучал ровно, без эмоций, но в этой ровности чувствовалась такая сила, что Ровена невольно вжалась в спинку лавки. — Рагнук и все, кто с ним. Они узнают, что значит охотиться на магов. — Салазар... — начала Хельга. — Нет, — перебил он. — Хватит. Арлен учил нас терпению. Учил ждать, слушать, прощать. И что? Он мертв. Лежит там, на пепле. А те, кто его убил, сидят в своих норах и празднуют победу. — Ты хочешь убить их всех? — Годрик поднялся. В голосе его не было осуждения — только вопрос. — Да. Тишина рухнула в комнату. Годрик смотрел на брата долго. Очень долго. Потом медленно кивнул. — Я с тобой. Хельга ахнула. Ровена побледнела. Даже Тея обернулась от окна, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на удивление. — Годрик, ты не можешь... — начала Хельга. — Могу, — перебил он. — И пойду. Потому что он прав. Мы слишком долго прятались. Слишком долго верили, что доброта спасет мир. А мир показывает нам снова и снова: доброту нужно защищать. Мечом. Огнем. Кровью. — Арлен не хотел бы этого, — тихо сказала Ровена. — Арлена больше нет, — голос Годрика дрогнул, но он взял себя в руки. — И мы должны решать сами. Салазар шагнул вперед, к брату. Впервые за весь вечер они стояли рядом — два брата, два воина, две силы. — Значит, идешь? — Иду. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то, от чего у Хельги сжалось сердце. Не страх — предчувствие. Предчувствие того, что мир сейчас изменится навсегда. А потом Годрик отвел глаза. — Нет, — сказал он тихо. — Не иду. — Что? — Салазар шагнул к нему. — Только что... — Только что я думал сердцем, — перебил Годрик. — А теперь думаю головой. Если мы уйдем мстить, кто защитит их? — он кивнул на сестер, на Тею. — Кто останется с ними? Арлен ушел. Если и мы уйдем, этот дом падет. Они падут. Салазар замер. В глазах его мелькнуло что-то — то ли разочарование, то ли понимание. — Я вернусь, — сказал он. — Вернешься? — Годрик усмехнулся горько. — Вернешься ли? Ты уходишь во тьму, брат. А из тьмы возвращаются не все. — Я вернусь, — повторил Салазар. И в голосе его была такая уверенность, что даже Годрик замолчал. Он повернулся к двери. — Салазар, — окликнула его Хельга. Он остановился, не оборачиваясь. — Ты... ты изменился. Мы все это видим. Та магия, что в тебе... она пугает. — Знаю, — тихо ответил он. — Ты справишься с ней? Молчание длилось долго. Потом он ответил: — Не знаю. Но попробую. И вышел. Дверь закрылась тихо, но звук этот отозвался в каждом сердце, как удар грома. — Он ушел, — прошептала Ровена. — Он вернется, — ответила Тея. — Такие, как он, всегда возвращаются. Вопрос только — кем. Годрик опустился на лавку, уронил голову на руки. Меч упал на пол, звякнув глухо, жалобно. — Я трус, — прошептал он. — Я должен был пойти с ним. — Нет, — Тея подошла и положила руку ему на плечо. — Ты сделал правильный выбор. Иногда hardest choice — это остаться. Защищать тех, кто не может защитить себя. Этому он тебя тоже учил. Она обвела взглядом комнату. Хельга, сжимающая мешочек с семенами. Ровена, прижимающая к груди свитки. Годрик, сжимающий голову руками. — Хватит на сегодня, — сказала Тея твердо. — Идите спать. — Я не усну, — буркнул Годрик. — Неважно. Ляг. Закрой глаза. Дай телу отдохнуть. Утром будем думать, что делать дальше. Никто не двинулся. — Я сказала — идите, — повторила Тея. И в голосе ее появилась та самая сила, которую они так уважали в Арлене. Они поднялись. Медленно, будто во сне. Пошли к своим комнатам, каждый унося с собой свое горе, свою боль, свои воспоминания. Тея осталась одна. Она подошла к столу, взяла кружку Арлена. Чай давно остыл. Она прижала кружку к груди, закрыла глаза. — Спи спокойно, старый дурак, — прошептала она. — Я присмотрю за ними. Обещаю. В очаге треснуло полено. Искры взметнулись вверх и погасли, растворившись в темноте. Где-то в лесу уходил во тьму Салазар. Где-то за холмами собирали новое войско гоблины. А здесь, в доме, который построил Арлен, остались те, кто должен был нести его свет дальше. Ночь тянулась бесконечно. Но утро должно было наступить. Всегда наступает. Даже после самой черной ночи.