"Тёплый персиковый цвет"

      Боль пришла первой.​       Тупая, ноющая боль в боку, которая пульсировала в такт сердцебиению. Потом — ощущение чего-то мягкого под спиной. Запах антисептика и чего-то медицинского. Приглушённое гудение работающего оборудования.​       Рина медленно, с огромным трудом приоткрыла глаза — и тут же зажмурилась, когда ослепительно яркий белый свет ударил прямо в незащищённую сетчатку. Она застонала тихо, подняла дрожащую руку, пытаясь заслониться от нестерпимой яркости.​       Несколько секунд она просто лежала неподвижно, ожидая, пока глаза привыкнут к свету. Голова раскалывалась пульсирующей болью. Во рту было отвратительно сухо. Всё тело было тяжёлым, словно налитым свинцом.​              Где она?​       Рина осторожно приоткрыла глаза снова, на этот раз медленнее. Постепенно окружающее пространство обрело очертания.​       Белая палата. Стерильно белые стены без единого пятнышка. Белый потолок с множеством врезанных ламп дневного света. Белый пол, который блестел так, будто его только что натёрли до зеркального блеска. Даже воздух здесь казался белым — чистым, но каким-то безжизненным.​       Единственная кровать с хрустящими белоснежными простынями, накрахмаленными до неестественной жёсткости. Запах антисептика висел в воздухе плотной завесой, смешиваясь с едва уловимым запахом дорогих лекарств. Где-то за стеной тихо пищало медицинское оборудование — монотонный звук, который одновременно успокаивал и нервировал.​       Рина попыталась пошевелиться и тут же сжала зубы от острой боли в боку. Инстинктивно её рука метнулась к источнику боли — и наткнулась на толстый слой бинтов под больничной рубашкой. Рана. Её зашили.​       Она выжила.​       Это осознание пришло медленно, с трудом укладываясь в голове. Она должна была умереть от кровопотери там, среди обломков. Но кто-то нашёл её и спас.       Рина с трудом приподнялась на локтях, преодолевая головокружение. Справа от кровати было большое окно со светлыми полупрозрачными шторами. Солнечный свет пробивался сквозь них мягкими полосами. Слева — закрытая дверь из какого-то матового материала.​       Под потолком прямо напротив неё висел плоский телевизор. Экран светился, показывая новостной канал с выключенным звуком. Рина нашла пульт на прикроватной тумбочке, включила звук на минимум.​       Женщина-ведущая в строгом тёмно-синем костюме стояла на фоне частично разрушенного порта. За её спиной виднелись покорёженные краны, обрушенные здания, военная техника.​ "Повторяем главные новости, — говорила она, и в её голосе звучала старательная нейтральность, которую Рина узнала бы из тысячи — голос человека, обязанного не показывать эмоций, — благодаря координированным усилиям объединённых сил КУЛАКа и регулярных военных подразделений удалось значительно уменьшить площадь каверны, образовавшейся в порту Элпис ровно три дня назад."​       Три дня. Она была без сознания три дня.​ "Однако, — продолжала ведущая, её лицо стало ещё серьёзнее, — несмотря на беспрецедентный успех спасательной операции, приблизительно тридцать семь процентов портовой территории по-прежнему остаются внутри нестабильной суб-каверны. Эвакуация гражданского населения была проведена в экстренном порядке. По последним данным, количество погибших составляет..."​       Рина непроизвольно перестала слушать. Она не хотела слышать статистику смертей. Не хотела думать о том, скольких людей она видела в ту ночь.​       Её мысли лихорадочно метались. Где Сокакку? Где Корин? Ликаон? Они живы? Он смог их защитить? Добрались ли они до безопасного места?​       Рина заставила себя медленно выдохнуть, взять эмоции под железный контроль. Паника не поможет. Ликаону она могла довериться — полностью и безоговорочно. Он обещал защитить девочек. И за непродолжительное время работы с ним она ни разу не видела, чтобы он нарушил слово. Они в безопасности. Должны быть.       Ей самой каким-то невероятным, граничащим с чудом способом удалось выжить после такой критической кровопотери. Врачи, видимо, были исключительно хороши. Но это поднимало другой вопрос — где именно она находится? Это явно не обычная городская больница.​       Её взгляд медленно скользнул направо, к большому окну. Рина осторожно, преодолевая боль и головокружение, повернула голову. Шторы были наполовину раздвинуты, и в образовавшуюся щель пробивался яркий дневной свет.​       За стеклом было удивительно красивое, абсолютно безмятежное голубое небо — чистое, без единого облачка, похожее на драгоценный камень. Яркое солнце заливало мир тёплым золотистым светом. Несколько белых птиц неспешно кружили высоко в воздухе.​       Такое мирное, идеально спокойное небо после кошмара каверны казалось совершенно нереальным, будто красивая картинка, нарисованная для успокоения пациентов.              Рина осторожно, стараясь не причинять себе боль, подняла руки, изучая их. Несколько синяков, царапина на левом запястье, но в целом она была в порядке. Пошевелила пальцами ног под одеялом — работали. Медленно провела ладонью по животу, нащупывая под рубашкой толстый слой бинтов. Рана была где-то справа, чуть выше бедра.​       Внезапно слева раздался тихий, почти неразличимый звук — металлическая ручка двери повернулась с едва слышным щелчком.​       Рина резко обернулась, инстинктивно напряглась всем телом, готовясь к опасности. Её рука непроизвольно сжалась в кулак. Сердце забилось быстрее, адреналин ударил в кровь.​       Дверь медленно, плавно открылась.​ В палату вошла девушка.​ И Рина буквально застыла, перестала дышать.       Девушка выглядела примерно на её возраст, может быть на год-два старше — двадцать один, двадцать два максимум. Она двигалась плавно, спокойной.       И она была... поразительно красивой. Но это была совершенно особенная красота — не та холодная, отстранённая, мраморная красота, как у статуй, к которой так привыкла Рина в особняке Себастьян, глядя на свою мать и её окружение. Это была живая, тёплая, дышащая красота — мягкая, почти материнская.​       Её волосы и глаза были одного очень редкого оттенка — нежно-персикового. Не яркого, а именно мягкого — цвета спелого фрукта, тёплого и невероятно притягательного. Длинные шелковистые волосы были практично заплетены в одну толстую косу, которая лежала на правом плече, не давая волосам падать ниже и мешать движениям. Несколько тонких прядей выбились из косы, обрамляя лицо.​       Лицо было поразительно нежным — мягкие, округлые черты без единой резкой линии, спокойное, умиротворённое выражение, добрые глаза с лёгкими морщинками у внешних уголков. Персиковые глаза смотрели тепло. Цвет кожи был здоровым, с естественным лёгким румянцем на высоких скулах. Чутка пухловатые губы были слегка приподняты в мягкой, успокаивающей улыбке.​       Всё в её внешности, в каждой черте лица буквально кричало о безопасности. Она выглядела как воплощение идеальной старшей сестры или молодой матери.​       Она была одета в строгий деловой костюм тройку удивительного, запоминающегося цвета — глубокого аквамаринового оттенка. Того цвета, который Рина видела перед потерей сознания в каверне. Жакет был идеально сшит, сидел безупречно, подчёркивая фигуру. Белая рубашка под ним была накрахмалена. Удобные брюки того же цвета. Невысокие классические туфли.​       Но даже максимально строгий, деловой крой костюма не скрывал, а наоборот, каким-то образом подчёркивал её естественную женственность, мягкие линии фигуры.​       На лацкане жакета блестел небольшой значок — эмблема КУЛАКа.​ А под ним был закреплена карточка с именем.       Цукисиро Янаги.       Рина смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается сложная, противоречивая буря эмоций. Это была она. Цукисиро. Та самая проклятая Цукисиро Янаги, из-за которой маленькая Сокакку так страдала, которую Рина мысленно винила во всех смертных грехах против ребёнка.​       И она выглядела... совершенно не так, как представляла себе Рина.​       Внутри вспыхнула холодная, контролируемая ярость, которую Рина ещё в детстве научилась прятать глубоко.       Цукисиро выглядела так невыносимо... невинно. Так тепло, так заботливо. Совершенно непохоже на тот образ, который мог всплыть в голове.       Девушка остановилась в паре метров от кровати, сложила руки перед собой в вежливом, неугрожающем жесте.​       — Доброе утро, — сказала она вежливо, и её голос оказался на удивительнее приятным. — Я очень рада видеть, что вы наконец пришли в сознание. — Она сделала небольшой, уважительный поклон. — Позвольте мне представиться — меня зовут Цукисиро Янаги. Я лейтенант Секции 6 КУЛАКа.              Рина автоматически надела свою идеально отработанную маску безупречной горничной. Годы тренировок с матерью включились сами собой.​       Лицо стало безукоризненно нейтральным, приветливым, но не слишком, ни единая настоящая эмоция не проскользнула сквозь железный занавес. Спина выпрямилась автоматически, несмотря на пронзающую боль в боку. Руки легли на колени ровно, пальцы сложены аккуратно. Дыхание стало размеренным.​       Она кристально ясно понимала — от её поведения прямо сейчас, от каждого слова, от каждого жеста зависело абсолютно всё. От того, что она скажет, как поведёт себя зависело, найдут Сокакку или нет.​       Пора было в полной мере прибегнуть к тому, чему её всю сознательную жизнь методично учила мать — совершенному искусству лжи, тонкой манипуляции, абсолютного контроля над собой.​       — Благодарю за искреннюю заботу и беспокойство, — ответила Рина ровным, идеально вежливым голосом, слегка, уважительно наклонив голову в безупречном поклоне. — Моё имя — Александрина. Старшая горничная особняка Себастьян. Очень приятно познакомиться.​       Янаги внимательно посмотрела на неё несколько долгих секунд, изучая. В её персиковых глазах мелькнуло что-то, но исчезло так быстро, что Рина не успела идентифицировать.​       Янаги медленно прошла ближе, её шаги были тихими, не угрожающими. Остановилась у изножья кровати, не приближаясь слишком близко. Её руки оставались сложенными перед собой, открытыми, видимыми.​       — Мисс Александрина, — начала она спокойно, мягко, словно разговаривала с испуганным ребёнком, — вас нашли спасатели в каверне порта Элпис три дня назад, в угрожающем жизни состоянии. — Она сделала паузу, давая информации усвоиться. — Вы потеряли очень много крови из глубокой проникающей раны. Была немедленно проведена экстренная хирургическая операция. — Её голос стал чуть теплее. — Сейчас, благодаря усилиям наших лучших врачей, вашей жизни ничего не угрожает.       Рина демонстративно осмотрела свои руки, повернула их ладонями вверх, потом вниз. Потом попыталась незаметно пошевелить ногами и ступнями под тяжёлым одеялом, проверяя. Всё двигалось свободно, без ограничений. Ничего не было сковано наручниками, кандалами или какими-либо другими ограничителями движения. На запястьях не было даже следов.​       Она не была арестована. Пока что.​       Её острый взгляд профессиональной горничной быстро скользнул по палате, отмечая и каталогизируя каждую деталь. Медицинское оборудование самого высшего, дорогого класса — такое она видела только в частных элитных клиниках, куда возили членов семьи Себастьян или тех, за кем им приходилось ходить хвостиком. Стерильная чистота, которая говорила о постоянном, профессиональном уходе. Тонкий запах очень дорогих лекарств. Качество постельного белья — хлопок высшей пробы.​       Это абсолютно точно была не обычная городская больница. Даже не частная клиника среднего уровня.​       — Я правильно понимаю, — медленно, обдуманно произнесла Рина, поворачивая голову и встречаясь взглядом с Янаги, — что в настоящий момент нахожусь в медицинском крыле главного штаба КУЛАКа?​       Лёгкая улыбка одобрения скользнула по лицу Янаги.​              — Да, вы совершенно правы. — Она сделала небольшой шаг вперёд, её лицо стало серьёзнее. — Но вы находитесь здесь, в нашем медицинском учреждении, не просто как очередная гражданская пострадавшая в инциденте с каверной.​       Рина почувствовала, как всё тело напряглось, каждая мышца стала туже струны, готовая к действию. Но лицо осталось идеально спокойным, безмятежным, ни один мускул не дрогнул. Маска держалась уверенно. А вот Рина не очень.​       Янаги плавно достала из внутреннего кармана аквамаринового жакета небольшой, до боли знакомый предмет. Альбом. Потрёпанный, со множественными сгибами и заломами на углах, обложка была местами порвана. И она была густо пропитана тёмными, почти чёрными пятнами засохшей крови.​       — Рядом с вами в каверне, — объясняла Янаги ровным голосом следователя, осторожно открывая альбом, стараясь не повредить хрупкие страницы, — был обнаружен украденный у наших сотрудников навигационный банбу. — Она медленно перелистывала страницы. — А также вот этот альбом с детскими рисунками. Как вы можете видеть, он был буквально пропитан вашей кровью, что указывает на то, что он находился в непосредственной близости от вас в момент ранения.​       Рина узнала альбом мгновенно, с первого взгляда. Конечно узнала. Альбом Сокакку. Тот самый драгоценный альбом, который маленькая девочка так отчаянно, мёртвой хваткой прижимала к своей худой груди во время побега, словно это была самая ценная вещь в мире.​       Видимо, когда Рина упала, истекая кровью, а Ликаон схватил Сокакку и утащил её прочь в безопасное место, девочка всё же выронила альбом. Не удержала. И он остался лежать рядом с умирающей Риной.​       Янаги остановилась на последней странице с рисунком. Осторожно повернула открытый альбом к Рине, показывая.​       — Конкретно нас, как представителей гос. структур, заинтересовал именно вот этот рисунок, — сказала она тихо, не отрывая взгляда от лица Рины, изучая каждую микрореакцию.​       Рина посмотрела на страницу — и почувствовала, как что-то болезненное сжалось где-то глубоко в груди, от чего перехватило дыхание.​       На пожелтевшей странице был недорисованный набросок панорамы ночного города с высоты — определённо вид с вершины маяка, который они все вместе видели в ту роковую ночь. Бесчисленные огни порта, раскинувшегося внизу. Тёмное море с отражением двухцветной луны. Россыпь ярких звёзд на чёрном небе.​       А на переднем плане рисунка, у самого края площадки — две фигуры, нарисованные с особенной, трогательной тщательностью.​       Маленькая, хрупкая Сокакку, мгновенно узнаваемая по характерным белым волосам и худенькой, почти истощённой фигурке, сидела со скрещенными ногами. В руках она держала раскрытый альбом — тот самый, в котором был этот рисунок.​       Рядом, чуть позади стояла высокая фигура в длинном, развевающемся платье — незаконченная Рина. Были прорисованы только основные контуры тела, силуэт, несколько неуверенных штрихов, намечающих черты лица.       И рядом, по обе стороны от этих двух фигур — ещё два едва начатых, самых грубых наброска силуэтов. Только контуры. Зарезервированные места для Корин и Ликаона, которые Сокакку планировала дорисовать, но не успела.​       А внизу, под рисунком, самым корявым, неровным, старательным детским почерком было крупно выведено: "Мы на маяке"       Рина смотрела на рисунок и чувствовала, как внутри что-то ломается, трескается. Воспоминание было таким ярким, живым.       Самый лучший день.​       — Судя по содержанию и характеру этого рисунка, — продолжала Янаги, и её голос стал чуть мягче, сочувственнее, — вы достаточно близко знали ребёнка, который его нарисовал. — Она медленно закрыла альбом, бережно, словно это была священная реликвия. — Более того, совершенно очевидно, что вы провели с этим ребёнком значительное количество времени. Заботились о нём. Возможно, даже прятали его от властей. — Пауза. — Именно поэтому я хотела бы задать вам несколько важных вопросов, мисс Александрина.​       Рина медленно подняла на неё взгляд. И маска идеальной горничной дала трещину. Под ней показалась настоящая Рина — упрямая, яростная, защищающая своих любой ценой.​       Её глаза стали холодными, жёсткими, как лёд. Спина выпрямилась ещё сильнее. Подбородок поднялся вызывающе. Руки сжались в кулаки.​       — Не скажу, — произнесла она твёрдо, чеканя каждое слово. — Где сейчас находится Сокакку, я не скажу никому и никогда. Даже если вы будете меня пытать самыми изощрёнными способами. Даже если посадите меня в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Даже если пригрозите смертью. — Она сжала кулаки ещё сильнее, ногти впились в ладони.       Янаги замерла абсолютно неподвижно на несколько долгих секунд, только моргнула несколько раз. Потом медленно, тяжело выдохнула, и её плечи заметно опустились, напряжение ушло. Что-то изменилось в её лице — официальная маска следователя КУЛАКа растаяла, уступив место чему-то более живому, более человечному.​       Она бережно отложила альбом с рисунками на стул рядом с кроватью. Потом медленно отошла на середину палаты, встала так, чтобы Рина могла её видеть целиком, без препятствий. Руки опустила вдоль тела, открывая себя.​       Рина напряжённо, с предельным вниманием следила за каждым её малейшим движением, за каждым жестом, готовая к чему угодно — к угрозе, к нападению, к обману. Мышцы были напряжены, готовые к действию, несмотря на боль.​       А потом Цукисиро Янаги, лейтенант элитной Секции 6 КУЛАКа, сделала то, что Рина совершенно, абсолютно не ожидала увидеть. То, что было невозможно.​       Она опустилась на колени. Прямо там, посреди стерильной белой палаты, на холодный блестящий пол. Медленно, с достоинством сложила руки перед собой, положила ладони на пол. И сделала максимально глубокий, униженный, почтительный поклон — догэдза, традиционный древний поклон глубочайшего извинения и отчаянной мольбы.​       Её лоб коснулся холодного пола. Персиковая коса соскользнула с плеча, упала вперёд.​       Рина буквально опешила, потеряла дар речи, забыла как дышать. Её идеальная, тщательно выстроенная маска треснула окончательно, рассыпалась в прах. Рот приоткрылся от шока. Глаза расширились. Она совершенно не знала, как реагировать на происходящее, что говорить, что делать.​       — Прошу вас, — голос Янаги прозвучал приглушённо, но в нём было столько боли, и ещё больше отчаяния, что Рина физически почувствовала это, — умоляю вас всем сердцем. Мне жизненно необходимо найти Сокакку. — Её голос дрожал, ломался. — Я должна её найти, должна убедиться, что с ней всё в порядке. Иначе всё, абсолютно всё, что я делала до этого момента, все жертвы, которые я принесла, вся боль, которую я причинила и вытерпела — всё это было совершенно напрасным. — Её пальцы судорожно сжались, ногти царапнули пол. — Умоляю вас, помогите мне. Прошу.​       Рина сидела, не в силах пошевелиться, не в силах произнести ни слова. Её мозг отказывался обрабатывать происходящее. Это не укладывалось ни в одну известную ей схему поведения.       Янаги медленно, с видимым усилием выпрямилась, но осталась стоять на коленях. Её персиковые глаза были полны невысказанной боли. По щекам текли слёзы, которые она даже не пыталась скрыть или вытереть.​       Дрожащими руками она осторожно, словно боясь сломать, достала из нагрудного кармана аквамаринового жакета старый, потёртый кожаный бумажник. Пальцы дрожали так сильно, что она едва смогла его открыть. Бережно, невероятно осторожно, словно это была величайшая драгоценность мира, достала оттуда маленький, пожелтевший от времени, сложенный вчетверо клочок белой бумаги. Медленно развернула его, стараясь не порвать хрупкий материал.​              Протянула Рине дрожащими руками.​       Рина взяла листок осторожно, боясь повредить. Посмотрела. И почувствовала, как дыхание перехватило.​       На пожелтевшем от времени, потрёпанном листке бумаги был старый детский рисунок, нарисованный цветными карандашами. Линии были неровными, неумелыми, но в них была такая искренность, такая любовь, что это перехватывало горло.​       Янаги в военной парадной форме, мгновенно узнаваемая по характерным персиковым волосам, заплетённым в косу, держала за маленькую руку крошечную Сокакку в белых рваных лохмотьях, которые едва прикрывали тело. Янаги улыбалась — широко, счастливо. Сокакку тоже улыбалась — её нарисованное лицо светилось радостью.​       А над их головами, самым корявым в мире почерком, который Рина узнала бы из миллиона, было крупно написано: "любимая сестра и я."​       Сестра.​       Любимая сестра.​       Рина медленно, словно в трансе, подняла взгляд на Янаги. Не зная, что сказать, что подумать, во что верить. Весь её тщательно выстроенный мир представлений о ситуации разваливался на части.​       — Я... — начала она, но голос сломался. Она сглотнула, попробовала снова. — Я... выслушаю вас, — наконец выдавила она хрипло, с трудом. — Расскажите мне всё. С самого начала.       Янаги кивнула благодарно, и новая волна слёз хлынула по её щекам. Она медленно, тяжело поднялась с колен, её ноги дрожали. Прошла к стулу у кровати, опустилась на него. Сложила дрожащие руки на коленях, сжала их крепко, пытаясь успокоиться. Её лицо стало серьёзным, сосредоточенным, но в глазах плескалась боль.​       — Я, — начала она тихо, с трудом, каждое слово давалось с видимым усилием, словно причиняло физическую боль, — я являюсь нынешним официальным представителем народа Они. — Она сжала руки ещё сильнее. — В моих жилах течёт смешанная кровь — наполовину человека, наполовину Они. — Голос дрогнул. — Народ... мой народ несколько лет назад поднял вооружённое восстание против правительства города.       Она замолчала, закрыла глаза, собираясь с силами. Дыхание участилось.​       — Долгая война, огромное количество жертв с обеих сторон потом… Потом восстание было жестоко, безжалостно подавлено военными силами, — продолжила она, и голос стал тише, — многие погибли. Очень многие. Всё наше оставшееся население, абсолютно все без единого исключения — мужчины, женщины, старики, дети, даже младенцы — были официально объявлены военнопленными. — Руки сжались до дрожи. — Нас загнали в тюрьмы, в лагеря для военнопленных. Как животных. В клетки.​       Рина слушала молча, затаив дыхание, не осмеливаясь перебить. Что-то в голосе Янаги, в её боли было слишком искренним, чтобы быть ложью.​       — После того, — Янаги открыла глаза, посмотрела в окно, — как я смогла вступить в Секцию 6 КУЛАКа, пройдя все невозможные испытания, доказав свою лояльность кровью, у меня наконец появилась небольшая толика власти, крошечное влияние. — В голосе появилась горечь. — Я использовала каждую крупицу этой власти, каждую связь, каждое одолжение, чтобы спасти народ Они. Или хотя бы облегчить их страдания. — Она повернулась к Рине. — Я смогла, ценой невероятных усилий, политических игр, компромиссов, добиться создания резервации для Они во внешнем кольце города, за пределами стен. Не тюрьма, не лагерь, а относительно нормальное место, где люди могут жить, работать, растить детей.​       Она встала, начала медленно ходить по палате, не в силах усидеть на месте. Руки сжимались и разжимались нервно.​       — Но у народа Они есть древние, нерушимые традиции, — её голос стал горьким, полным ненависти к кому-то, но в то же время и к себе, — священные законы, которым Они следуют тысячи лет. Они не могут нормально существовать без лидера, без вождя. Вся структура общества, культура требует этого. — Она остановилась у окна, прижала ладонь к стеклу. — А прежнего лидера, дочь вождя, который поднял восстание... — голос сломался, превратился в шёпот, — я убила своими собственными руками. ​       Рина невольно вздрогнула.​       — Это была единственная возможность закончить войну, остановить бессмысленное кровопролитие, — Янаги прижала лоб к холодному стеклу. — И меня до сих пор мучают кошмары. Каждую ночь.​       Она медленно отошла от окна, повернулась к Рине. Её лицо было мокрым от слёз.​       — Сокакку, — имя прозвучало с такой нежностью, с такой любовью, — по крови является прямой наследницей вождя. Его единственная выжившая родственница. — Янаги сжала кулаки. — Но она всего лишь ребёнок, маленькая девочка. Её возраст не позволяет ей занять позицию лидера по древним законам. Она должна достичь определённого возраста — двадцати лет, на человеческий возраст, пройти священные обряды инициации. — Гнев прорвался в голос. — И ТОПы, воспользовались именно этой ситуацией. Они начали давить на военных, манипулировать, требуя, чтобы значительная часть нашего народа продолжали содержать как военнопленных, как заложников. Как рычаг давления на меня, на КУ​ЛАК.​       Она подошла ближе к кровати, опустилась на колени снова.​       — И среди этих пленников, в качестве главного заложника, должна была быть Сокакку, — прошептала она, — как мера предосторожности. — Руки сложились в молящемся жесте. — Но сейчас, сейчас всё изменилось. За эти годы я накопила достаточно влияния, достаточно связей, достаточно союзников. — В глазах вспыхнула отчаянная надежда. — Я могу официально, абсолютно легально вызволить Сокакку из плена. Оформить документы так, чтобы за ней никогда не велась охота. Чтобы она могла жить свободно, в безопасности, расти как обычный ребёнок. Учиться, смеяться, быть счастливой. — Голос надломился окончательно. — Но для этого мне жизненно необходимо знать, где именно она сейчас находится. Пожалуйста. Умоляю.​       Рина смотрела на неё долго, изучая лицо, ища малейшие признаки лжи, обмана, манипуляции. Но видела только абсолютно искреннюю боль, отчаяние старшей сестры, которая потеряла младшую и отчаянно пытается её найти.​       — Как, — спросила она наконец хрипло, с трудом выдавливая слова, — как я могу доверять вашим словам, если вы её бросили? — В голосе прорвался гнев. — Сокакку сбежала из плена именно потому, что вы бросили её там, оставили одну! Она была в кандалах, голодная, больная! Одна!​       Янаги вздрогнула, словно от физического удара. Лицо исказилось от боли.​       — Я узнала о её побеге совсем недавно, — прошептала она надломленным голосом, — буквально пять дней назад, когда приехала её навестить в очередной раз. — Руки сжались до боли. — Я регулярно посещала её, каждую неделю без исключения. Приносила свежую еду, тёплую одежду, книги, игрушки, всё, что могла пронести мимо охраны. Пыталась хоть как-то скрасить её заключение. Проводила с ней каждую свободную минуту. — Слёзы хлынули потоком. — Но пару месяцев назад я стала готовить всё, чтобы её выпустили, поэтому не могла навестить её. А в последний раз, когда я приехала... её не было там. Камера была пуста. — Янаги закрыла лицо руками. — И я три дня и три ночи искала её как безумная, не спала, почти не ела, обыскала весь город, все трущобы, все возможные места. Но не нашла. А потом началась эта проклятая каверна. — Она подняла заплаканное лицо. — Я никогда не бросала её. Клянусь всем, что есть.​       В этот момент в палату внезапно ворвался мощный порыв холодного ветра. Окно было закрыто, по крайней мере, его никто не открывал из присутствующих, но ветер был. Шторы резко, сильно затрепетали, взметнулись вверх. Бумаги на столике взлетели в воздух.​       Рина и Янаги синхронно обернулись к окну.​ На широком подоконнике, абсолютно бесшумно, как призрак, сидела девушка.​ У неё были длинные, невероятно длинные прямые чёрные волосы, ниспадающие на подоконник, развевающиеся на ветру, который их окружал. Ярко-красные, пылающие глаза, которые светились, даже в дневном свете, как угли во тьме. И длинные острые, но при этому пушистые, лисьи уши, торчащие из макушки. Она была одета в роскошное аквамариновое хаори с изящными узорами, которое развевалось вокруг неё, словно живое. А под ним стандартная юбка-гармошка, и белая рубашка с мятым галстуком.​       Хосими Мияби. Легендарная Охотница Каверн. Глава Секции 6.​       — Добрый день, мисс Александрина, — сказала она абсолютно спокойным, ровным тоном, словно появление через закрытое окно на третьем этаже было совершенно обыденным делом. — Прошу прощения за столь бесцеремонное вторжение. — Она грациозно спрыгнула с подоконника внутрь палаты. — Но я могу лично поручиться за своего лейтенанта. — Её красные глаза посмотрели прямо на Рину. — Янаги говорит абсолютную правду. Каждое слово.​              Рина прекрасно знала о Хосими Мияби. Кто в этом городе не знал о ней? Её слава всегда приходила раньше неё самой. Легендарная непобедимая воительница, уничтожившая больше эфириалов, чем военные подразделения вместе взятые. Да и славилась она не только, как герой, а ещё и как своевольный человек, которого даже ТОПы не могли контролировать. Если она лично говорила, что Янаги говорит правду — Рина не знала, как можно было этому не доверять.​       Мияби раскрыла своё широкое аквамариновое хаори плавным элегантным движением. Из глубокого внутреннего кармана вылетела маленькая знакомая фигурка, радостно попискивая.​       Анастелла. Потрёпанная, с заметными трещинами на металлическом корпусе, но всё ещё рабочая, живая. Она восторженно запищала и немедленно подлетела к Рине, закружилась вокруг её головы счастливыми кругами.​       Рина протянула дрожащую руку, и банбу мягко, нежно опустилась на раскрытую ладонь. Тихо, успокаивающе пропищала что-то на своём машинном языке.​       Рина закрыла глаза, слушая быстрый поток информации. Анастелла рассказывала ей всё подробно — как Ликаон вынес девочек в безопасное место, спасая их жизни, как они спрятались на складе, как ждут её возвращения. Все живы. Все в порядке.​       — Я... — начала Рина, медленно открывая глаза, — я всё ещё не знаю точно, как мне поступить правильно. — Она посмотрела на Янаги с болью. — Что, если это всё же ловушка? Что, если вы просто используете меня, мои чувства, чтобы найти Сокакку и вернуть её обратно в тот ад?​       Янаги снова медленно опустилась на колени прямо на пол. Слёзы продолжали течь по её бледным щекам непрерывным потоком.​       — Если я не смогу встретиться с Сокакку немедленно, — её голос окончательно надломился, превратился в отчаянный шёпот, — если я не смогу защитить её прямо сейчас, когда у меня есть такая возможность, то Сокакку... её могут использовать как пешку, манипулировать ею, сломать её дух. — Она подняла заплаканное, искажённое болью лицо. — Я не хочу абсолютно никому навредить. Я просто отчаянно хочу спасти её. Дать ей нормальную жизнь. Пожалуйста. Я на коленях умоляю вас о помощи.​       Рина долго смотрела на неё молча. И вдруг увидела. Увидела в этой сломленной девушке отражение себя самой. Отчаяние человека, который пытается защитить дорогого человека любой ценой, любыми средствами. Боль того, кто физически не может быть рядом с тем, кого любит всем сердцем. Страх потерять навсегда единственное, что имеет значение.​       Она не могла до конца понять Янаги. Всё же она никогда не теряла ничего столь важного, кроме самой себя, за той толщей фальши, которой она жила, её голос никогда не мог преодолеть планку, чтобы стать чуть громче, чем от неё требовали. Но Сокакку… Эта девочка точно любила сестру, может быть злилась на неё за то, что Янаги оставила её, но всё равно любила. А Янаги любила Сокакку. Рина решила.       — Хорошо, — сказала Рина тихо, но решительно и твёрдо. — Я согласна. Я покажу вам, где находится Сокакку. — Она медленно выпрямилась, преодолевая боль в боку. — Но прежде чем мы отправимся туда, мне нужно попросить вас об одном важном одолжении.​       Янаги мгновенно вскинула голову, в её персиковых глазах вспыхнула яркая надежда.​       — Всё, что угодно, — выдохнула она с облегчением. — Просите абсолютно что угодно. Я сделаю всё.​       Рина улыбнулась — слабо, устало, но совершенно искренне.​       — Мне нужно одолжить кухню штаба КУЛАКа на пару часов, — просто сказала она.​