Поцелуй

      На солнышке было ещё тепло, даже пригревало затылок, будто в него дышали. А ветерок был уже холоднючий, промозглый и стылый до дрожи в коленках… Под ногами, негромко вздыхая, шуршала намокшая бурая листва. А с деревьев то и дело отваливались и осыпались, планируя, как огненные жёлто-красные птицы, отдельные листья.       Мишка шёл рядом и тарахтел, как трактор. А я был в куртке нараспашку и просто счастлив, как паровоз… Я и не думал, что Мишка на самом деле – такой: тёплый, душевный, отзывчивый, мягкий и добрый! Я думал, он только дурака валять умеет да на своём саксофоне наяривать. Ну, и ещё смеяться и издеваться надо всеми подряд. А у него, оказывается, чуткая душа, нежное сердце и милые забавные привычки – вроде той, чтобы шляться по улицам с малознакомыми парнями, крепко держа за руку. Ладно, шучу! Он мне и до этого нравился, а теперь я с него просто балдел. И было отчего.       Он был совсем не таким, как о нём все привыкли думать: шут гороховый, олух царя небесного и обалдуй. Мишка как будто повернулся ко мне другим боком – и я рот разинул, каким он мог быть невероятно прекрасным! Почему это мне раньше в голову даже не приходило? Где были мои глаза?       Я разглядывал его аккуратный носик, пухлые, чуть влажные губы и соболиные брови – и облизывался в предвкушении, что всё это можно запросто расцеловать! Я смотрел на его полупрозрачные ушки и лёгкий румянец на острых скулах, и думал, что нет ничего прекраснее, чем облизывать это и мягко прихватывать губами, то ли целуя, то ли пробуя, на вкус… Я вообще даже не вспоминал, что там у него в штанах! Мне хватало того, что я видел, чтобы сердце у меня просто пело от счастья: он мой, он со мной, я его никому не отдам!       Я вслушивался в его голос с густым баском и мурлыкающими интонациями, и у меня всё млело в груди от него. Шутка ли, он говорит со мной, как на духу, не стесняясь, не оправдываясь и не рисуясь! Со мной, а не с какой-нибудь своей девочкой Викой, пусть хоть трижды она хороша! А он – здесь, сейчас, рядом со мной, а не с ней…  Спасибо, спасибо, спасибо, сто тыщ раз – спасибо!       Он за каких-то четверть часа рассказал мне всю свою жизнь. Я слушал его – и офигевал, то и дело спотыкаясь и глядя на этого невозможного парня снизу вверх. Если бы он не держал меня за руку всю дорогу, как младшего братишку, я бы точно где-нибудь навернулся.       Но, к счастью, он меня ни на мгновенье не выпускал. Точно боялся, что я от него сбегу, смазав пятки… Хотя, если честно, порой мне хотелось зажать уши руками и заорать: «Хватит, Миш, этого просто не может быть!» Но я слушал – и только молча кивал и сжимал его руку, пока она совсем не вспотела и не стала выскальзывать из моей. Тогда я остановился, огляделся по сторонам и молча приложил её к своим губам.       Она пахла Мишкой. Остро, резко, пряно и чарующе пахла. Я даже не удержался и лизнул её чуть-чуть самым краешком языка. А потом зацеловал всю ладошку и снова сжал своей рукой… Он смотрел на меня, как на шамана, камлающего с бубном – чуть испуганно, слегка недоверчиво и с надеждой, на чудо.       – Продолжай, – разрешил я, почувствовав, что он успокоился.       Маленький Мишка был, конечно, редкий шалопай и озорник. Всё ему надо было разломать, разобрать, расковырять и посмотреть, как что устроено. Всё ему хотелось попробовать на язык, понюхать, потрогать, потискать и пощупать. Везде ему надо было сунуть свой нос, даже куда нельзя, потыкать пальцем или палкой и покумекать собственной башкой, что и как.       За это он получал по первое число. Сначала его порол отец – по-настоящему, ремнём, без скидки на возраст, лет с пяти. А потом, когда Мишкина мать с ним развелась и вышла замуж за отставного военного, за дело взялся отчим.       – И тогда я понял, что отец меня жалел, – вздохнул Мишка. – Отчим был просто дебил, порол одинаково сильно и за разбитое окно, и за «двойку», и за непомытый пол. Всё это был, по его мнению, «непорядок».       Отец у него утонул на зимней рыбалке – провалился под лёд, и его не успели вытащить (но Мишина мама была уже с ним в разводе, и даже не пустила сына на похороны отца). А отчим помаленьку начал попивать, пил, пил – и однажды по пьяни повесился.       Мишка рассказывал это так, будто оно было в порядке вещей. Я крутил головой и сочувственно глядел на него. И ляпнул один-единственный раз:       – А меня в жизни никто даже пальцем не тронул.       Мишка еле заметно усмехнулся и брякнул:       – Тогда ты не знаешь, Лисëн, что такое боль.       Я помолчал и тихо ответил, что знаю.       – Мне было семь, когда я перестал расти, – сказал я негромко. – Через год все это заметили, а через два – забеспокоились. И начали меня всём, чем попало лечить…       Мишка сглотнул и уставился на меня. А я почти спокойно продолжал:       – У меня пальцы настолько иголками искололи, что с них кровь уже не шла. И тогда брали сначала из сгиба ладони, а потом уже только из вены на локте. Я с синими локтями ещё полгода ходил после того, как стало ясно, что сделать уже ничего нельзя! – я вдруг поймал себя на том, что ору, сжав кулаки, со злыми слезами на глазах… Опаньки, это что за истерика?       Мишка привлёк меня к себе и обнял, прижимая к груди, и погладил по голове.       – Прости, Олежек, – пробормотал он. – У каждого – своя боль.       По-моему, он даже поцеловал меня – в макушку. Может быть, я ошибаюсь, не знаю, но если так – то это был первый раз, когда меня целовал парень. А может, мне только показалось.       – Никогда бы не подумал, что ты такой… – тихонько пробормотал я, вжимаясь лицом в его рубашку и слушая, как отчаянно колотится его сердце. Мой подбородок упëрся ему в живот чуть выше пупа, и мне было хорошо слышно, как внутри его тела текут соки и кровь. «Он живой и настоящий, –  промелькнуло у меня в голове, – а главное, мой!»       – Я тоже, – смущëнно признался он. – Не ожидал, что ты такой нежный и ласковый.       Он всё равно поцеловал меня потом, у самого моего подъезда. Обнял за плечи, чмокнул в макушку и с сожалением произнёс:       – Я бы гулял с тобой и гулял ещё, Лисëн, – с чувством проговорил он. – Но мне на классы надо: сначала сольфеджио, потом инструмент, а после всего – репетиция оркестра... Даже не знаю, когда за уроки сяду! – неожиданно искренне и с досадой пожаловался мне он.       Я выдохнул и, зажмурившись кивнул:       – Ладно, беги, а то опоздаешь! – нехотя ответил я и напомнил:       – Увидимся завтра с утра?       Он отстранился и заулыбался:       – Точно! Тебя же надо выгуливать два раза, утром и вечером!       Он отскочил в сторону и замахал мне рукой:       – Пока, Лисëн! Зайду за тобой перед школой!  –  проорал он и поскакал через лужи, словно у него крылья выросли.       Я смотрел ему вслед и думал, что это самый лучший день в моей жизни, правда.