Суматоха

      Перед танцами Таня ответила:       – Да, приду.       Она отпросилась после школы у отца, и тот разрешил, с условием, что «мальчики доведут её до дому». А вот Вика с сожалением отказалась:       – Нет, сегодня я не могу, – сообщила она. – Мама в ночную, я с братом.       Мишка виновато посмотрел на неё и молча кивнул. Я заглянул ему в глаза и проглотил дурацкую фразу: «бери его с собой, время детское!». А Белочка сощурилась и тихо потребовала от него, когда Вика пошла переодеваться:       – Давай, колись! Что не так?       Мишка опустил глаза и пробормотал:       – У неё младший брат… Он не ходит.       Мы замерли, раззявив рты.       – И отца нет, – совсем тихо добавил Мишка, не поднимая глаз. – Мать тащит их всех одна.       Танюшка сглотнула и посмотрела на дверь, за которой скрылась Викуся.       – Может быть, ей помочь? – предложила она неуверенно.       – А ты откуда знаешь? – спросил я.       Мишка медленно покачал головой.       – Я один раз был у неё, – объяснил он. – Так она вообще никого к себе не пускает! А тут надо было помочь картошку домой занести… Я вызвался помочь. И она согласилась.       Танюшка смотрела на него, не отводя глаз, и молча кивала. А потом неловко спросила:       – А из-за чего вы поссорились?       Мишка надул губы и почесал затылок, будто вспотел.       – Да не из-за чего! – в сердцах ляпнул он. – Я сказал, что хочу прийти к ней на день рожденья. А она говорит, мол, не надо, я его отмечать не буду. А я говорю, что всё равно приду, с тортом и с подарком! И с цветами! А она мне в ответ: «с лестницы спущу и торт на башку одену, вместе с цветами»… Ну как с ней после этого разговаривать?       Я невольно улыбнулся, представив его и её. И спросил:       – А дальше что?       Мишка хмуро ответил:       – Я пришёл, а она даже не открыла.       – Дура, – ляпнул я, не подумав. – Её порадовать хотят и помочь, а она ото всего отказывается!       Таня хмыкнула и вздохнула:       – Гордая, наверно.       Мишка вздохнул и махнул рукой:       – Она считает, что должна справляться со всеми сама. Как мама.       А потом глянул на часы и округлил глаза:       – Пять минут осталось! Бегом переодеваться!       Мы с Танюшкой кивнули и, соскочив с крыльца, понеслись за ним: она – в свою раздевалку, а я по-быстрому – в туалет. Когда я, скидывая на ходу одежду, забежал к себе, в нашей раздевалке кота не было, и Мишки уже – тоже. Я кое-как влез в футболку и шорты, выбежал в зал, щёлкнув выключателем – и зажмурился от яркого света, бьющего в глаза.       Меня схватили за руку, отвели в сторону и усадили силком на скамейку. Я поморгал, прогоняя радужные пятна, и стал помаленьку различать детали.       Посередине зала возвышалась странная конструкция на треноге: горизонтально расправленный огромный серебристый зонтик и невыносимо яркая лампа, от которой и бил свет, что меня ослепил. От треноги чёрной змеёй по полу струился толстый провод, а рядом с ней стоял высокий усатый и бородатый мужчина в цветастой ковбойке и синих джинсах. Он молча скалил белоснежные зубы и послушно двигал длинную металлическую ручку то в одну сторону, то в другую, подчиняясь командам невзрачного худого человека в жилетке и брюках, махавшего ему рукой от стены.       Ослепительное пятно света билось в зеркалах, как солнце в волнах, и рассыпалось вокруг яркими бликами, высвечивая на лицах  жирный грим и блестящие точки глаз. Белый рояль возвышался айсбергом в этом море света, а тëмные силуэты людей напоминали пингвинов, стайками бродящих по берегу в поисках пищи.       Напротив таинственных незнакомцев, у зеркала стояла невероятно прекрасная женщина в лёгком одеянии из полотнищ ткани, ниспадавшими волнами по её фигуре. У неё были огромные выразительные глаза, яркие губы и слегка напряжённое лицо…  Не без труда, но я узнал в женщине нашу тренершу, Аллу Леонидовну, и не удивился, заметив рядом с ней черноволосого Илью в белой рубашке и чёрных брюках.       Рядом с ними располагался отодвинутый от стенки белый рояль, за которым сидела девчонка в зелёном сарафане со знакомыми заплетёнными «бубликом» косичками... Вика?       – И никому не сказала, – с досадой проговорил Мишка, проследив мой взгляд. – Вот вредина!       Он так и держал меня за руку, не отпуская, пока рядом с нами на скамейку не плюхнулась Танечка в серо-зелёных штанах и светло-коричневой блузке. Скамейка жалобно скрипнула под ней, и только тогда Мишка обернулся и поспешно отпустил мою ладонь.       – Я так понимаю, это из газеты? – небрежно осведомилась Белочка. – О нас писать будут?       – Ага, – пробормотал Мишка и ткнул вбок, в сторону толпы народа, собравшейся с краю зала. – Только не о нас!       Митя с Пашей, затянутые в яркие пятнистые красно-чёрные трико, пританцовывали на месте перед невысоким лысым дядькой в пиджаке и очках, с листком бумаги в руке. Дядька им что-то втолковывал, поводя в воздухе рукой… Четверо полузнакомых девчонок (кажется, тоже наши, с танцев, просто тоже загримированные, не узнать) стайкой паслись рядом, а Игорь в белом балахоне с длинными рукавами приплясывал перед ними, звонко хохоча.       – А где Шопен? – спросил я, крутя головой. Мишка усмехнулся и пожал плечами:       – Прячется где-нибудь, – предположил он. – Котей не любит много шума.       Тем временем лысый дядька в очках захлопал в ладоши и его тотчас обступили все эти странные люди: хрупкая женщина в вычурном платье по колено, парень в цветастой рубашке и мужчина в жилетке и брюках.       – Начали! – объявил лысый и махнул рукой. Вика принялась играть на рояле какую-то отдалённо знакомую мелодию. Алла Леонидовна и Илья изобразили фрагмент танца. Митя с Пашей, выкидывая коленца, вытащили за руки Игоря в глухой угол между зеркальными стенами и принялись его театрально пугать и нарочито грозиться отлупить, а тот, заламывая руки, умудрялся от них уворачиваться. Наконец, стайкой рыбок пронеслись девчонки, изобразив какой-то модный танец, и к Алле Леонидовне направилась женщин в облегающем бежевом платье, с невообразимой причёской на голове и микрофоном в руках…       А невзрачный мужчина в жилетке и брюках бегал вокруг всех с фотоаппаратом на штативе и то и дело махал рукой:       – Ещё раз! – пронзительным фальцетом вопил он. – Смотрим на меня, а не в камеру! Арлекины пошли! Веселей, мальчики, веселей! Уберите посторонних из кадра! Девочки, давайте снова!       И все повторяли то же самое, точь-в-точь, а потом третий и четвёртый раз, пока лысый носился за фотографом и орал, как резаный:       – Свет мне дайте, свет! Больше света!! Я ни хрена не вижу, я слепой, как крот!       – Алла Леонидовна! Сделайте счастливое лицо! Вся страна его увидит!       – Девочки! Рыбоньки мои! Виляем хвостиками, виляем!       Он был вечно всем недоволен: то всё ему было слишком «скучно, как в музее», то чересчур «смешно, как в цирке». Наконец, он махнул рукой, объявил перерыв и с воплем: «Отстаньте все от меня срочно!» – разогнал кинувшихся к нему помощников, отобрал у кого-то стаканчик и направился к нам.       Мы сидели на скамейке, вылупив глаза и раззявив рты. Волшебная сила искусства при ближайшем рассмотрении казалась просто дурдомом.       – О, молодёжь! – громко заявил лысый, поравнявшись с нами. – А чего сидим? Почему не в кадре?       Я захлопал глазами, а Мишка выдавил из себя:       – Мы тут недавно занимаемся.       – Второй раз пришли, – испуганно сообщила Танюшка.       Взгляд лысого упёрся в меня.       –  Ну, а ты мальчик? – спросил он, прихлёбывая кофе из стаканчика с мерзким причмокиванием. – Ты хоть что-нибудь умеешь?       Я передёрнулся и вскочил на ноги, несмотря на то, что Мишка попытался схватить меня снова за руку и усадить обратно. Хочешь увидеть, дядя, что я умею? Ладно, мне нетрудно!  Я прикинул на глаз расстояние до лампы на подставке – не своротить бы ненароком, а то ещё и платить придётся! И заметил Аллу Леонидовну, торопливо спешащую к нам в своей боевой раскраске и немыслимом одеянии.       «Простите, если что», – подумал я, а вслух сказал:       – Отойдите, пожалуйста, – и помахал перед собой ладошкой. А потом взял с места разбег в три шага, подвернул три маха вперёд, сделал сальто, разъехался на ногах, опустившись на шпагат и вышел на руки.       У меня перед глазами мелькали сплошные яркие полосы и серый пол. Я пошёл на руках прямо на фотографа в жилетке, дрыгая в воздухе ногами – и только тогда услышал музыку.       Я соскочил на ноги только перед самой скамейкой и в изнеможении опустился на неё. И с полу прищуренными глазами, как Шопен, принимал аплодисменты… разве что – не дёргая хвостом.       – Браво! – заорал в восторге лысый и сердито ткнул в мою сторону пальцем:       – Почему не сказали?       Алла Леонидовна, слегка недовольно хмыкнула:       – Вообще-то, у нас кружок бальных танцев, а не акробатическая гимнастика…       Но лысый уже закусил удила:       – Я так вижу! – капризно заявил он непререкаемым тоном. –  Танцы – это прекрасно, а акробатические танцы – это совсем другой номер!       Он схватил Аллу Леонидовну за локоть и потащил к роялю, за которым сидела Викуся в зелёном.       – Это будет потрясающе! Как вы не понимаете, милочка! – вещал он. – Крупным планом дадим ваше чудесное, строгое танго, потом отдельными кадрами – озорные арлекины, девоньки-рыбоньки – и под конец вставим вашего мальчика! Здорово я придумал? Свежо, ново, оригинально!       Алла Леонидовна вздохнула и махнула рукой: делайте, что хотите!       Мишка тихонько спросил:       – Лисëн, ты как? Живой?       Танюшка фыркнула:       – Ну ты дал, рыжик!       А я обнял их обоих и закрыл глаза, чтобы не видеть худенькую стройную девушку в зелёном платье, неторопливо идущую к нам.       Вика остановилась в паре шагов и осведомилась:       – Ничего, что я со своей музыкой влезла?       Я усмехнулся и произнёс уже почти на ровном дыхании:       – Будешь должна!       Она фыркнула и поинтересовалась:       – Что именно?       Я открыл один глаз и нагло потребовал:       – Я хочу погулять с твоим братом.