Братик

      Весь конец сентября стояли тёплые деньки: солнышко помаленьку ещё пригревало, ветерок был лëгким и весело поигрывал с волосами на голове, листья по одному осыпались вниз, а мы гуляли по парку всë свободное время. Иногда мы с Викой и со Славиком, иногда – Танюшка со мной и с ним, а изредка, чаще по выходным – мы все втроём выгуливали ребёнка.       Медведь, Белка, Лис и Енот. Мы придумывали про них сказки вместе со Славкой, а он потом записывал их и рисовал к ним картинки. У него была отличная память, и он не перепутал ни слова, клянусь! Я смотрел на Мишку с Танюшкой, как они, держа мелкого за обе руки, скачут по осенним листьям – и…       И у меня рвалось сердце. Пополам. Между ними. Я не мог выбрать одного или другую из них. Я видел, как они смотрят друг на друга, и понимал, что рано или поздно в этом лесу кому-то придётся отойти в сторонку, чтобы не мешать. Потому что дружба дружбой, а если у Белочки с Медвежонком всё так серьёзно, то рыжий Лис там явно лишний, как последний осенний лист на голых облетевших ветках…       Может быть, поэтому я так вцепился в Славика? В октябре, когда пошли дожди, я притащил ему свою старую железную дорогу и весело возился с ним на полу, часами гоняя паровозики с вагончиками. Я усаживался рядом с ним на его диванчик и читал ему книжки, пока не перечитал все, и его, и свои. Я слушал с ним пластинки со сказками и диски с музыкой – и поражался тому, как мальчик тонко её чувствует и буквально дышит каждой мелодией!       Мы разговаривали с ним обо всём: о том, что было в школе сегодня, и о дальних странах, почему люди врут или как они пишут стихи, что такое «смерть» и откуда берутся дети... Ему было всё интересно, точно он упал с неба на нашу планету и пытался разобраться, как и что здесь устроено. Я, как мог, отвечал ему и рассказывал, что знал, но довольно быстро обнаружил, что мне не хватает ни слов, ни знаний, чтобы объяснить ему некоторые вещи. А иногда я сам чувствовал себя глупым несмышлёнышем, когда он задавал свои вопросы, или наоборот, высказывал всякие мысли по тому или иному поводу. Бывало, мне казалось, что это он старший, а не я, даже когда приходилось тащить его в туалет и усаживать на горшок.       Я даже несколько раз его мыл в ванной, набирая воды на треть и добавляя шампуня, чтобы укрыть его густой пузырястой пеной. Сестру и маму Славик уже стеснялся, а меня – нет: я для него был таким же мальчишкой, как и он сам. Он позволял мне себя раздевать и усаживать в ванну, мыть ему всë сверху донизу, а потом вытаскивать его из ванны, обхватив за плечо, и, замотав в полотенце, не спеша вести по стеночке в комнату, неторопливо переставляя ноги. А там разложить на диванчике голышом, вытереть насухо и намазать ему ноги кремом, чтобы кожа на пятках не сохла и не трескалась.       – Лисён, ты мне как братик, – говорил он, поглядывая на меня своими карими глазищами. – Как здорово, что ты у меня есть!       Я смотрел на него, бесстыдно лежащего передо мной голышом в позе «звезды», без тени стеснения в наивных карих глазищах – и тепло и искренне улыбался. Ко мне ещë никто не относился так доверчиво и беспечно, как этот мальчишка.       – Полежишь со мной? – неизменно спрашивал он, и я натягивал на него трусики и майку, надевал свитерок и колготки и ложился с ним рядом, приобняв за плечо. Он прижимался ко мне боком и спокойно засыпал.       Я привык к нему, как к родному, а в его комнате чувствовал себя, как дома.       Вика шутила, что мне пора переезжать к ним жить.       Мишка гулял с Таней, несмотря на холод и непогоду, чуть ли не каждый день.       Моя мама сначала спрашивала, где я пропадаю целыми вечерами, когда не хожу на свои танцы, а потом перестала. Позже я узнал, что она сходила и поговорила с мамой Вики и Славика, и они обе решили, что «пусть наши мальчики дружат».       – Им обоим это только на пользу, – сказала мама Вики и Славика.       – Олежке очень нужен такой друг, с которым он не будет чувствовать себя слишком... маленьким, – согласилась моя мама.       Славка буквально на глазах рос, как богатырь из сказки. Но не только прибавлял в росте, обогнав меня на полголовы. Он с каждым днëм становился старше и взрослее, будто от кучи новых впечатлений у него креп характер и появлялись совсем другие мысли и вопросы. Иногда я не знал уже, что ему отвечать на них.       – Кем ты хочешь стать, когда... закончишь школу? – интересовался он, тактично обходя слово «вырастешь».       – А ничего, что ты проводишь со мной столько времени? – спрашивал он, требовательно ожидая ответа.       – А ты не против, что твоя подружка и парень моей сестры гуляют вместе? – прямо в лоб уточнял он, глядя мне в глаза.       Нет, мы все ходили вместе в школу и на танцы – я, Таня, Мишка и Вика. Раза два или три за весь октябрь мы даже выбирались все вместе в кино. Славка в первый раз, когда в зале погас свет, вцепился в мою ладонь обеими руками и не отпускал до самого конца сеанса. А когда Мишка вынес его на руках на дневной свет, заморгал и тихонько произнёс:       – Какое всё настоящее…       Мы засмеялись и принялись его тормошить, выводя из задумчиво-трогательной грусти по поводу того, что фильм закончился и настала обычная жизнь. Он легко поддался на наши уговоры скатиться с железной горки и с громким воплем въехал в кучу листьев, сложенных зачем-то дворником посреди детской площадки…       – А вот зачем! – заорал я и уронил сначала Мишку, а потом Танечку спиной на него и забрался на них обоих сверху. Вика и Славик сидели на скамейке, делая вид, что они не с нами, пока мы орали и хохотали на весь квартал, раскидывая листья в разные стороны.  И поспешно вскочили, когда в конце улицы появилась фигура мужика в телогрейке с метлой… Ох, как мы бежали, даже не слушая того, что неслось нам вслед! Должно быть, задали мы дворнику работы. Потом Вика донесла Славика до угла дома и ехидно поинтересовалась:       – Ну, и кто у нас за старшего?       – Я, – смущённо кивнул Мишка. Он и правда, был старше нас всех – кого на пару недель, кого на месяц или на пару-тройку лет, но выглядел сейчас нашкодившим ребёнком.       – Тогда покатай меня! – ехидно попросил Славик, протягивая ему обе руки. – Пока я ещё маленький!       Мишка донёс его до дому на плечах и пошёл провожать Танечку. А я остался у Вики пить чай и болтать, отвлекая от грустных мыслей и себя, и её. У меня это отлично получалось: через полчаса мы уже смеялись и беззлобно подшучивали друг над дружкой.       – Спасибо, рыжик, – каждый раз говорила она, и мы оба знали, за что. Но в ноябре у Вики как-то сам собой завёлся новый парень – разноглазый Игорёк, занимавшийся с нами бальными танцами – и она всё чаще отпрашивалась у меня ещё в школе:       – Посидишь сегодня вечером с мелким? Я часам к девяти вернусь.       Я охотно кивал:       – Конечно!       Или она чуть небрежно роняла:       – Игорь меня в кино приглашает, на последний сеанс, а мама – в ночную…       Я чесал в затылке и неуверенно отвечал:       – Ну, если ты с моей договоришься, то я у вас переночую и послежу за Славкой.       Разумеется, она договаривалась – уж не знаю, как. И мы с малым лежали и разговаривали чуть ли не до полуночи, пока он не начинал клевать носом, лёжа на моём плече или уткнувшись лицом в мою грудь. Во сне он тоже периодически болтал, складывал на меня руку и голову… А однажды, уже засыпая, вдруг пошевелил ногой!       Я замер, чувствуя, как у меня по ступне пробежали мурашки. И толкнул его в бок:       – Слав, это что было?       Он сонно пробормотал:       – Рыжик, давай завтра! Я спать хочу.       Но я почувствовал, как по моей косточке на лодыжке снова что-то проехалось – и откинул одеяло. А потом смотрел, разинув рот, как мою ногу щекочут и царапают ногтями его пальцы. Они словно жили своей отдельной жизнью, подрагивая и шевелясь вразнобой…       – Славка! – заорал я ему прямо в ухо. – Проснись! У тебя ноги двигаются!       Он распахнул глаза и поднял голову.       – Что? – не понял он спросонья.       Я сел на кровати и схватил его за ногу. Прямо за ступню с пальцами. И потащил её к себе.       – Ай! – заорал он. И вдруг удивлённо всхлипнул:       – Больно… Рыжик, больно! Мне больно!       Никогда не видел более счастливого человека оттого, что он испытывает боль. С него даже сон слетел.       Я вскочил и включил настолку. А потом уселся по-турецки у него в ногах и сложил его стопы себе на скрещённые лодыжки.  Кожа на них была розовая, как у младенца, гладкая и нежная… Я провёл по середине его левой стопы от пальцев до пятки – ничего. Он вздохнул и чуть ли не виновато посмотрел на меня.       – Так уже было, – медленно проговорил он, не отводя глаза. – Года полтора назад. Пальцы чуть-чуть пошевелились, и всё.       Я взял одну его ступню левой рукой, а другую – правой. И развёл их в разные стороны, удерживая на весу… Он поморщился.       – Что? – радостно спросил я. – Славка, ты чувствуешь? Правда, болит?       Он неуверенно кивнул.       – А раньше болело? В прошлый раз?       Он помотал головой.       Я принялся от радости целовать его розовые лапки, а он смотрел на меня с оторопью и удивлением.       – Рыжий, ты что? – ошарашенно спросил он, приподнявшись на локтях. Я отодвинул в сторону его ноги, погладив каждую по лодыжке, и лёг с ним рядом, не выключая свет.       Четыре ступни лежали рядом друг с другом – две молочно-белые, чуть побольше, его, и две слегка смуглые, поменьше, мои. Я легонько пнул его стопу, она дёрнулась, а Славик мелко задышал: работает!       – С завтрашнего дня займёмся массажем, – сказал я, пропуская свою руку ему под шею. – А потом начнём помаленьку разрабатывать мускулы…       Славка смотрел на наши голые ноги, как пришпиленный. Словно не верил собственным глазам.       – Ты у меня будешь ходить, – сказал ему я так уверенно, что даже сам себе удивился. – Даже бегать будешь, как миленький… Понял, братик?       И тогда он заплакал. А я гладил его по голове, и смеялся, как ненормальный. И целовал его в мокрые, солёные от слёз глаза.       А потом накинул на нас одеяло, протянул, не глядя, руку и выключил свет. Нашёл в темноте губами его ухо и прошептал:       – Спи, мой братик, засыпай! Я сделаю всё, что смогу, чтобы ты пошёл… Спи, родной. Я тебя люблю.       Он помолчал и вдруг обхватил мою грудь рукой.       – Я тоже тебя люблю, рыжик, – прошептал он. И задышал ровно-ровно, а я лежал ещё долгое время без сна, стараясь не шевелиться и слушая, как бьётся его сердце.