Глава четырнадцатая, в которой говорится о живописи, поэзии и любви

      Моя пора удивляться прошла. Теперь настало время Филиппа. Самое главное не вывалить информацию на голову супруга сразу. Так человек может и сердечный приступ заработать. А Филипп не Клод Фролло и не Рено дю Амель. Его смерть мне, ох, как нежелательна. Поэтому надо его беречь по мере своих сил. С чего бы мне начать? Пожалуй, начну с Эсмеральды. Известие о моём внебрачном ребёнке может до такой степени разъярить Филиппа, что он уже будет не готов к дальнейшему диалогу. Но Филипп начал говорить первым. — Снова судьба пошутила надо мной. Сколько раз я вспоминал о фразе, сказанной в день нашего последнего расставания. Я выражал несерьёзное опасение, что у вас может случиться какое-то необычное происшествие, а так вышло, что я сам попал в весьма неординарную ситуацию. Но, по крайней мере, моя правая рука не забыла боевые навыки. — Филипп, ты не представляешь, что у нас случилось. Я… Я даже не знаю, с чего начать. — Начни с самого страшного, — попытался приободрить меня супруг. — Трудно сказать, что является в этой истории самым страшным. — Неужели Лука Торнабуони снова приехал в Париж? — Если бы. — Значит, дело, действительно, нешуточное. — Ещё какое. Ах, Филипп, я оказалась точно в такой же ситуации, как и ты. Я вступилась за женщину, вернее юную девушку, приговорённую к смертной казни. Но она ни в чём не виновата. А поскольку я всего лишь слабая женщина, то я не могла вызвать злодеев на поединок, как это сделал ты. Я боролась иным оружием. — Догадываюсь, каким, — сухо заметил Филипп. Ситуация нравилась ему всё меньше. — О нет, мой Филипп. Даже я сама не подозревала всех бездн коварства, которые таились в моей душе. Ты не стесняйся, пей вино, ешь фрукты. А я пока буду рассказывать. — Думаю, не стоит. Я боюсь поперхнуться от твоих откровений. Заметив, как серьёзно настроен мой супруг, я набрала побольше воздуха в лёгкие, осушила кубок и начала рассказывать. Всё же Филипп на протяжении моего рассказа выпил несколько бутылок боннского вина, ценителем, которого был Жеан. В конце я поведала про Лоренцу и сказала о том, что желаю забрать её в наш дом. Но это обстоятельство не произвело на Филиппа сильного впечатления. — Надо, так надо. Я давно догадывался о чём-то подобном. Придётся объявить девочку моей незаконной дочерью. На проступки мужчин люди всегда смотрели более снисходительно, что и подтверждает эта история. Мари-Мадлен де Селонже. Недурно звучит. В честь её бабушки и прабабушки, которые уже никогда не увидят внучку и правнучку. Я искренне надеюсь на то, что она унаследует нрав Марии де Бревай, но не влюбится в Филиппа. Хотя я думаю, что проклятие этого старца наследует сребролюбивый аббат Тибо. Так ему и надо. Эти земли не принесут ему счастья. Слишком много крови и слёз там пролито. Тогда я поразилась спокойствию в голосе Филиппа. Хотя позже поняла, что если бы не эта история, то Филипп не был бы таким сговорчивым. Но столь покладистым он был недолго. Моё недоумённое замечание сыграло роль камня, пробивщего тонкий ледок замёрзшего пруда. — Я не ожидала такого спокойствия и великодушия от вас, мой супруг. — Кто великодушен? Я? — расхохотался Филипп. — Да я зол, как нильский крокодил. Ты знаешь чем могла кончиться эта история? Ха! Да она ещё не закончилась. И я не имею не малейшего понятия, чем завершится это занимательное происшествие. Что помутило твой разум? Ладно ты, но Леонарда с Флораном? До этого случая я как-то не имел возможности усомниться в их благоразумии. Как выяснилось, зря. Филипп всё же довольно быстро взял себя в руки и принялся рассуждать. — Итак. Что мы имеем. Двое людей уже покинули эту юдоль горя и страданий. Жак и Феб не были виноваты так сильно, как тот другой. Нравится мне, тысяча чертей, это наименование. Подходящее. Строго говоря, они были самыми обычными людьми. А всё, Фьора, твоя дурацкая привычка к идеализации и делению людей на плохих и хороших. Тогда как… — Тогда как, — довольно невежливо прервала я супруга, — если бы я была таковой, как ты говоришь, то записала бы тебя в злодеи. — Кто бы говорил? Коварство — твоё второе имя. — Моё второе имя Мария, а первое Фьора. Филипп издевательски поклонился. — А я Филипп. Будем знакомы. Эта простая шутка изрядно разрядила обстановку. Филлип, как ни в чём не бывало продолжил. — Жак Шармолю был типичным судейским лицемером. Да, он не самый приятный человек. Но он служил оружием в иных руках. Хотя… Я не терплю двуличия. Он без зазрения совести осудил козу, но посмотрел сквозь пальцы на кошек Клода. Он приказывал пытать алхимиков, а сам занимался тем же самым. Но смешно ждать порядочности от подобного человека. Я бы хотел сказать «мир его праху», но пожелаю ему гореть в Аду. Надеюсь, что учитель убивал ученика медленно и мучительно. Ведь люди, которые отправляют других на смерть, сами боязливы до дрожи. Глупый слизняк — вот, кто он. А что касается капитана де Шатопера… Прости меня, Фьора, но я не вижу в нём злодея. Он военный человек, который хотел жить лучше, обладал эгоизмом и любил жизнь во всех её проявлениях. Он такой же жалкий, как и Шармолю. Зачем ему была любовь Эсмеральды и её богатый внутренний мир, если он хотел поразвлечься? Только он мог найти себе любовницу получше, чем цыганку. Многие мои соратники брезговали язычницами. Но Феб решил не упускать то, что плывёт ему в руки. Понять можно. Но он стал подлецом именно тогда, когда сказал, что ничего не знает о том, кто его ударил кинжалом. Всё остальное, кто кого любил, кто кого бросил, кто на что надеялся — лирика Петрарки. Ну а то, что Феб решил утешить невесту, а не пошёл спасать случайную любовницу, поступок вполне объяснимый для подлеца. Кто была для него эта Эсмеральда? Видишь, Фьора, даже я запомнил её имя. Красивое имя, замечу. Мы с тобой почти спасители драгоценных камней. Изумруд и жемчужина. Оба камня должны были закончить свою жизнь трагически, но это не произошло. Феб оказался подлецом и корыстолюбцем. Но с моей стороны будет лицемерием судить его строго. Но я полюбил свою жену, а этот капитан всю жизнь любил только себя. А сколько таких у меня было братьев по оружию? Каждый второй. Когда мне было столько же лет, как Жеану и Эсмеральде, я выпивал с друзьями в таверне. Тогда я ещё не стал опоясанным рыцарем и был преисполнен глупых иллюзий об окружающем мире. Один из них, которому я силился подражать и заглядывал в рот, проявил себя весьма дурно. Почти, как Феб. Смешно, не так ли? Шустрая малышка подошла к Огюстену де Валье и умоляла заступиться за её старшую сестру. Выяснилось, что эта сестра была любовницей Огюстена, но её обвинили в воровстве. В Евангелие пишут: «Не сотвори себе кумира», вот мой кумир и оказался колоссом на глиняных ногах. Думаю, что мой приятель мог бы вступиться за свою милашку, но он самоустранился. А потом девушку повесили. Огюстен пожал плечами, мол, на его век хватит красоток. Позже выяснилось, что та девушка не была воровкой. Её оклеветал отвергнутый поклонник. Забавно? История повторяется. А я с тех пор перестал верить в лучшее в людях. Я тоже человек военный, и не обладаю повышенной чувствительностью. Но малютка Бланш до последнего ждала своего Огюстена. Но он не пришёл. Он просто не мог прийти. Но я больше не мог восхищаться былым кумиром. Позже я стал таким же. Не лучше, но и не хуже. Я воевал, разбивал женские сердца, стал самым преданным соратником Карла Смелого, совершал страшные поступки, но однажды я встретил ту, ради которой решил измениться. Не страшно обольщать девиц. Страшно предавать тех, кто верит тебе. — А что случилось с Огюстеном? — Он погиб в одном из сражений. Мне это уже было всё равно. А сколько таких людей живёт среди нас? Они не явные злодеи, просто не хотят ничем жертвовать ради других людей. Гренгуар, как заяц, дрожит за свою шкуру. Феб хотел усидеть на двух стульях, Шармолю привык к подобным процессам. Но именно благодаря таким себялюбцам и процветает зло. А тот другой просто сумасшедший. Частично я могу понять его чувства, но неужели он считает, что у них с Эсмеральдой есть какое-то будущее? Теперь она жена его брата, а у него и без этого полно проблем. А мы с тобой можем создать новые. Не так ли? Фьора, ты должна понять — самое опасное дело связываться с безумцами. Поступки других людей ещё можно просчитать. Хорошо всё же, что ты его не убила. Представляю реакцию короля Людовика. Две сестры в разное время закололи своих насильников кинжалами. Думаю, что скандал никому не нужен. Я мог бы пойти к епископу или подать жалобу в суд. Но я не буду этого делать. — На каком основании? — В моё отсутствие архидьякон решил совратить мою жену и попытался взять её силой. Как ты говорила, свидетели найдутся. Но он будет отрицать свою вину, да и Луи де Бомон встанет на сторону своего второго викария. Хотя думаю, что сей прелат не питает к нему особого расположения, особенно после визита мадам де Гонделорье. А если бы всё, действительно, обстояло бы так? Глупая Алоиза думает, что аристократическое происхождение — гарантия безбедной жизни. Как же она ошибается. Достаточно вспомнить историю Маргариты. За неё тоже никто не вступился. Большинство людей любят только себя и не хотят ничем жертвовать ради чужих людей. А воевать с церковниками себе дороже. Так и до Божьего суда снова дело может дойти. Тут надо всё обдумать. Я бы мог начать вражду с аббатом Тибо, но предпочёл отступить. Я не думал, что моя жёнушка преподнесёт мне такой приятный дар. От этого алчного аббата я хотя бы знал, чего ожидать. А знаешь, я рад, что на свете больше нет Феба и Жака. Только не надо больше ничего предпринимать. — Не буду. Теперь на очереди Гренгуар. Вместо ответа Филипп расхохотался и притянул меня к себе. Похоже, наше примирение всё же состоялось. Я ждала бури, но отделалась лёгким дождичком, после которого уже проглядывали робкие золотые спицы солнечных лучей. Но восхождение от тьмы к свету обещало быть долгим. Мы всё ещё были в опасности. Но с моей души упал солидный груз. Теперь я воссоединюсь со своей дочерью и займусь болтливым и трусливым поэтом. Ну и с Клодом надо встретиться. А то бедняга, наверное, соскучился по мне. Но стоило мне только встретиться с дочерью, как я забыла обо всех коварных планах. Не скрою, что Мари-Мадлен поначалу не обрадовалась подобной перемене, но позже её настроение изменилось. Дети довольно быстро привыкают к новой обстановке. А вот состояние Маргариты внушало мне большие опасения. Только общение с детьми помогало развеять тревоги молодой вдовы. Она напоминала худую и бледную тень, которая по ошибке попала в мир живых. Увы, подобные лишения не проходят бесследно. К тому же, Маргарита обладала замкнутым и серьёзным характером. Если бы она до этого обладала бы более живым, лёгким и весёлым нравом, то её выздоровление прошло бы быстрее. А так её почти ничто не радовало. Эсмеральда довольно быстро оправилась от всех невзгод, но всё же на долю Маргариты выпало намного больше испытаний. Удивительным было уже то, что она сохранила рассудок. Думаю, что сыграло свою роль то, что Маргарита с детства привыкла к лишениям. А вот если бы подобное несчастье свалилось на головы других изнеженных аристократок, то они могли бы не пережить этого. Для окружающих Маргарита стала бургундской кузиной Филиппа. Теперь её звали Катрин де Селонже. К этому имени моя сестра питала особое расположение. Ведь это имя носили две бургундки, судьбы, которых немного перекликалась с историей Маргариты. Катрин де Шатонеф сожгли на костре за убийство нелюбимого мужа. Замуж белокурая аристократка вышла не по собственной воле. Известна была в Бургундии история и другой Катрин, фаворитки любвеобильного Филиппа Доброго. Жестокий муж едва не убил её за измену, держал на цепи, почти как Дю Амель Маргариту. Позже эта несчастная женщина нашла приют в аббатстве. К счастью, ей повезло больше, чем Маргарите. А злодея-мужа казнили, но не за издевательство над женой, а за осаду аббатства. Что и говорить, поучительная история! Вот если бы Клод, к примеру, осадил собор Парижской Богоматери, тогда бы его наказали по всей строгости закона. Я грустно засмеялась абсурдности своих мыслей. Придёт же такая глупость в голову! Всё же я решила не нервировать супруга лишний раз, поэтому я вела достаточно скромный образ жизни и не ввязывалась в новые авантюры. Филипп тоже отличался сдержанностью и хладнокровием. Только Леонарда успокоилась, как нашу почти налаженную жизнь потрясло новое событие. Воистину, если я не ищу на свою голову неприятностей, то они сами находят меня. На улице к Филиппу подошёл какой-то бедно одетый человек и вручил письмо. Узнав об этом, я напугалась. Ведь в наш век простое письмо может быть отравлено. В некотором роде я оказалась права. Только то был яд клеветы. Хотя с какой стороны посмотреть? Письмо, написанное высокопарным стилем, предупреждало Филиппа о том, с какой распущенной женщиной он живёт. Я представала в этом пасквиле прямо-таки современной Мессалиной, не пропускающей ни одного мужчины. Меня насмешила эта неуклюжая попытка, а вот Филипп пришёл в редкое для него бешенство. — Я знаю, откуда ветер дует. — Я тоже. Архидьякон всё же имеет неискоренимую страсть к составлению всевозможных доносов. Хотя какой во всём этом смысл? Ведь я наврала ему, что мой муж смотрит сквозь пальцы на мои измены. — Возможно, мэтр Фролло судит всех людей по себе. Хотя я не думаю, что он сам написал это дурацкое письмо. — Слушай, Филипп, а давай пойдём к Жеану. Ведь он наверняка знает почерк брата. Филипп ещё не остыл после получения письма, поэтому с восторгом принял моё предложение. К нашему разочарованию, почерк показался Жеану незнакомым, зато Эсмеральда узнала руку своего фиктивного мужа, Пьера Гренгуара. Ведь она довольно часто видела его за работой. К тому же, когда Пьер узнал, что Эсмеральда умеет читать, то постоянно пытался ей вручить свои опусы. Судя по письму, поэт из Пьера был, действительно, так себе. Не надо быть Сократом, чтобы понять: Пьер только орудие в руках Клода. «Ну ладно», — подумала я. Хочешь новый этап войны. Будет тебе война. Жеан ещё пытался шутить. — Вряд ли поэт написал это творение только из одной любезности. Наверное, братец Клод отвалил ему денег. Подождите, скоро он сам придёт просить у меня монет. Я скажу: «Нет. У меня молодая жена и скоро мы ожидаем прибавления в семействе. А если серьёзно, то мне уже не по себе. Это может и надоесть». Вот тут я согласна. На другой день я пошла на охоту. Через неделю мои поиски увенчались успехом. Да ещё каким! Вместо одного зверя в ловушке оказались оба. Был уже конец августа. А эта история началась в апреле. Почти полгода длилась эта нервотрёпка, которую пора прекращать. Эсмеральда дала мне самое подробное словесное описание Гренгуара, а Жеан даже попытался нарисовать злокозненного поэта, но молодой человек обладал весьма посредственным талантом живописца. Да и рисовал он в основном ради шутки. Но похожих людей мне, к сожалению, не попадалось. И вот в ясный августовский денёк я вижу около церкви Сен-Жермен-д’Оксеруа, кого бы вы думали? Милейшего братца Клода, а рядом с ним высокий, худой и довольно блёклый блондин. Если судить по одежде, спутника архидьякона, то предположения Жеана о корыстолюбии поэта в корне неверны. Да он самый настоящий оборванец. Я медленно подкралась к заговорщикам. К моему прискорбию, речь шла не о страшных тайнах, а всего навсего об архитектуре. Клод слушал, его собеседник, который предположительно являлся тем самым поэтом, увлечённо говорил. Вообще разговорчивым Клод был только с Эсмеральдой. Ну и Жеана любил потчевать наставлениями. А сейчас он, как и в нашу первую встречу (когда я наблюдала за ним и злобной вретищницей), принимал в разговоре минимальное участие. Светловолосого краснобая это не смущало. Он упивался звучанием собственного голоса и говорил, что он гениальный человек. Последние сомнения меня покинули. Я более решительно подошла к Клоду и со всего размаху хлопнула священнослужителя по спине. — Добрый день, отец Клод. Невежливо забывать своих друзей. Мой муж получил ваше письмо и весьма разочарован стилем послания. Нельзя так экономить на составителях подобных шедевров. Хуже не получилось бы даже у вашего покойного дружка Шармолю. Бедняга Жак, вам так не хватает его, не так ли? А вам, молодой человек, советую в следующий раз получше выбирать друзей. Друзья и возлюбленные святого отца не заживаются на земле. Кто-то пропадает без вести, кого-то убивают, а некоторых приговаривают к смертной казни. Правда, потом он даёт им возможность спастись, но не рассчитывайте, что вам так повезёт. Вы не в его вкусе. Ему нравятся хрупкие брюнетки, такие, как Эсмеральда… Или я. Методы отца Клода не отличаются оригинальностью. Сначала он обзывает понравившуюся женщину ведьмой, а потом с помощью своих друзей пишет донос. Следующим шагом будет моё похищение. Бледность месяца и багрянец зари поочерёдно сменяли друг друга на сумрачном лице Клода. Хотя мне показалось, что вначале он был даже рад видеть меня. Он не удостоил меня ответом, но его взор сказал очень многое. А вот Пьер сразу смекнул в чём дело и всерьёз обиделся на Филиппа. — Насколько я понимаю, вы мадонна Фьора? — запальчиво воскликнул поэт. — Выражаю вам своё сочувствие. Ваш муж ничего не смыслит в изящной словесности. Оскорблённый в лучших чувствах поэт принялся защищать свой труд. Он приводил цитаты из письма и обращал моё внимание на метафоры, незаметные на первый взгляд. Клод попытался урезонить не в меру говорливого сообщника. Да не тут-то было. Я решила немного подразнить преподобного Фролло, чтобы хотя бы немного поубавить его зловредность. Представляю, каким вредным старцем он будет через много лет. У них с Эсмеральдой может получиться неплохой родственный дуэт. Не хуже, чем у дедушки Пьера и бабушки Мадлен. При воспоминании о бабушке мне снова стало грустно. Вот и Клод с Жеаном так и не приходят к пониманию. Хотя сейчас это почти невозможно. Если раньше они были такими разными братьями, то теперь стали соперниками. Но я думаю, что в моих силах помирить их. Я принялась цитировать провокационные строчки Овидия: — Пала Елена в ночи гостю на жаркую грудь. Ах, Менелай, до чего же ты глуп! Одиноко уехав, Ты оставляешь в дому гостя с женою вдвоём! Лучше бы ястребу ты, обезумев, доверил голубок, Лучше бы горным волкам предал овчарню свою. Нет на Елене греха! Не преступен её соблазнитель! Он поступил, как любой, — так поступил бы и ты. Ты её сделал изменницей, дав им и время и место, Ты ей указывал путь — и понимала она. Правда: ведь муж далеко, а гость обходительный близко, И на постели пустой страшно одной ночевать. Думай, как хочешь, Атрид, а по мне, так Елена невинна: То, что покладистый муж дал ей, она приняла. Мой муж целиком и полностью согласен с этими строчками. А что вы думаете по этому поводу, отец Клод? Но вездесущий Гренгуар снова перехватил инициативу. Поэт весьма обрадовался тому, что встретил в моём лице пылкую почитательницу поэзии и тут же перевёл разговор на свои творения. Воистину уверенности Пьера в своём таланте можно только позавидовать. Я знала многих живописцев, которые являлись настоящими гениями, но постоянно сомневались в своём таланте. Взять хотя бы Сандро Боттичелли. Живописец всегда оставался очень скромным и непритязательным человеком. Тут мне пришла в голову очередная озорная мысль. Да, нам с Клодом положительно нельзя взаимодействовать. С другими людьми я не такая ехидная и зловредная. Пагубно мы влияем друг на друга, что сказать. — Ну об античной литературе мы поговорили. Со светочем современной литературы я тоже познакомилась. А теперь я приглашаю вас обоих полюбоваться картиной авторства великого Сандро Боттичелли. Клод надменно бросил, что у него много дел. Я насмешливо поглядела на священника и бросила: — Ах, святой отец, вы не знаете от чего отказываетесь. Но тогда мы вдвоём с Пьером займёмся более приятными делами. — А что же ваш верный и добродетельный супруг? Он, стало быть, вас совсем не ревнует? Странно. — Ничего не вижу странного. Мой супруг доверяет мне. А вы что, опасаетесь, что я научу плохому вашего приятеля? — Конечно. Поколебавшись, Клод последовал за нами. Вот это я понимаю, верный друг. Не отдал Пьера на растерзание современной версии Мессалины. Хотя, готова поставить все свои драгоценности против стоптанных башмаков нищего поэта, он лучше умеет общаться с дамами, чем его учитель и друг. Кроме того, Клод надеется снова встретить Эсмеральду в моём доме. Ничего, он увидит нечто более интересное. Эсмеральду он видел много раз, а вот сегодня он увидит нечто ему неизвестное. Пьер болтал без умолку, а вот Клод казался задумчивым, мрачным и дрожал, как в лихорадке. Когда мы пришли в особняк, то он устроил мне чуть ли не сцену. — Где мой брат? Где его жена? Что вы с ними сотворили, развратница? Мне так хотелось ответить: «Приобщила к сладострастным забавам». Но этот эмоциональный священник ещё воспримет за чистую монету. А умирать от удара кинжала в двадцать пять лет так не хотелось… — Ах, святой отец, — поморщилась я, — вы так грубы. Неудивительно, что вы не пользуетесь успехом у дам. — Это смотря у каких дам, — зло ответил разочарованный церковник, — некоторые готовы хоть сейчас бежать за мной. Но меня не привлекают безотказные и доступные женщины. Я не пью из общего котла. Может, вашего мужа устраивает потаскушка, которая перед всеми ноги расставляет и не ставит ни во что не только свою честь, но и доброе имя графа де Селонже. Вы очень красивая женщина, графиня Фьора, — я отметила, что Клод впервые назвал меня по имени, — думаю, что многие мужчины желали вас. Ведь красавица, которая представляет собой лёгкую добычу, является пределом мечтаний многих кавалеров. Направьте ваши чары на кого-нибудь другого. Это я понимаю, накипело у человека. Да, Клод должен мне быть благодарен. Раньше он держал своё раздражение в себе, а теперь вот какой тирадой разразился, клеймя развратницу. Чувствую, что ему стало намного легче. — Вы несправедливы ко мне, отец Клод. Я не виновата, что нравлюсь мужчинам. Так же, как и вы не виноваты в том, что мне нравитесь. Гренгуар не слушал нас. Он набивал живот с таким усердием, точно эта трапеза была последней в его жизни. Внезапно появился Филипп, держа за руку Маргариту. Он не стал устраивать скандала. Но видели бы вы, как вырядился сиятельный граф де Селонже. Шляпа с пером, костюм, который больше пристал щёголю, но не воину. Да ещё эта манера подкручивать усы. Безусловно, Филипп подражал усопшему Фебу. А уж, когда он открыл рот, я едва сдержалась от смеха. Полное попадание в образ слащавого и недалёкого солдафона. Архидьякон посмотрел на графа с презрением, а на меня с сочувствием. Пьер же с Маргаритой мгновенно нашли общий язык. Думаю, что после всех жестоких и властных мужчин поэт казался ей приятным разнообразием. Стихи Гренгуара тоже восхитили мою сестру. Готова поспорить, что это были первые стихи, которые услышала несчастная Маргарита. Она смотрела на Пьера, как на ожившую мессию. Поэт отличался неравнодушием к преклонению перед своей персоной. Ну чистый ворон из басни Эзопа! Только Маргарита, в отличие от лиса, искренне восхищалась гостем. Я решила, что всё же Пьер является лучшей кандидатурой для нежных чувств, чем Феб. Филипп, следуя нашему плану, представил «Катрин» как свою дальнюю родственницу. Это объяснение полностью удовлетворило Пьера, но вызывало недоверчивую улыбку на лице священника. Он уже записал Маргариту в любовницы Филиппа. Зато теперь Клод не сомневался в правдивости моего рассказа о традициях семьи де Селонже. Зато маленький Филипп обрадовался приходу сурового гостя, да и с Мари-Мадлен Клод разговаривал любезнее, чем с другими женщинами. С детьми у него ладить получалось прекрасно. А вот уже взрослых женщин достойный пастырь опасался, видя в них коварных обольстительниц. Малыш Филипп хвастался своими успехами, а святой отец слушал его с самым серьёзным видом. Ну а потом Клод всё же улучил минутку и засыпал меня вопросами про Жеана и Эсмеральду. Я нехотя ответила, что они отправились странствовать по свету. Это весьма расстроило моего собеседника. — Как? Она даже не пожелала проститься со мной? Выходит, что то была наша последняя встреча. И вот теперь я думаю, что мой брат и эта девушка… — А вы не думайте о ней. К тому же, сейчас я вас развеселю. Растерянный архидьякон безропотно последовал за мной. Вид у него был самый жалкий. Он походил на младенца, потерявшего мать. Я провела его в комнату, на стенах, которой висело множество фландрских гобеленов и полотен итальянских мастеров. Но истинной жемчужиной этой коллекции была картина великого Сандро Боттичелли, изображающая меня в обнажённом виде. — Смотрите. Вот работа знаменитого живописца, — в моём голосе звенели шаловливые нотки. — Вы не находите, что эта картина прекрасна? — Безусловно, — машинально ответил Клод, не глядя на картину. Дело серьёзное. Очевидно, брат Жеана был в ужасном состоянии и не замечал ничего вокруг. Мне даже жалко его стало. Этому человеку нужна хорошая встряска. — Только-то? Вы не слишком многословны. Можно подумать, что вы каждый день созерцаете подобное? Посмотрите повнимательнее. Неужели мастерство художника не впечатляет вас? А что вы скажете о натурщице? Это уже вторая работа непревзойдённого мастера, на которой изображена я. Ах, когда-то я так завидовала Симонетте Веспуччи… Клод отмахнулся от меня, как от надоедливого насекомого, но внимание картине всё же уделил. Ах, клянусь жизнью, что это было презабавно. Клод так внимательно смотрел на картину, что если бы Сандро Боттичелли присутствовал при этом, то мог бы чувствовать себя польщённым. А уж Гренгуар на его месте вообще бы заважничал. Уж его-то мистерия не пользовалась таким успехом. Глаза зрителя горели, как уголья, а на его лице легко можно было прочитать смесь восхищения и сладострастия. Но думаю, что его впечатлило отнюдь не искусство живописца. Он жадно созерцал моё тело, изображённое на этом шедевре. Наконец-то Клод только произнёс: — Картина восхитительная, хотя только у куртизанки хватит бесстыдства обнажать все тайны своего прекрасного тела перед посторонним мужчиной. — Вы что, не узнаёте эту женщину? Тут мой собеседник удивился ещё больше. — Вы? Это вы? Признаться честно, такого я не ожидал, графиня, даже от вас. Куда только смотрит ваш муж? Я бы на его месте… — Безусловно лишили бы жизни живописца. Это было бы огромной потерей для всего мира. В то время мы с супругом жили раздельно. Тогда я была фавориткой правителя Флоренции, Лоренцо Медичи. — Ещё и Лоренцо Медичи, — прошептал священник. — Разве я вам не говорила об этом? — Мне хватило подробностей вашего адюльтера с кондотьером. — Честно говоря, мне и самой было немного неловко позировать художнику. Но на этом настоял мой любовник. Сандро создал две картины, первой обладает Лоренцо Медичи, а вторую… — я сделала паузу и с лёгкой усмешкой произнесла, — раз уж вас так беспокоит душевный покой моего супруга, то я дарю её вам. — А мне-то она зачем? — Как зачем? Будете смотреть на неё и думать обо мне. Теперь-то вы знаете, от чего отказались, отвергнув мою любовь. Клод долго молчал, но когда заговорил меня поразила смесь скорби, нежности и обречённости в его голосе. — Да вы самый настоящий избалованный ребёнок, графиня. Очаровательное дерзкое дитя, привыкшее во что бы ни стало поставить на своём. Только вместо кукол, вертушек и кожаных мячей вы играете мужскими сердцами. Да, вы самая настоящая сердцеедка. И при этом вы так неприкрыто чувственны, так восхитительно бесстыдны и так красивы, что не встречаете преград вашим желаниям. Но не всё будет по-вашему. — Разве я вам не нравлюсь? — спросила я. Моё сердце гулко билось в груди. Я начала опасную игру, но тысяча чертей, как было волнительно играть с этим хищником в сутане. Это опьяняло меня больше бокала крепкого вина. Наверное, так себя чувствуют охотники и… обольстители. Всё новое будоражит чувства смертных. А в такой ситуации я была впервые. Священник так поморщился, будто у него внезапно разболелись зубы. Его худая рука скользнула по моим роскошным смоляным волосам, заплетёнными в косы. Отправляясь в город, я не сочла нужным надевать эннен или золотую сеточку, усеянную драгоценными камнями. Думаю, что мой облик мог вызвать насмешку у Флёр-де-Лис и её приятельниц. Но Клод питал определённую слабость к чёрным, как эбен, косам. Я заслышала его лихорадочный шёпот: — Дитя, какое же ты всё-таки дитя. Ты рано потеряла отца, столкнулась с жестокостью мира и изменами любимого. Твоё сердечко оказалось разбито жестоким солдафоном. И ты решила платить ему тем же. Я много размышлял о твоём характере. Что же в тебе преобладает? Невинность или цинизм? Но сегодня я всё понял. Я видел твоего мужа. Он совершенно не считается с твоими чувствами. Этот бессердечный воитель привёл в дом свою любовницу и навязал тебе внебрачную дочь. А ты так спокойна. Я бы на твоём месте сломал бы нос этой Катрин. Ведь ты имеешь на это полное право, ибо ты защищена положением законной супруги Филиппа. Но молодости свойственно безрассудство. Ты постоянно видела перед глазами дурные примеры, страдала от измен супруга, возможно, твои подруги давали тебе не слишком умные советы. И ты решила последовать этим советам. Вероятно, ты слишком любила Филиппа и решила своим распутством умалить его вину. А те мужчины не смогли разглядеть изломанной души, они видели только оболочку, достойную самой Венеры или Елены Спартанской. Ты так привыкла, что тобой пользуются, что начала сама использовать людей. Кто-то другой бы осудил тебя за развратный образ жизни. Но может ли такой грешник, как я бросать в оступившегося ребёнка камни? Даже Иисус ответил прелюбодейке: «Ступай и впредь не греши». Я молчала. Мне было стыдно. Одно дело дразнить человека, а другое — видеть искреннее участие с его стороны. Тем более, что в чём-то он оказался прав. Но я быстро стряхнула с себя это чувство. Жалость к врагу, как и раскаяние — непозволительная роскошь для меня. — Я услышала ваши речи, но почему вы не могли так поговорить с Эсмеральдой? Возможно, тогда всё было бы по-другому. Клод зло расхохотался. — Это трудно объяснить. Человеку очень трудно осознать свои чувства. Я не привык поддаваться зову плоти и сердца. Вам не понять меня. Вы, словно пришли из античности. Вы так похожи на языческую богиню или дерзкую нимфу, что порой кажетесь видением, — тут я услышала боль в его голосе. — А ведь я до сегодняшнего дня надеялся, что Жеан вернётся к старым привычкам, и Эсмеральда разочаруется в нём. И оценит меня. Я жил только одной этой надеждой. Я начал ненавидеть родного брата. Раньше я его любил, баловал, боготворил, а теперь я не пролил бы ни единой слезинки, если бы случилось самое страшное. А теперь мне кажется, что лучше бы они оба умерли. Когда я представляю их, бредущими по одной дороге, то мне хочется рвать, метать, крушить всё вокруг. Они крепко взялись за руки, беседуют, наслаждаются друг другом. Да может ли быть на свете более жестокая пытка. Ладно бы ещё капитан, но мой родной брат. Что она в нём нашла. Повеса обыкновенный, лживый, невежественный, беспринципный. Он спал со всеми женщинами Парижа. — Не преувеличивайте. Я не спала с Жеаном. Значит, уже не со всеми. — Ах, графиня, зачем вы глумитесь над моим горем? Моя жизнь кончилась сегодня. — Есть люди, которые любят вас. Это я… И Квазимодо. Когда Клод заговорил, то его хриплый голос напоминал рычание раненного зверя. — И правда. Я и забыл о моём верном Квазимодо. А нам с вами лучше не встречаться. Я буду молиться за вас. Но картину архидьякон всё же взял, хотя я уже привыкла к непоследовательности этого человека. А вот Маргарита впервые за всё время казалась счастливой. Хотя мой разум отказывался понимать, что она нашла в Гренгуаре. Мне приходилось выслушивать восхваления старшей сестры этому рифмоплёту. Воистину Купидон любит порой пошутить над смертными. — Ах, Фьора, ты и не представляешь, какая у него печальная судьба. А какая возвышенная душа. К сожалению, людям подавай дурно написанные, но весёлые вещи. А Пьер настоящий талант. Кажется, он хочет сделать меня своей музой и прекрасной дамой. Он знает столько интересных историй. Наверное, я кажусь этому учёному человеку такой простушкой. Очевидно, судьба снова смеялась над нами.