Глава девятнадцатая, в которой сгущаются тучи над головой некого виконта

      Честно говоря, мне было стыдно за то, что я назвала Пакетту старой проституткой в тот день, когда чуть не повесили Эсмеральду. С одной стороны, ненависть женщины к цыганкам можно понять, а с другой — Эсмеральда ей не сделала ничего дурного. А Клод не знал, что говорит с будущей родственницей. Между прочим, ему крупно повезло, что его намерения в отношении Эсмеральды не осуществились. Иначе я боюсь представить, что сделала бы с ним любящая мать. Думаю, что разгневанная женщина, чьего ребёнка осквернили, могла бы последовать примеру каноника Фульбера и оскопить новоявленного Абеляра. Я бы не удивилась этому. Меня поразила сила материнской любви Пакетты. Она призналась, что ей легче вспороть себе живот, чем увидеть царапину на нежном дочернем пальчике. Я не обладаю таким талантливым пером, чтобы достойно описать встречу матери и дочери. Скажу только, что мы пролили немало слёз, которых не стыдились. Встреча с Пакеттой и Агнессой, как отныне я буду величать Эсмеральду, изменила многое в моей жизни. Когда ты делаешь добро другим людям, то становишься намного чище и совершеннее. Этому учил меня мой отец, который был гораздо лучшим христианином, чем Игнасио Ортега, о котором даже думать тоскливо. Тоскливым, как утро поздней осени, было и сумрачное лицо Клода, когда он пришёл повидаться с племянницей. Думаю, что я достаточно хорошо обрисовала характер архидьякона, посему даже самые непроницательные читатели поймут, что малышка Маргарита являлась просто предлогом для того, чтобы любящий дядя мог встретиться с её матерью. Как любила говорить воспитательница Кьяры, ты их в дверь выпроводишь, а они в окно нагрянут. Слова Коломбы были направлены в сторону Луки Торнабуони, но сути дела это не меняет. Было начало января. За окнами таверны кружились белокурые снежинки, тонкие, как слой цветочной пыльцы на июльской земле. Я мирно беседовала с Жеаном и медленно потягивала сладкое гасконское вино, уже почувствовав приятную лёгкость в голове. Иногда хмель помогает предать забвению повседневные заботы и ужасные тревоги. Зачем изводить себя, когда можно провести время с пользой? Послышался отдалённый лай бездомного пса, а дальше мой слух уловил отзвуки ругани. Ну вот, пожалуйста, снова любители виноградной лозы затеяли потасовку. Жеан беспечно улыбался. Это было его королевство, та атмосфера, к которой он привык ещё с нежнейшего возраста. Я же вышла на порог таверны и узрела весьма любопытную сцену из парижской жизни. Пакетта выполняла роль Цербера, а Клод был подобен античному герою, которому пришла в голову нелепая идея похитить властительницу царства мёртвых. Площадная брань бывшей уличной девки изредка прерывалась то горькими, то остроумными, а то и откровенно злобными замечаниями архидьякона. Думаю, что мои потомки могут улыбнуться, читая их перепалку. — Я за свою дочь самого короля порву на мелкие кусочки. Я тебе устрою битву при Азенкуре, престарелый распутник. — Вы очень разумная особа, девица Гиберто. Хотя вы уже давно не девица. — Да уж поумнее некоторых попов буду. Ты сам всё погубил. — Вы так полагаете? Как можно всё погубить, если… Если у меня не было шансов с самого начала. А чему я осмелюсь заметить, вы научите мою племянницу? Какой пример вы ей подадите? Я в четырнадцать лет был занят только учёбой. — Большое достоинство! — ехидно пропела очередную глупость Пакетта. — А спать с мужиками в четырнадцать лет — большое достоинство? — ехидно спросил Клод. — Вы готовы растерзать меня, а сами-то отнюдь не являетесь ангелом во плоти. Ну расскажите мне, как девичью честь берегли! — А что толку беречь девичью честь, если найдётся добродетельный монах, который любой ценой захочет её отнять? И вы ещё прикрываетесь любовью? — Я предоставил Эсмеральде, то есть Агнессе выбор. Это ли не доказательство моей любви? Последние слова Клода меня так сбесили, что я вышла из укрытия. Прежде чем оппоненты успели вымолвить слово, я преувеличенно весело воскликнула: — Это у кого тут большое достоинство? Ах, Клод, какой же ты сердцеед. — Вы, графиня, можете думать только об одном. — Я не одинока в этом. Клод всё же проник в таверну. Неистовая Пакетта решила, что он хочет украсть маленькую Маргариту, чтобы заставить Агнессу покориться своим грязным желаниям. Пока Жеан успокаивал и отпаивал ромашкой и мятой несчастную тёщу, Клод решил поговорить с Агнессой. Делал он это весьма и весьма своеобразно. — Ты понимаешь, как мне больно? Разве так можно? — Как? — только и спросила молодая женщина. — Ни единого взгляда, ни единого доброго слова, ни единого жеста. — А много добра видела от тебя, монах? — Достаточно. Если бы не я, то ты стала бы такой же потаскушкой, как твоя мать. Дальнейшие события были предсказуемы. Рука Агнессы хлестнула щёку оскорбителя матери. Клод взглянул мрачно на драчунью, но молодая женщина тихо ответила ему: — Если бы ты не встретился на моём пути, то я не познала бы насилие, унижение, холод, голод и безысходность. — Возможно. Хотя то же самое было бы с тобой, если бы ты тогда. Ну, ты понимаешь, о чём я. — Более чем. Вы явились сюда, чтобы попрекать меня Фебом. Клод порывисто шагнул к ней и запечатлел лёгкий поцелуй на малиновых губах. — Я предупреждал тебя ещё там, в особняке, чтобы ты не упоминала имя этого солдафона. А ты помнишь, какой сегодня день. — Сегодня шестое января. — Да. Ровно год прошёл с того дня, как я пытался похитить тебя и ты познакомилась с этим капитаном. — Так вы пришли отметить эту знаменательную дату? — Агнесса едва сдерживалась. — Превосходно. Я сейчас же принесу вам вино, каплуна, сыр и яблоки. Обычно этим занимаются служанки, но как не постараться ради такого дорогого гостя? Тут же тонкая фигурка исчезла из виду. Я восхитилась выдержкой подруги, я, честно говоря, думала, что сейчас мне снова придётся разнимать их. Но нет. Клод мрачно смотрел в одну точку. Некоторое время спустя появилась Агнесса с подносом в руке. Она налила густое золотистое вино в кружки. Одну она осушила залпом до дна и не смутилась, встретив изумлённые взгляды. — Тебе же нельзя. Ты кормишь ребёнка, — возмутился Клод. — А у меня слишком мало молока. Вот и пришлось найти кормилицу. Да и с таким милым родственничком у меня бы всё равно пропало молоко от различных треволнений. — Это к лучшему. Не стоит уродовать твою прекрасную грудь кормлением. Эх, Пакетты на него нет. Бедная женщина так переживает по поводу возможного похищения внучки, что совершенно утратила разум. А Жеан, как безупречный зять успокаивает тёщу. Но Агнесса совершенно не оправдывала своего имени. В былые времена она была безропотным ягнёнком, а теперь напоминала золотисто-чёрную, безжалостную и прекрасную осу. — Лучше было изуродовать мою шею петлёй, не так ли? Можете считать, что вам это удалось. Я умерла для вас в тот майский день, когда… Эти слова произвели на архидьякона страшное впечатление. Он побледнел, как мертвец. — Не говори так. Никогда. Я очень быстро понял, что натворила моя ревность. В тот же день я бежал от этого города, от людей, но не смог убежать от себя. — Вы это уже говорили, — передёрнула круглыми плечиками Эсмеральда, но деверь её не слушал. — А знаешь ли ты, Агнесса, что было со мной после? Я увидел твой призрак. — Мой призрак? — недоумённо переспросила Эсмеральда. — Да. Тогда ты меня впервые пожалела. Я же гладил тебя по шее. Вот так и вот так, — Клод сопровождал свои полубезумные слова бережными касаниями. Может, когда захочет быть нежным, а не ломать людям руки. Потом он с такой же нежностью провёл рукой по шелковистым смоляным прядям. Агнесса отстранила его руку. Она глядела на деверя с некоторой жалостью. Ведь молодая женщина не была посвящена в мой план, и решила, что Клод окончательно сошёл с ума. Он же продолжал свою речь. — А потом я узнал от Гренгуара о том, что ты стала женой моего брата. Тогда я не мог понять своих чувств. Я говорил себе, что смирился с твоей смертью. И сумел убедить себя в этом, но едва я услышал о том, что ты жива, как понял, что это было ложью. Ты вымотала мне всю душу. Что было дальше, ты знаешь. Скажи, что такого ты нашла в этом сосунке, чем не обладаю я? Он молод, хорош собой, вот и всё. — Он спас мою жизнь, — почти шёпотом произнесла Агнесса. — А разве я не предлагал тебе то же самое, но ты от меня шарахалась, как верующий человек от Антихриста, ты избегала моих рук, а с ним… — Жеан не назначал цену своему милосердию. А вы знаете, что моя приёмная мать, которая умерла два года назад, стала жертвой такого же человека, как вы? Я не знаю подробностей, но она так и не смогла полюбить своего ребёнка, родившегося от насильника. Она пыталась избавиться от ребёнка, но он родился на свет страшным уродцем. В итоге она, как я теперь поняла, подкинула этого безобразного ребёнка моей матушке, а взамен взяла меня. Потому что Лилия не могла пройти мимо. Вам же известно, кем была моя мать. Поэтому цыганка и выкрала меня. Теперь я всё понимаю. Она решила изменить свою жизнь, вместо ненавистного плода насилия Лилия пожелала воспитывать маленькую дочку, а заодно спасти меня от участи блудницы. Та цыганка не думала о чувствах моей матери, лишь бы ей было хорошо. Так же как и вы никогда не думали о моих чувствах. Если бы я покорилась вам, то тоже возненавидела вашего ребёнка. Возможно, я поступила бы так же, как моя приёмная мать, чтобы сделать вам побольнее. — Но ты всё же любишь своего ребёнка, значит твоя дочь… От Жеана. — И что теперь? Кого вы убьёте? Меня? Жеана? Или моего ребёнка? — Никого. Я тебе могу рассказать во всех подробностях, что было со мной в тот страшный день. Ведь тогда я увидел Феба, которого считал убитым. Мне было слишком мучительно отдавать тебя ему. Но рок бросил тебя в объятия другого повесы, — тут я отчётливо услышала, как Клод скрипнул зубами. Наверное, в этот момент живое воображение этого человека рисовало ему страшные картины. Наконец мужчина мрачно усмехнулся и проговорил: — Да, с судьбой не поспоришь. Знаешь ли ты, каких усилий мне стоило сдерживать себя. Я ведь стал страшен сам себе после того адского дня. Я хотел, чтобы ты не боялась меня, радовалась моему приходу, любила меня так же сильно, как я люблю тебя. Однажды ты меня пожалела в реальности, а не в моих грёзах. А потом я увидел тебя в объятиях Жеана. И тогда я пожалел о том, что мой брат появился на свет. Да, тогда я был готов убить вас обоих. Но я быстро взял себя в руки. Твоё чрево служило лучшим щитом. И вот настал тот день, когда ты произвела на свет мою племянницу… Да, судя по всему, этот ребёнок является порождением того человека, которого я так долго любил, баловал и боготворил. А теперь я ненавижу его. Он мог бы выбрать любую женщину Парижа, но предпочёл отнять тебя у меня. — Если бы не Жеан, то моё тело уже истлело бы на Монфоконе. Конечно, тогда бы вам было намного легче жить. — Нет! О нет! В тот день когда ты рожала, я… Я сам чуть не простился с жизнью. Я всё же имею к появлению этого ребёнка на свет самое непосредственное отношение. Как назвали девочку? — Маргарита. В честь… — тут Эсмеральда замялась. Она не хотела раскрывать Клоду тайну моей сестры. Несмотря на свои речи, он запросто мог бы вернуться к шантажу, — в честь моей матери. — Твою родную мать зовут Пакетта. — Так её называл один ветреный аристократ, чьей любовницей она была. — Он был твоим отцом? — спросил священник. — Не знаю. Думаю, что матушка сама не знает. После этого Клод имел долгий разговор с Пакеттой. Вначале разгневанная женщина не хотела слушать никаких доводов, но после нехотя ответила на расспросы архидьякона. — Я и сама не знаю, кто может быть отцом Агнессы. Это моя дочь и только моя. И на этом всё. — Но этот виконт мог быть отцом вашей дочери? — Да. Мог. Но он отказался от нас. А ведь если бы он пожелал, то его люди пустились бы в погоню за цыганами. Но никто не поддержал меня и не пожелал помочь мне. Как похищать да лишать чести девиц, так вы первые, развратники проклятые. — Я обещаю поговорить с виконтом де Кормонтреем. Я уговорю его признать дочь. — Не позорьтесь, — устало произнесла Пакетта. — Он только выставит вас на посмешище. О небо, быть может, он и забыл обо мне. А если и вспоминает, то недобрым словом. Говорит, наверное, была такая дурочка, которая постоянно верила мне, позволяла вытирать о себя башмаки, всегда прощала. Ведь над такой дурой можно посмеяться в кругу добрых друзей. — Вот пусть теперь и заплатит по счетам. Не одному же мне этим заниматься. Думаете, что я сам не понимаю нелепость моих надежд? Я не менее глуп, чем вы, мадемуазель Гиберто. — Я не из благородных. А уж дамуазель меня больше двадцати лет никто не называл. Девка, малышка, потаскушка, эй ты, шлюха, на худой конец Шантфлери. Жозеф в лучшем случае посмеётся над вами, а в худшем примет за мошенника и вымогателя. — Тем не менее я хочу поговорить с ним. Мне нужно уехать из Парижа хотя бы временно, иначе… Я догадывалась, что имеет в виду этот странный человек. Иначе он может не выдержать и убить некогда любимого брата, которого ненавидел со всем неистовством. Неожиданно для себя я сказала: — Я поеду с вами.