Глава двадцатая, в которой некоторые злодеи получают заслуженное наказание

      Думаю, что мои потомки и простые читатели ничего не потеряют, если я избавлю их от подробного описания нашего путешествия в Реймс. Скажу только, что Филипп хоть и не одобрил моей идеи сопровождать архидьякона в Реймс, но и не стал чинить мне препятствий. А вот Леонарда была целиком и полностью на моей стороне. — Вот теперь я довольна тобой, Фьора. За этим безумцем нужно приглядывать. Если ему что-то не понравится, то он может прирезать виконта. — Это было бы неплохо, — пошутила я, хотя в этой шутке содержалось больше правды, чем веселья. — Ну уж нет, — не поддержала Леонарда моё игривое настроение. — Хватит с нас страстей, треволнений и преступлений. Только не переходи известную грань. С сумасшедшими опасно иметь дело. — Это со мной опасно иметь дело. Насколько ты знаешь, я ещё и не таких преступников видела. К тому же, с нами едет Флоран и несколько людей Тристана. — Отрадно слышать, — заметила Леонарда. Но Клод был мрачным, молчаливым и удивительно немногословным. С нами ещё ехал его верный Квазимодо. Уродливый звонарь был также угрюм, как и его господин, и казалось, что он стесняется меня. Потом в мою голову закралась мысль, немало меня развеселившая. А что, если священнослужитель взял Квазимодо, как щит, чтобы защититься от моих домогательств. Наверное, несчастный полагает, что я напросилась в Реймс, чтобы сделать его своим любовником. Да с таким защитником никакая ведьма не страшна. Похоже, я немного перестаралась со своими лживыми признаниями в любви и домогательствами. Я решила не усугублять ситуацию и преимущественно молчала, чем порадовала Клода. У моего молчания имелась и другая причина. Я знала виконта только по рассказам Пакетты Гиберто, а если вы внимательно прочитали мою историю, то должны сделать простой вывод. Нельзя судить о человеке по чужим словам. Взять, к примеру, того же Клода. Кого из окружающих не спроси, речи будут самые разные. — Святой, — скажет Квазимодо. — Полоумный, — усмехнётся Жеан. — Чудовище, — не так уверенно как раньше скажет Агнесса. — Развратник престарелый, — зло осклабится его ровесница Пакетта. Алоиза де Гонделорье охотно бы присоединилась к ней. — Гениальный человек, — сказал бы Шармолю. — Сумасшедший гений, — отозвался бы король Франции. — Чернокнижник, колдун, — заметили бы люди из народа. А что сказала бы я тогда? Этот ответ я предпочитаю оставить без вопросов. В своей своеобразной исповеди я выразила отношение к архидьякону. Оно почти каждодневно менялось. Могу сказать, что никогда я не встречала такого противоречивого и интересного человека. Даже Деметриос мерк по сравнению с ним. Но лучше бы мы никогда не встречались. Ибо я ходила по лезвию меча и испытывала от этого своеобразное нездоровое удовольствие. Но пока мы оставляем в покое лирику. Итак, дорога в Реймс и ночлег на постоялом дворе прошли без особых приключений. А вот в самом Реймсе произошли события настолько незаурядные, что изменили дальнейший ход этой весьма непростой истории. Но обо всём по порядку. Квазимодо с интересом осматривал незнакомый город, Клод был сосредоточен и погружён в себя, я же трепетала перед неизвестностью и волновалась. Внезапно мы увидели безобразную и растрёпанную старуху, бесцельно бредущую по улицам Реймса. Эта неопрятная женщина чуть не сбила с ног Клода. В последнее время терпение и человеколюбие не относились к добродетелям пастыря божьего. Любая мелочь могла вывести церковника из равновесия. — Смотреть надо, куда идёшь, растяпа. Невысокая и стройная пожилая женщина, затянутая в чёрный шёлк, медленно шествующая в сопровождении небольшой свиты, даже обернулась на окрик священника. Видно было, что грубость Клода поразила почтенную и впечатлительную благородную даму. Но как хорошо воспитанная особа, она не стала заговаривать с людьми на улице. Старушка же села на прохладные камни мостовой и горестно разрыдалась, чем привела в смятение грубого архидьякона. Я поспешила утешить несчастную. Оказалось что эту женщину зовут София. До недавнего времени она была служанкой в поместье виконта де Кормонтрея. Но её юную дочь совратил хозяин поместья, а затем бросил, подарив золотой крестик. — Милая привычка, — процедил священник. — Есть такие демоны, которые не раскаиваются в своих злодеяниях. Ах, почему я не таков. Жозеф де Кормонтрей на добрый десяток лет старше меня. Этот человек всю жизнь тешил свою плоть, ломал чужие судьбы, срывал цветы невинности и наслаждения повсюду. Но его любят юные дурочки. А я всю жизнь встречал людское презрение и ненависть. Но это меня не задевало. До недавнего времени. — Вы очень жестокосердны и несправедливы, святой отец, — почти через силу произнесла я. Как же невыносимо лгать человеку, когда он раскрывает перед тобой душу. Но внезапно я поняла, что это было не совсем ложью. Клод всё же занял в моём сердце определённое место. — Я люблю вас. Священник поморщился как от зубной боли. — Как же мне хорошо было без ваших любовных признаний. — До встречи с вами я тоже была счастлива, святой отец. По крайней мере, я мнила себя счастливой. Я очень рисковала, передразнивая преподобного. Но Клод уже забыл, что говорил Эсмеральде в темнице. — Это я был счастлив до встречи с вами. Нет, не так. Я никогда не был счастлив. Только теперь я это понял, — воскликнул священник вне себя. Позже он взял себя в руки, и помог дойти несчастной матери до постоялого двора. Там мы узнали страшное продолжение истории. Её дочь сочли доступной женщиной, и бывший отвергнутый поклонник поступил с ней, абсолютно не церемонясь. При этих словах щёки архидьякона покраснели, как маков цвет. Меня эта особенность Клода всегда умиляла. Он перебирал чётки и шептал молитвы, но в его глазах плескалась боль. Через несколько дней несчастная Мария, так звали дочь Софии, приняла смертельную дозу яда. Почти неделю мы ухаживали за несчастной женщиной. Она угасла на наших руках. Её дочь похоронили за оградой кладбища как самоубийцу. Женщина боялась, что не встретится со своей дочерью в Раю. Но Клод успокоил несчастную мать. — Тот, кто страдал ради нас на кресте, знает, что некоторые люди, находясь в отчаянии, совершают страшные поступки. Я тайно проведу заупокойную мессу по самоубийце. Вы достойны Рая больше, чем многие люди. Квазимодо, прочитавший по губам слова приёмного отца, машинально перекрестился. А старуха вскоре умерла. На её губах блуждала улыбка счастья и умиротворения. Клод выполнил своё обещание. Он с горечью сказал: — Хуже всего смотреть на свои поступки со стороны. — Но вы же не такой, — невольно вырвалось у меня. — Как раз такой. Этот столяр надругался над любовницей виконта, когда она стала доступной женщиной. Я же… Ну вы знаете мою историю. Такой грешник как я не имеет права судить иных, но я всё же стал судьёй и палачом. Дважды. Всё же Эс… Агнесса была не так виновата как Жеан. Юная девушка, над которой надругался подонок, с большей охотой бросится в объятия сладкоречивого красавчика, чем снизойдёт до старого и уродливого грешника. Она хотела сбросить с себя эту скверну и почувствовать радость любви. А я в её глазах не мужчина, а такой же палач как Шармолю. Дальше Клод принялся бить себя по лицу, голове и царапать до крови свои же руки. — Никогда не прощу себя за это. Я ведь знал, чем занимаются инквизиторы в подземелье с заключёнными. Знал, что может сделать королевский прокурор с бесправной ведьмой. Позже я пошла к местной травнице, а потом отпаивала истеричного мужчину мятой, мелиссой и чабрецом. По дороге я услышала, что какой-то преступник зарезал местного столяра. Все жалели преступника, а я злорадно улыбнулась. Вот что значили речи Клода. Не всегда месть принадлежит Господу Богу. Иногда люди берут на себя эту роль. Если подумать, то Клод отправил на тот свет двух выродков. Если бы я была Господом Богом, то зачла бы эти деяния как искупление. Но Бог более суров к грешникам. На следующий день священник казался спокойным и даже сдержанно поблагодарил меня за заботу. Отчего-то эта простая благодарность тронула меня до слёз. Тяжело быть вредной женщиной с не самыми плохими людьми. Да, Клод далеко не Пьетро Пацци с мамочкой, не Игнасио Ортега, не Лука Торнабуони и даже не Родриго Борджиа. По крайней мере, сейчас. Ах, лучше бы он творил зло до конца. Тогда бы моё сердце не билось столь неистово, а раскаяние покинуло бы мою душу. — Мы сегодня же пойдём к Жозефу де Кормонтрею. Меня поразил властный тон и самообладание мужчины. Ещё вчера архидьякон рыдал и бился в истерике, сегодня же передо мной предстал гордой и бесстрастный церковник. — Я не вижу препятствий к этому, — довольно чопорно произнесла я. И вот мы уже сидим за столом разового дерева, пьём так любимое моим отцом кьянти из бокалов, сделанных в Венеции. Да, роскошно живёт господин виконт. Я даже и не ожидала такой изысканности и столь приветливого обхождения. Готова поставить всю свою шевелюру против редких седых волос архидьякона, что я очень понравилась этому пресыщенному распутнику. Ах, какие упоительные планы мести роились в моей темноволосой головке, но священник доказал правоту Еврипида: «У истины всегда простые речи». Позже Клод говорил, что всё получилось спонтанно. И я ему верю. Слишком взвинчен был архидьякон в то время. Причин было великое множество. Одна я чего стоила? Я в основном улыбалась и отчаянно кокетничала с импозантным виконтом. Клод сурово глядел на мои невинные шалости. Я же смеха ради положила свою ступню на колено святому отцу. Тот покраснел, как варёный рак, но не воспрепятствовал мне. Напротив, он стал поглаживать мою стройную ногу. И в этих касаниях было больше страсти, чем негодования моей смелостью. В итоге я решила, что хорошенького помаленьку и разлучила свою ступню с монашеским коленом. Клод ёрзал на стуле, бросал на меня бешеные взгляды, дрожал, как крупное животное. Если бы мы были одни, то священник запросто пошёл бы по стопам капитана Феба и попытался бы наставить рога бургундскоиу графу. Но Клод не предпринимал никаких действий. Иной на его бы месте попытался бы узнать меня на ощупь, а архидьякон казался почти бесстрастным. Священнослужитель повёл речь про Пакетту и Агнессу. Сейчас я понимаю, что Жозеф сам всё испортил. Виконт сладострастно потянулся и лениво спросил: — А девушка хоть хорошенькая? В этот момент он напомнил мне капитана Феба. Клод побледнел. Он подумал о худшем. Скажу как на исповеди, частично в этом было виноваты мои шалости. — Да! О да! Агнесса была самой красивой девушкой в Париже. — Была? — удивлённо переспросил Кормонтрей. Я тоже поразилась, но длинный тонкий палец священника, который он приложил к губам, призвал меня к молчанию. — Увы! Вашу дочь вы можете найти на Монфоконе. Она давно похолодела. Смерть давно исказила её нежные черты. Ее позвонки уже сломались. Самая прекрасная и нежная женщина стала прахом. Нет больше золотисто-смуглой кожи, огромных чёрных глаз, нежной улыбки. Прекрасное тело, созданное для любви, стало добычей червей. Брачным ложем красавицы стала груда трупов. Она… — Замолчи, — воскликнул в суеверном страхе лощёный аристократ. — Избавь меня от страшных подробностей. Молчание становилось гнетущим. Щеголеватый Жозеф не выдержал первым. — Что же сотворила сия девица, что её повесили? — голос виконта дрожал, как струна лютни под пальцами бездарного музыканта. Глаза Клода приняли безумное выражение. — А почему вы не зададите этот вопрос по-другому? Что люди сделали с вашей дочерью? Она была прекрасна и добродетельна, но один церковник возжелал её. Она отказала этому демону. Её вздёрнули на виселице. Она любила такого же человека как вы. Он был военным. Этот дрянной, пустоголовый хвастун смотрел на её казнь вместе со своей невестой. Что значит для него простушка, с которой можно только позабавиться, когда есть прекрасная и благородная невеста с прелестным приданым. А знаете, Жозеф, это вы убили свою дочь. — Вы безумны, — с усилием рассмеялся виконт. — Что вам стоило признать и обеспечить малютку? — наступал священник на виконта. — Тогда бы ни одна презренная сволочь в сутане не протянула бы свои похотливые руки к дочери аристократа. Цыгане бы не осмелились украсть ребёнка. Ваше равнодушие убило вашу дочь. — Вон отсюда, — вскрикнул обычно сдержанный аристократ. Я же мысленно аплодировала архидьякону. Всё он сказал виконту правильно, при этом не щадя себя. Добрая Леонарда говорила, что Клод может зарезать Жозефа, но он поступил жёстче. Уж Клоду ли не знать, что угрызения совести ранят больнее, чем ножи. Священник всё же нащупал больное место виконта. — Я уйду. Но вы должны знать, что у меня на руках умерла служанка София. Пусть я нарушу тайну исповеди, но вы должны знать, что некогда в хмельном угаре вы провели с ней ночь. — И что дальше? — зевнул виконт. — Плодом этой ночи стала дочь, которую вы после лишили невинности. Вы совершили грех кровосмешения с родной дочерью. После София поведала об этом дочери, и бедняжка покончила с собой. Виконт смотрел на священника как приговорённый к смерти глядит на судью. Клод, не оборачиваясь, вышел. Больше я никогда не видела Жозефа, но до меня дошёл слух, что некий вельможа из Реймса распродал своё имущество, а деньги пожертвовал бедным. После он поступил в монастырь с самым строгим уставом. Такова была расплата распутника за жестокость и равнодушие. — Я вам поражаюсь, святой отец. — Только не прикасайся ко мне, блудница. Я понимала, что Клод находится в подвешенном состоянии и попыталась облегчить его страдания, но он меня резко оттолкнул. — Никакого разврата. Само пройдёт. В итоге священник оказался прав. Он заговорил: — Мне уже стало легче. Во всех смыслах. Больше так не делайте, графиня. Я не такой дурень, как вы думаете. Я знаю, что вы мните себя очень хитрой. Но я разгадал вашу игру. Я просто не могу вам нравиться. — Клод, выслушайте меня… — Это вы выслушайте меня. Я всё понял. Вы любите, но не меня, а этого вертопраха, своего мужа. Любите вы так же и Эс… Агнессу. Поэтому вы и устроили эту презабавную мистерию. — Да. Вначале всё так и было. Но теперь я стала испытывать к вам определённые чувства. Это не сравнится с любовью к детям и мужу, но… Вместо ответа Клод схватил меня в объятия. Я ответила на этот поцелуй, но позже вырвалась из его требовательных рук. — Мой муж не заслуживает такого бесчестья. — Может быть, вы и правы, графиня. Взгляд архидьякона был устремлён на речную гладь. — Я не поеду в Париж. Скажите Эсмеральде, хотя ничего ей не говорите. Что же такое сказал ей Жеан, что девушка поверила в его чувства? Или? Я порывисто обняла Клода как обнимала бы Кристофа. Так мы и стояли, не размыкая этих целомудренных объятий, пока нас не прервал возглас той самой пожилой аристократки. — Как же ты похож на Арно, Клод. Тут же благостное настроение покинуло священника. Он мягко отстранил меня и с ненавистью посмотрел на благородную даму. — Графиня? Какая неприятная неожиданность. — Так-то зачем? — Как так? А вы в курсе, как надо мной издевалась ваша наперсница? — Сара была старой женщиной с изрядной придурью. К тому же, прошло столько лет. И ты должен быть добр. — Я был добрее самаритянина, — сухо ответил священник. — В противном случае эта старушка умерла бы не в своей постели, а сгорела бы на костре. Хотя она всё предсказала правильно. Ведьма цыганская. — Клод, ты должен меня выслушать. — Я уже никому ничего не должен. Прошло то время. С детства я слушал: — Клод, ты должен уважать отца. Он был так добр, что дал свою фамилию ублюдку. Потом возникал отчим: — Эй, бастард, да ты неблагодарный. Ну я не сержусь. Ты должен мне в рот смотреть. — Я издевательски посмотрел в рот этому гнилозубому пьянице. Заработал пощёчину. Сдал сдачу с процентами. А потом я знал только долг, воздержание да науку. Вот и всё. Я был счастлив только дважды в жизни. Некогда я приговорил к смерти любимую женщину. Она предпочла виселицу, а не меня. Правильно сделала. Таких людей нельзя любить. Я проклял весь мир. Я рвал колосья зубами, выдирал волосы на голове, рыдал, ломал руки, валялся в грязи. А потом я увидел её. Она меня пожалела… — Речь Клода прервалась от судорожных рыданий. — Я же отдал её палачам. А второй раз я был счастлив, когда меня избили из-за интриг другой женщины. И та женщина меня пожалела наяву. Я не знаю, где я сейчас. Я в тот вечер молился Люциферу, чтобы он отдал мне Эсмеральду хотя бы на краткий миг. Вскоре я узнал, что она жива. И тогда я рассказала Клоду всю правду. Я ожидала самого худшего. Рука архидьякона гневно поднялась и тут же опустилась. Я стояла храбро, словно Жанна Д‘Арк перед епископом Кошоном. Но, слушая исповедь этой странной аристократки, мне стало стыдно за подобное сравнение. Клод, увидев мою храбрость, опустил руки. Лучше бы он ударил меня. Я увидела, как в тёмных глазах мужчины погас свет. — Это, наверное, было очень весело. А если бы я поддался вашим чарам? Что тогда? — Я сделала так, что этого не случилось, — глухо ответила я. — Я тебя ненавижу. Ты мне отвратительна. Я попыталась зарыдать, но из моего горла вырывался только всхлип. Старушка понимающе усмехнулась. — У вас только начало прекрасной любовной истории. Выслушайте же меня. На протяжении рассказа Клод перебивал и ругал бабушку. И я поняла, что приход старухи спас меня от страшного искушения. Никогда не притворяйтесь влюблёнными. Это может плохо кончиться. Я считала, что Клод такой же как Игнасио Ортега и переоценила свои силы. Бывает. Но по мере рассказа Катрин я понимала, что это ещё не худший вариант. Бедная женщина оказалась ещё несчастнее, чем я. Но Клода это не тронуло. Его ужаснула история Катрин.