22. Пуговицы. (Сергей Шевелев/Артём Гаус) R

      На Серёжу что-то нашло с самого утра. Он не был особенно тактилен, редко проявлял инициативу в прикосновениях, тем более, в общественных местах или в присутствии парней, но сегодня Артём заметил резкие перемены.       Он устал считать, сколько раз врезался спиной во всевозможные стены квартиры, офиса, коридора - когда лопатки встретились с бетоном в тринадцатый раз, он подумал, что точно останутся синяки. Эти мысли сразу пропали, стоило Серёже его поцеловать.       О Всемогущий, он столько раз затаскивал Артёма в полумрак коридоров, безлюдные углы только ради того, чтобы целоваться. Шевелев точно свихнулся. Он зарывался холодными пальцами в жёсткие волосы, притягивал к себе, соприкасаясь грудью, рвано дышал, смотрел до невозможности хитрым взглядом из-под прикрытых век с одурманивающе длинными ресницами, и целовал, целовал, целовал.       Артём чувствовал Серёжу везде: тёплое дыхание у шеи, подушечки пальцев на щеках, отросшие пряди лезли в его, Гаусовские, глаза. Обветренные губы, казалось, исцеловали все открытые участки кожи: даже стоя со всеми, обсуждая очередную формулировку для вопроса, он чувствовал фантомные прикосновения Серёжи.       Сначала его нагло разбудили поцелуями в веки, переносицу, лоб и виски за пятнадцать минут до будильника. Мало того - Шевелев, стоило Артёму открыть глаза, ретировался куда-то в сторону кухни, шепча до безобразия радостное для семи утра своим чутка севшим голосом: "доброе, Тëм". То, что утро в действительности не такое уж и доброе, Артём готов был доказывать до последней капли растворимого кофе. На шуршащей упаковке красовалась надпись из разряда "49 в 1", у Серёжи в руках пачка молока и керамическая миска, и стоит только ему опустить последнюю на пол, как он проворно притягивает Артёма к себе, крепко схватив того за бёдра. Тëма пробовал возмущаться, уворачиваться от потресканных губ, хмурить брови и вяло бить кулаками по широким плечам - Серёжа не отпускал до последнего вздоха, когда воздуха не хватало до головокружения.       Затем его прижимали к дверце платяного шкафа, украдывая несколько самых целомудренных поцелуев, глядя при этом безумно невинными глазами. Артём не смог спокойно открыть дверь и выйти из квартиры, ведь его к этой самой двери толкнули, фиксируя накаченными руками шею, мягко её сжимая и не выпуская из хватки несколько минут. Когда Серёжа отстранился, зрительный контакт продержался недолго - у подъезда поджидало вызванное полчаса назад такси, и стоило бы поспешить. Шевелев бросил странный (и весьма противоречивый) взгляд на Тëмины губы, одëрнул ворот любимой клетчатой рубашки, поправил распахнутую куртку и первым шагнул в подъезд. Артём начал что-то подозревать.       Сердце каждый раз бешено колотилось, норовя вырваться наружу, глаза пытались запомнить даже самую маленькую и ненужную деталь, до того, как закроются - и всё равно Артём забывал бóльшую часть происходящего, того, что с ним делал Серёжа и как резко и обидно потом уходил. Одно из немногих, что объединяло каждый украденный у Тëмы поцелуй, было чувство неполноценности, пустоты и глубокой воронки, когда Серёжа отстранялся, смотрел своими невозможными глазами и делал пару шагов назад, отступая, а после совсем исчезая из виду. Ему бы хотелось, чтобы этого не было, чтобы они остались наконец наедине и целовались не прекращая, без надоедливых хмыков коллег при взгляде на опухшие губы и внимательных взглядов Гороха, когда Серёжа вызывается помочь Артёму, или что-то тоже донести, или просто, без объяснения уходит вслед за Гаусом. Хотелось единения.       На них трижды наткнулся Максим, тут же отскакивая на добрый метр назад и матерясь на обоих языках, привлекая внимание редких прохожих. После последнего такого раза, когда Артём уже не выдерживал и выдергивал красную клетчатую рубашку из Серёжиных джинс, чувствуя дрожь в собственных руках, а Макс совсем невовремя решил зайти в туалет, который находится даже не на их этаже и с протяжным вздохом узнал две пары обуви, на них косо посматривала то и дело пробегающая мимо Дашка Мартыненко.       Артём подумал, что сплетни обеспечены, и в очередной попытке потянулся к волосам, пробуя вернуть их в нормальное состояние.       Он снова почувствовал себя грёбаным подростком, который был слишком возбуждён (во всех смыслах) из-за поцелуя, но сейчас это было по-другому. Обычно спокойный Серёжа был лихорадочен в своём желании до Тëмы касаться. Это осознание сводило с ума ещё сильнее и Артём тоже требовал, внимал в ответ и ловил каждый взгляд, движение, выдох. Серёжа смеялся над ним. Тогда, если Гаус правильно помнит, обеденный перерыв уже заканчивался, телефоны вибрировали новыми сообщениями от парней с вопросами "где вы?" и "господи, не говорите, что снова", и Серёжа смеялся над его поспешностью и насупленным видом. Артём не мог не смеяться вместе с ним, чувствуя себя по-юношески легкомысленным и каким-то пьяным, хотя за день во рту не было ни капли.        - Да что ж ты творишь..        - Дразню. - жарко и на выдохе, пока нос утыкается в чувствительное место за ухом, а руки отлаживают поясницу. Поцелуй. Ещё один.       - Да?        - Да.       Быстрые шаги где-то за дверью кладовки, и они в сотый раз за день отстраняются друг от друга. Позже Артём вспомнит, что к нему часто подходили с вопросами о самочувствии. Видите ли, слишком красный, и, как диагностировали большие Шевелевские ладони под усмешкой глаз, безумно горячий. Вот и понимай его, как хочешь - двусмысленность в каждом движении и слове.        Ласковые касания губ, и только губ, не дают сосредоточиться до вечера. Он путается в словах, замолкает в середине разговора и улетает в свои мысли, ведомый тем, что стоит чуть-чуть подождать, и он Серёжу проучит. Под тканью огромного свитера уже красуются следы в виде красноватых пятен, разум плывёт, а Серёжа ухмыляется.        Спешили домой, одевались на ходу и выбежали на улицу за пару минут до окончания рабочего дня - Горох смотрел глазами, отражавшими вселенскую мудрость, и обещал в случае чего их прикрыть перед начальством. Стояли под промозглым ветром и едва касались друг друга пальцами - всё таки шумная улица, куча прохожих и сеть всевидящих камер. Сердце Артёма билось в висках и доказывало, что он ещё жив, хотя по ощущениям он перестал дышать в одном из крышесносных поцелуев.       В такси уселись вдвоём на заднее сиденье, глядели друг на друга с разных концов автомобиля и Артём плавился под тёмным взглядом. Для него до сих пор оставалось загадкой, что же такого с Серёжей происходит, но не то чтобы он сильно этому чудотворному явлению противился.       Целовались до одури в лифте, вздрагивая, когда двери открылись не на их этаже, впуская в кабину какую-то женщину с подчеркнуто манерным взглядом. Артём глупо улыбался, глядя на Серёжины кеды и ловя боковым зрением такую же улыбку.       Прихожая встретила мраком, раскиданными ботинками и кошачьим хвостом под ногой. Серёжа чертыхнулся, вслух обещая перед кошкой извинения, но позже. А Артём наконец не выдержал - и схватив Серёжу за грудки рубашки притянул к себе. Ладони гладили лицо, шею, собственные руки разжались и в мгновенной тишине до слуха донеслось тихое бряканье чего-то об пол. Недоумевающий Серёжа потянулся рукой за спину, включая свет с характерным щелчком, и засмеялся, стоило ему понять, что же произошло. У Артёма болели щëки, горели губы и он умилительно нежно бросился обнимать Серёжу, извиняясь и клятвенно уверяя кого-то из них, что он всё пришьëт обратно. Но позже.       На ламинате одиноко лежала оторванная чёрная пуговица.