Часть 2

1. Община

Он стоит на краю общины. В его руках — молот. В центре общины — святилище. В святилище — Вестник. Ты должен его убить. Убить Вестника. Стоп. Как он вообще здесь оказался? Джейс с силой потирает переносицу. В голове — боль, разрывающая череп, и осколки разрозненных образов, вонзающихся в глазные яблоки изнутри, и ещё голос, приказывающий кого-то убить. Ты обещал. Он обещал. Кому? Он должен убить Вестника. Он не знает, почему, но знает, что всем своим существом не хочет этого делать. А что если он… откажется? Просто уйдёт? Ты не можешь просто взять и уйти! Ты здесь для этого! Ха, ну да. Станет он слушать голос в голове. Что за чертовщина? Джейс может просто взять и уйти, и именно это он и делает. Разворачивается и уходит, не обращая внимания на протесты голоса. У него есть более важные дела. Более нормальные дела. Они всплывают в памяти, словно ракушки, обнажённые отливом, по мере того, как он удаляется прочь от общины, по вонючим извилистым закоулкам Зауна, выше и выше, ближе к Пилтоверу, зажатому между гражданской войной и притязаниями матери Мэл. Что с ним случилось? Как он мог про всё это забыть? И кто такой этот чёртов Вестник? Будет лучше, если ты этого не вспомнишь. У нас всё ещё будет шанс. Ах, то есть он всё-таки знает. Но не помнит. Вернись. Голос, не проявлявший до этого никаких эмоций, сменяет тон с раздражающе-командного на умоляющий. Пожалуйста. Ты наша единственная надежда. Вот как заговорил. Нет, сейчас он вернётся в Пилтовер, придёт в себя, разберётся с насущными вопросами — и тогда займётся выяснением того, почему он поехал крышей и слышит голоса, вещающие о спасении и уничтожении мира. Но он слышит другие голоса. Жуткие, нечеловеческие, сливающиеся в один непрерывный вой на тонкой протяжной ноте. Джейс оборачивается. Низину, в которой раскинулась община, затапливает кроваво-красный прибой ноксианского войска. Теперь всё кончено. Но… если на них напала Амбесса, значит, Вестника убьют? Голос же этого хотел. Его должен был убить ты. Какая разница? Увидишь. И Джейс действительно видит. Видит метнувшееся к нему существо на неестественно вытянутых ногах: бело-золотую вспышку, расчертившую тёмную улицу. Видит пальцы, тянущиеся к его лицу. Видит свет. И больше он ничего не видит.

1. Община

Он стоит на краю общины… и так далее. Джейс уже видеть не может эту общину. Ответ на вопрос, что будет, если он откажется, получен. Его даже не удивляет, что он снова здесь оказался. Не удивляет, что всё кажется нетронутым, что он снова видит перед собой людей — и ни ноксианского войска, ни жуткого воя, ни странных существ. Кажется, будто всё это уже было. Будто этого следовало ожидать. Просто… нельзя было сразу сказать? Ты бы не послушал. И не поверил. И то верно. Джейс решает исходить из наиболее рационального предположения, что ему снится кошмар, сон во сне, от которого он никак не может проснуться. Это бы всё объясняло. Повинуясь требованиям этого неприятного сновидения, он двигается вперёд, припадая на покалеченную ногу. Ребёнок ведёт его к святилищу. Он заходит внутрь. Просторно и пусто. Со всех сторон к потолку тянутся то ли кабели, то ли щупальца — потоки энергии, пульсирующие перламутровым светом, а в центре, где они все сплетаются воедино, в воздухе парит… — Виктор! Виктор умер; Виктор ожил; Виктор ушёл из Академии, ушёл от него; Виктор основал в Зауне коммуну. Виктора называют Вестником. Воспоминания захлёстывают штормовой волной, едва не сбивая с ног. Виктор открывает глаза. Его губы трогает почти неразличимая улыбка. — Джейс. Я ждал тебя. Молот валится из рук. Джейс валится на колени, обнимая холодный металл под тонкой синей тканью, едва ступни Виктора касаются земли, прижимается лбом к его бедру, пытаясь остудить пылающий в лихорадке рассудок. Голос, кажется, вздыхает, если голоса в голове умеют вздыхать. — Я ничего не понимаю, — шепчет он, поднимая глаза. — Тебя коснулся аркейн, — ладонь Виктора осторожно, будто неуверенно прочёсывает его волосы и ложится на затылок. — Что произошло? — Не помню. Я не помню, но мне кажется, я здесь уже был, потом умер, потом снова оказался здесь, — он переводит дыхание. — И… я слышу голос, который приказывает убить тебя. — Убить меня? — У меня в голове. Он говорит, что ты уничтожишь мир. Не говори с ним. Он тебе не поможет. Это иллюзия. — Он и сейчас говорит, — Джейс зажмуривается, крепче прижимая его к себе. — Виктор, я сошёл с ума? Прохладные пальцы скользят по его виску, откидывают прядь волос со лба. — Я могу попробовать тебе помочь. Если ты не помнишь, я могу заглянуть в твой разум. По телу прокатывается первобытный животный страх. Кожа на лбу вспыхивает, как от ожога. — Нет. — Хорошо, — Виктор отдёргивает руку. — Тогда успокойся, пожалуйста, и давай просто поговорим. Уверяю тебя, я не собираюсь уничтожать мир. Напротив, теперь… теперь, я думаю, я могу принести миру гораздо больше пользы. Он лжёт. Джейс думает, что между Виктором и слуховыми галлюцинациями верить стоит всё-таки Виктору. Я же говорил, что будет лучше, если ты не вспомнишь. То есть голос знал? Тот, кто это сделал, лишил его памяти, чтобы попытаться заставить убить Виктора? Не Виктора. Вестника. Какая разница. Есть разница. Это уже не Виктор. — Джейс?.. — Прости, — он трясёт головой, отряхиваясь от чёртова голоса, как от воды. — Расскажи мне всё. И Виктор рассказывает. Рассказывает, как пришёл сюда и впервые почувствовал, что может прикосновением рук вытянуть из другого человека боль, вычистить всё чужеродное, заполнить трещины в костях и в разуме сплавом магии и металла. Как его собственный разум открылся, расширился, получив доступ к новому измерению и к бесчисленным новым возможностям. Как постепенно расходились слухи об исцелениях, как сюда начали стекаться люди, как они один за другим решали остаться — и как пристанище изгоев, отвергнутых даже Зауном, в самой глубине его зловонного брюха постепенно превратилось в оазис, возвращающий Нижним Линиям всё, чего они так долго были лишены. Виктор проводит его между домов-пузырей, мимо скромной кузницы — “тебе, наверное, она покажется смехотворной, но здесь каждый делает, сколько может”, — по саду, в котором растут фруктовые деревья, которые не должны были ни успеть набрать высоту, ни в принципе здесь прижиться. Виктор срывает круглый плод, напоминающий крупное яблоко, и протягивает ему. Сердцевина отливает металлическим блеском. Привкус тоже кажется металлическим. Голос обессиленно умолкает, утомившись перечить каждому слову Виктора. Джейс всё ещё не уверен, что ему это не снится. Он украдкой разглядывает свои ладони: говорят, спящий мозг не способен удержать их очертания правдоподобными. Ладони как ладони. Загрубевшие, покрытые мозолями, мелкими ссадинами и порезами. Джейс не помнит, почему они такие. Почему нога скована чем-то вроде самодельного ортеза и отзывается глухой болью на каждый шаг — тоже. — Но главное, — Виктор задумчиво ведёт ладонью по стене святилища (его дома? центрального узла?), куда они вернулись, — теперь я понимаю… Он осекается. Пошатывается. Его глаза распахиваются. Откуда-то снаружи раздаётся леденящий кровь звериный вой. К нему добавляются вопли, грохот, выстрелы. Выстрелы? Джейс выскакивает наружу. На горизонте реет красное знамя Ноксуса; прямо к ним широкими скачками несётся нечто огромное, напоминающее волка-переростка. Молот — Виктор что-то кричит, но Джейс не может разобрать: всё заглушает тошнотворный хруст. Хруст позвоночника, врезающегося в стену. Хруст ключиц, смятых когтистыми лапами. Хруст челюстей, смыкающихся на его шее.

2. Спаситель

Он стоит на краю общины. Кошмар продолжается. Ты должен его убить. Джейс не обращает на голос никакого внимания. Он так быстро, как только позволяет нога, мчится к святилищу, страшась того, что он может там увидеть. Напавшего на него монстра. Ноксианскую армию. Изувеченное тело Виктора. Свой собственный труп? Люди вокруг расступаются в изумлении. Они выглядят безмятежными. Словно по их поселению не пронёсся бешеный зверь. Словно никто не стрелял, не трубил боевой рог. Конечно. Всего этого не было. Всё это было только в его воображении. Потому что он застрял в кошмаре и не может проснуться. — Виктор! Он врывается внутрь и застывает, тяжело дыша. Ни монстра, ни армии, ни трупов. И Виктор, он… изменился. Его кожа снова кажется человеческой — за исключением того, что по ней змеятся подвижные радужные разводы, мерцающие на свету то сталью, то золотом, то серебром. Его волосы побелели, как снег, только на концах отливают лиловым, словно впитав отблески магии, пропитавшей тело. Такой же лиловый неровно пятнает ткань его выцветшей туники. Руки сложены на коленях; ещё одна, полупрозрачная, покачивается над головой, перебирая тянущиеся к нему щупальца-кабели. Вид этой руки вселяет в Джейса необъяснимый ужас. Кажется, что она сейчас повернётся к нему, раскроет ладонь и… — Джейс. Виктор, как и тогда, опускается к земле, но зависает в нескольких сантиметрах от неё; он приближается одним плавным движением, невесомый и непостижимый, он надвигается на Джейса, не находящего в себе силы пошелохнуться, и с размаху утыкается ему в грудь. И обнимает его. Всеми тремя руками. Только тогда его стопы касаются пола. Джейс не помнит, чтобы Виктор когда-нибудь его обнимал. — Прости, — его голос звучит нормальнее, чем в прошлый раз: в нём всё ещё проскальзывают металлические отзвуки, но он больше не кажется таким отстранённым. — Это моя вина. Я должен был это предусмотреть. Я должен был… — Ты… тоже это помнишь? Джейс смыкает руки у него на спине. Под накидкой выпирают лопатки и острые позвонки: не сталь корсета. Кожа прохладная, но прохладная по-человечески, от неё не пробирает безжизненным холодом. Виктор в его руках кажется настоящим, живым: почти таким, каким он был до взрыва. Слишком настоящим для кошмарного сна. Волосы щекочут щёку, когда Виктор кивает. — Ты умер. Мгновенно. Я ничего не смог сделать. — А ты? — Я не уверен. Кажется, я тоже. Но потом оказался здесь. Джейс отстраняется, заглядывая ему в глаза. По радужке плавают те же цветные разводы. Янтарь и розовый кварц. — Это чудовище, которое на нас напало. Оно тоже всё ещё здесь? — Нет. Как бы сказать… — Виктор хмурится, взмахивает лишней рукой, точно пытаясь нащупать в воздухе подходящую формулировку. — Это ощущается как новый виток. Повторяется не в точности, но с некоторыми изменениями. Его здесь нет. Он остался… там. На прежнем витке. — Ты что-нибудь понимаешь? Он качает головой. — Я бы сказал, что это похоже на временную петлю. Аркейн позволяет мне чувствовать течение времени, и оно здесь нарушено. Замыкается само на себя. Сама структура реальности нарушена, понимаешь? И, Джейс… Кажется, источник искажений — это ты. — Я? — Ты всё ещё слышишь этот голос? — Да. — Он всё ещё говорит убить меня? Ты же всё равно меня не слушаешь. — Он мной очень недоволен. — Я могу только предполагать, но… Вероятно, тебя не выпустят отсюда, пока ты этого не сделаешь. — И что ты предлагаешь, — Джейс отступает на шаг назад, — послушаться его? — Если нечто достаточно могущественное, чтобы изменить ход времени, требует моей смерти… — Виктор пожимает плечами. — Возможно, у него есть на то причины? Да, потому что он уничтожит мир! — Нет. — Я давно должен был умереть, Джейс. Возможно, моё возрождение нарушило естественную природу вещей. Возможно, это твой единственный шанс. — Нет. Даже он сам со мной согласен! Джейс с этим не согласен. Джейс ни с чем из этого не согласен. — Ты говорил, что можешь заглянуть в мой разум, да? — он наполняется решимостью. — Сделай это. Сделай это и посмотри, что за чертовщина творится. Чего я не помню. — Нет, — теперь Виктор отшатывается от него и прячет все три руки за спину. — Я не понимаю, что за сила на тебя воздействует. Я не знаю, какие у этого будут последствия. — Любые последствия лучше того, чтобы тебя убивать. Даже конец света? Заткнись. — Виктор, я серьёзно. Давай. Я с места не сдвинусь, пока мы не поймём, что происходит. Если есть какая-то причина тебя убивать, я должен это знать. Конец света — недостаточная причина? Заткнись. — Хорошо, — выдыхает Виктор. — Но если что-то пойдёт не так, я… — Если что-то пойдёт не так, мы с этим разберёмся. Сотканная из магии рука выныривает из-за спины и тянется к его лицу. Джейс смотрит Виктору в глаза, не отводя взгляда. Прикосновение почти неощутимо, как упавший на лоб лепесток. Он не отводит взгляд и тогда, когда стены вокруг вздрагивают и оплывают мелкой рябью. Он не отводит взгляд и тогда, когда перестаёт ощущать собственное тело. Он не отводит взгляд и тогда, когда не остаётся абсолютно ничего — только янтарь и розовый кварц. Потом за спиной Виктора проступает пелена знакомых туманностей, траурно-чёрный занавес бескрайнего космоса, усеянный блёстками звёзд. Джейс судорожно втягивает воздух, вынырнув из омута забвения. По привычке, на самом деле: здесь ему не нужно дышать. Виктор, так же по привычке, тяжело вздыхает. Руки над его головой вздымаются и опадают в такт вздоху. Налившиеся розовым светом, они похожи на покачивающиеся щупальца какого-то диковинного глубоководного создания. — Я снова не смог, — констатирует Джейс. — Ты сопротивлялся даже больше, чем раньше. А я ведь был готов умереть. — Тем более! Ты вообще не был похож на того, кто может развалить реальность! — Ну извини, — огрызается Виктор. — Ты предпочитаешь, чтобы я стрелял в тебя с порога? — Тогда у меня хотя бы был повод. — Это приятная итерация, — Виктор задумчиво шевелит всеми своими пальцами, пока с их кончиков к его груди текут новые воспоминания вместе с пульсацией жидкого света под прозрачной кожей. — Не такая… одержимая, как предыдущая. Та была целеустремлённой. Эта кажется милосердной. — Мне этот ты тоже больше понравился. — Я заметил. Это потому что у меня белые волосы? — Это потому что ты не стрелял в меня с порога, — парирует Джейс. — Может, тебе всё-таки так и надо поступить, — Виктор снова вздыхает. — Выстрелить в меня с порога. Если ты начинаешь со мной разговаривать, ничего не получается. Если ты вспоминаешь, кто я такой — тем более. — Вряд ли у меня хоть в каком-то из миров есть рефлекс стрелять в загадочных религиозных личностей с порога, — Джейс разводит руками. — Ты вообще уверен, что стирание памяти — это хорошая идея? — Я не могу с этим ничего поделать. Ты просто каждый раз ничего не помнишь. И я тоже. Джейс переворачивается вверх тормашками, будто прилив несуществующей крови к голове заставит мозг лучше думать. Одна из рук тянется к нему и похлопывает по макушке. — Я справлюсь, — упрямо говорит он.