День 2. Крик

Душенька редко не спит. Днём он поглощён потоком из бесконечного движения под аккомпанемент звенящих комариным писком человеческих голосов. Скоро осенний бал, в котором он принял участие в качестве ведущего. Волновался ли он? Определённо. Это ведь шанс показать себя всей школе! Его главным страхом всегда была сцена, но одновременно с этим она его пленила: будто бы каждый, вставший на неё, познавал истину, недоступную другим. Душенька день ото дня репетирует, отдавая приоритет отнюдь не учёбе в этот и так непростой период промежуточной аттестации. Дружеские посиделки его больше не волнуют. Они его лишь раздражают. "Осень… Она приходит незаметно, будто украдкой. Еще вчера зеленели деревья, а сегодня – на них уже золотые, багряные, алые листья!" — крутится ржавчиной на языке монотонно заученная речь. Снова случайно прокусил до крови. Чёрт. Вся рутина сливается в смятый комок бумаги, размякший от слюны соседа по парте. Опять харкается. День разделяется на два воспоминания: испепеляющая тревожность по поводу грядущего выступления и сон. Сон, самозабвенно проникающий вязкой слюной соседа по парте в голову. Сон, атрофирующий скелет, исключающий его главную функцию — поддержку смеси из человеческого мяса и органов. Сон, в котором вместо воздушных замков и полётов на драконах лишь гул, отдалённо напоминающий зов о помощи. Ужасный вопль подстреленной пумы. Не первый раз Душенька просыпается, вздрагивая и подрываясь с кровати. Тёмные короткие волосы напоминают тогда стрижку панк-рокера, а на спине, будто бы кровоточащие отростки крыльев, растекаются следы от пота. Ночь на удивление тихая и тёмная. В углу комнаты мигает сигнальным огнем лампочка на мониторе. Душенька вновь залезает на кровать и, как резвый пёс в бреду, подпрыгивает прям к окну. Штора будто ничего не скрывает: она настолько тонкая, что мальчишка с лёгкостью угадывает очертание дерева за окном. Надломанная в основании ветвь покачивается как висельник. Душеньке всегда страшно открывать ночью шторы. Его сковывает иррациональный страх, но не такой, как перед выходом на сцену. Тот долгий и тягучий. Ощущается как пытка. Этот же страх сравним с пулевым ранением. Момент, когда эффект от выброшенного в кровь адреналина спадает, и ты помимо стекающих по коже струек тёплой крови ощущаешь ещё и накатывающую боль. Она как сирена. Из ниоткуда появляется и незаметно для уха становится громче до такой степени, что мозг готов лопнуть как бокал шампанского на новый год. Тревога накатывает с новой силой, и Душенька, зажмурившись до спутавшихся в узел капилляров в глазах, резко одёргивает штору, хватается за ледяную пластиковую ручку, будто крепко пожимал руку мертвецу. Он сворачивает запястье до хруста и тянет на себя, открывая на окно форточку. Тут же Душенька ядовитой бактерией ныряет в пасть одеяла, самостоятельно захлопывая челюсть, принимая ротовирус. Ночь наконец-то заканчивается, когда осадочный запах мертвечины опускается на комнатную пыль. Утро дня накануне такого важного события проходит отнюдь не позитивно. Бесконечно слетающие с языка ругательства подшлифовывают общий упаднический образ Душеньки. Лицо его осунулось, как у его матери, когда с работой не ладится. Сейчас как раз такой период: она остаётся ночевать, лишь бы не потерять единственный в семье источник заработка. Стелется вся перед этим своим начальником, вылизывая его и без того блестящие туфли. Мерзость. Сегодня завтрака не было. Не было приёма пищи и предварительного перформанса в исполнении мамаши. Не было ни сливочного масла, расплывавшегося мутной медузой на сковороде, ни чёрствого чёрного хлеба, напоминающего по вкусу подошву старого ботинка. Сегодня Душенька надел свитер, хотя форма таких безбожно комфортных вещей себе включать не позволяла. Генеральная репетиция в треском провалилась. Завуч, ставивший всё представление, раскритиковал чтение Душеньки. Лёгкое желание свернуть шею дотошному преподавателю занимало особое место в мыслях парня в тот день, однако потребность в отдыхе была сильнее. Глаза слипались на секунду, а в голове пролетала вечность. Уютная темнота, отдающаяся гулом, отдалённо напоминающий зов о помощи. Ужасный вопль подстреленной пумы. Вечер начинался серостью на небосводе. Мягким рыжим одеялом закрывалась бесцветная простыня. Дневной ветер стих. Свиста больше не было. Полуметровые листья покачивались сами по себе. Тихо и спокойно. Прямо как сон. Дома на удивление тихо. Мамаша с работы так и не вернулась. «Ну и хрен с ней», — отдается язвой на языке. Не хочется ничего. Ощущение, будто завтра жизнь Душеньки закончится. Неважно, как: его, уснувшего на пешеходном переходе прямо на ходу собьёт грузовик, намотав его стеганую куртку на колёса; или он просто не проснется, так и оставшись лежать забытым в своей постели в пасти одеяла. Сейчас Душенька осознал, что мечтает о покое. Будто у него уже отросла жидкая седая бородка, кости сточились друг о друга, а глаза сожрала катаракта — старый трухлявый старик. Ему бы уйти в монастырь и доживать свой век, служа богу. Повторения уже не помогают. Зубы стучат то ли от холода, то ли от тревоги. Язык опять кровоточит. Слова сливаются в смятый комок бумаги, испачканный в слюне соседа. От выражения «золотая осень» становится ком в горле. Душенька мечтает избавиться от этого груза. Ночь съедает его целиком и тут же проглатывает. Парень не чувствует, как его пережевывает перед сном. Просто раз — и все кончилось. Сон на этот раз ощущается по-другому, с привкусом вины. Будто бы сон — желанный плод, для искушения к которому даже не нужен злобный змей-соблазнитель. Ночью он опять слышит крик. На этот раз он не такой заглушенный. Он более четкий, более настоящий. Как будто бы не пробивается в сон через пелену, а происходит прямо в нём. Кричала сама тишина: пустая темнота способна издать такой яркий вопль. Удивительно. Крик был долгим. Сначала становился тише, потом снова громче. Голосовые связки дрожат, почти не смыкаясь. Альвеолы лопаются от сильного давления, как и капилляры в глазах, отчего темнота становится бордовой. Душенька понял, что это был его вопль. Проснулся он с ним же. С горечью на языке, со слезами на глазах и с ночным кошмаром, крепко держащим за горло. Голова гудела, струйки пота стекали по вискам. Парень подорвался на ноги и побежал: мимо ванной, спальни матери, кухни — сразу к выходу во двор. Сердце остановилось. Дыхание сперло жжёным воздухом. Чёрное дерево, с раскинутыми когтистыми косматыми лапами, держало одну сломанную в основания ветвь. Обман зрения, иллюзия, этого не может быть. Слезы ползут лавовыми потёками прямо под ворот водолазки. Его мамаша висит на обломанной под ее весом ветви, покачиваясь то ли от ветра, то ли под собственным весом. Глаза выклевали вороны, ногти содраны видимо от немых попыток выбраться из петли. Умерла медленно и мучительно — от удушения, а не от сломанной шеи. Ужас сковал горло, крик превратился в сдавленный скулёж. Город молча оплакивал висельницу.

***

Выступление начинается через пятнадцать минут. Душенька сидит в кабинете рядом с актовым залом. Он сжался весь в темный комок посреди пестрого реквизита, костюмов и огромных картонных декораций, ещё не выставленных на сцену. Руки не дрожат, планшет со сценарием не трясётся, пальцы больше не отстукивают нервный ритм. Наступило полное и бесповоротное спокойствие. Душенька флегматично разглядывает засечки на буквах, даже не пытаясь цепляться за их значение. Он ничего не помнит из своих слов, даже не пытаясь воспроизвести в памяти что-то кроме выражения «золотая осень». В игру вступит чистая импровизация. Душенька не знает, что говорить, но он выдумает. Десять минут до начала. Его одноклассники в ярких костюмах тревожно переговариваются, как партизаны выглядывая из-за кулис. Завуч находит Душеньку глазами, подбегает к нему и начинает лепетать что-то приободряющее. На глазах наворачиваются слёзы. Слова об успокоении окончательно разрывают на куски самообладание парня. Оно просто исчезает, стирается в пыль. Чистая и непорочная истерика подкашивает колени. Выступление начинается. Ведущий выходит на сцену. Красное перекошенное лицо Душенька встречает толпу учеников и учителей. Это полный провал. Импровизация не поможет. Он пытается выплыть со дна на поверхность, продолжая тонуть под собственным весом. Сил не хватает ни на что. Хочется провалиться сквозь землю, уснуть. Сон. Душеньке приходит осознание, что отдаленный животный крик принадлежал его матери. Возможно, он предвещал трагедию, которую парень из-за сильного переутомления не смог предотвратить. Тогда из его груди выливается болезненный вопль, разрезающий тишину в ожидающей аудитории. Его тут же волокут со сцены. Кто-то кричит про скорую. Парня рвет на пол от перенапряжения перед тем, как он окончательно засыпает. Уже навсегда. И даже после смерти он слышал крик. Свой, матери — неясно. Они сливались в один удушающий звон, парализующий слух любого, кто мог его услышать.