День 8. Лягушки

Обращаясь ко всем ныне живущим, сейчас читающим этот текст в копии, потому как оригинал, вероятно, будет похоронен вместе со мной, со всей строгостью призываю читать этот текст с присущим светлой учёной голове скептицизмом. Более того, я настоятельно не рекомендую воспринимать всё ниже написанное всерьёз по причине того, что автор — Безымянный Капитан, если позволите — нисколько не утверждает, будто всё в этих строках относится к правде. Мне, должно быть, совсем недолго осталось, и я намереваюсь рассказать о важнейшем событии в своей жизни в этом трактате с целью лишить моих родственников и друзей вопросов о быстро настигнувшем меня сумасшествии. Итак, лишь единожды в своей жизни я видел смерть: холодной, режущей холмы ветряным мечом и порскающей деревья снегом бурей, когда мне едва-едва исполнилось пятнадцать. Той ночью я в компании мальчика-картографа в круглых медных окулярах, бывшего полицмейстера с походной сумкой, полной всяких снастей, и священнослужителя — не упомню должности, потому как в церковь хожу нечасто — в длинной рясе и накидкой на всё его тощее и длинноногое тело, проводил исследовательскую экспедицию по изучению флоры и фауны горных массивов. Прочее я предпочту опустить, а для полноты рассказа всё-таки скажу, что выбрались мы из этой передряги просто: закупорившись в углу ледяной пещеры, куда не доходил ветер, прямо до наступления утра — до тех пор же грелись о костёр и натирались спиртом, найденным в походной сумке полицмейстера. Попрошу заметить, что история, которую я хотел бы сегодня рассказать, не связана с той злополучной ночью, однако даёт вам право рассуждать о мне как о человеке осознанном, с тягой к исследованию. Так вот. Одним сентябрьским днём, кажется, в очередном своём плавании на болота, насыщенные мангровыми деревьями с уходящими под воду корнями, огромными запасами ила и мха и, что примечательно, разнообразием живности не только под водой, но и на поверхности, я решил сходить на восток. По некоторым слухам, путь туда был проще, нежели на запад, где в стороне ласковых вечнозелёных склонов нередко водились крупные хищные млекопитающие и прочие агрессивные формы жизни, как, например, некоторые отсталые племена, до сих пор придерживающиеся традиционного образа жизни. Самое распространённое из них — Грибное — совсем ещё не исследованный народ, о котором мне, впрочем, говорить вовсе не интересно: знаете ли, не моё дело — вклиниваться в чужие умы. Я вышел из дома (перед тем, как подобает, вытерев начисто недешёвые кожаные сапоги, снарядив походный рюкзак и прибрав волосы, как обычно это делают девы, когда по рассвету идут на поля) к девяти утра, а оказался у берега спустя полчаса после этого. Озеро, обозначенное на моей карте водоёмом длиной восьмисот осьминогов (если судить в тех больших, из Атлантического океана, длиной в сто пятьдесят сантиметров и с белыми пятнами, подобными ветрянке), на дело было лишь первым препятствием на моём пути. То, как может показаться сначала, было неглубоким и мало богатым на рыбу, однако именно здесь года с три назад я выловил удивительной разновидности сома: с огромными усами, длиной в метр и странной особенностью тела. И сейчас, думаю, пришла пора рассказать вам о главной награде моей деятельности — ксеноморфах (от греческого xenos и μορϕή — чужеродный вид). Издавна землю моего края а, как оказалось, и немногие другие районы заселяют существа, не совсем похожие на обыкновенных. Условно говоря, что-то в строении их организма отлично от привычного нам: не то у белки вместо одного хвоста два, не то у дятла глаза — ярко-голубые и не шевелятся, а летает он лишь по прямой. Или у собаки, к примеру, шерсть в два раза прочнее прочей, совсем как дерево. У сома же, о котором я говорил ранее, вместо брюха под кожей оказалась кладезь драгоценных камней, окутанная странным тёмно-зелёным веществом, определить состав которого мне так и не удалось. Однако всё прочее — от хвоста до плавников и усов — не имело отличий ни в цвете, ни в структуре. Из этого тем же вечером после вскрытия брюха рыбины я сделал вывод, что в нашем мире проживаем не только мы и понятные нам формы жизни, а есть кто-то иной, с иным замыслом, что мне до некоторых пор был непонятен. Следовательно, именно за тем я часто изучал обитателей озёр, гор, лугов — всего, до куда мог добраться, — пока не пришёл на злополучное болото. За озером, спустя пару километров, проходила река и, стоит заметить, весьма примечательная: с кучей рыбы различных окрасов и форм, со странными гребешками, периодически издающими звуки; выдрами с парой-тройкой дополнительных лап и ушами из железа, поблёскивающими на солнце, и прочими чудными созданиями. Странно, но ни волков, ни медведей, ни даже лис или барсуков я не встречал на водопое, а следы, какие я иногда путал с отпечатками лап рыси, принадлежали далеко не им. По речке я спустился к болоту. Под ногами шваркала земля, переминаясь с каждым моим шагом, как тесто в бабушкинских умелых руках. За плотным строем травы время от времени ворчали вороны и аисты, а издалека слышалось кваканье (не сочтите меня за дурака, но кваканье такое, какое издают люди: не «куа», а «ква», с глубоким «в» и протяжным «а» на конце). Ивы касались воды, даже находясь на высоких холмах, будто ветер намеренно гнул их долгие сутки и мотал туда-сюда, отчего листья разметались по полу тонким ковром для жучков и птиц. Да, забыл упомянуть, что всё в том месте чем-то напоминало человеческие города, где каждый камень, насыпь земли и лист имел значение для жителей. Несколько раз я останавливался, чтобы зарисовать конструкцию помостов из веточек, на каких лежала постель из мха, или, вот, например, дыру в дупле, закрытую настом из коры, точно дверью. В моём блокноте также встречаются изображения дорог и устройств для поднятия грузов из травы, палок и камней, а некоторое подобие архитектуры из заборов, столбов и фонарей я обязался нарисовать позже. К сожалению, я не успел осуществить свой замысел, но надеюсь, кто-то продолжит моё дело после прочтения этого текста. Обобщая, хочу сказать, что всё в этом месте напоминало настоящее поселение, почему-то лишённое его обитателей. Вместе с тем, брошенные материалы и вещи говорили о том, что эти самые жители бросили дом впопыхах. Могли ли они ещё быть неподалёку? А что, если они не уходили вовсе? Я задался этими вопросами ещё когда за деревьями, где-то между камней послышались возмущённые голоса, как на городском собрании, а совсем потерял рассудок в момент, который можно описать множеством слов, но я предпочту одно — "Лягушки". Орава лягушек, сидящая на деревянных трибунах с сидушками из мха, села вокруг одной большегубой жабе во главе. Описать их будет несложно, ведь немногим они и отличались от людей: кто-то сидел, сложив ногу на ногу (или, если быть точнее, лапу на лапу); туловища, сокрытые под одеждами из мха, листвы и, как показалось издалека, хлопка, были не больше моей ладони; а лица, о, их маленькие лица больше находили сходств с деревянными игрушками или иллюстрациями из книжек, нежели с чем-то действительным. У каждой лягушки имелись собственный голос и повадки, движения лапок были мелодичными и медленными, как будто они находились в извечном спокойствии. Тем не менее, некоторые их высказывания звучали дерзко, как, например, следующее: — Долой тиранию Ники Райт! Не позволим жабе править нами! — воскликнул один из них, ударив себя по груди сомкнутой в кулак лапой. Выше названная жаба, по-видимому, и стоящая во главе круга, лишь перекатилась с одной лапы на другую и громко квакнула, прежде чем ответить: — Имеете ли вы что-то против жаб или совсем не смыслите в политике, сударь? При мне, прошу заметить, наше государство расцвело на этом замечательном болоте, а до того, — она подняла высоко палец и снова квакнула. — кажется, мы едва сводили концы с концами, перебиваясь от пиявок к дождевым червям. А стоит ли мне говорить о всех головастиках, подвергшихся тирании Модди Чата? Ох, он совсем не располагал знаниями об общественном строе... Зал загудел. Прежде чем звук стих, я успел отложить в памяти их раскрытые в возмущении рты, выпученные глаза и кучи лап, направленные к небу. — Попрошу внимания! — заговорил кто-то из полумрака балкона, находящегося прямо под холмом, за которым я и прятался. Лягушки стихли и сели на места, неловко выпрямляя ноги и унимая внезапное кваканье, каким они несколькими секундами ранее обливали главную жабу. Теперь их взгляды устремились в темень и я помолился, как бы они не увидели меня: существование разумных существ, подобных этим, должно напрочь перевернуть человеческое представление о мире! В тот же миг, когда я было хотел уйти и позвать полицмейстера, написать письмо в столицу и просто пригласить кого-либо из свидетелей, другая жаба заговорила: — Не называйте меня раньше времени тираном, но я считаю, что сейчас есть дела поважнее выборов. Модди, конечно, не оценил бы подобное изречение, но прислушайтесь ко мне. Я вмиг остановился и прислушался, прислонившись подбородком к земле, чтобы меня не было видно за травой. — Мы долгое время бороздили моря, населяли землю, попутно изобретая всё новые и новые технологии и, как кажется, наконец нашли жизнь на этом болоте, — тот замолчал, но спустя пару секунд, когда зал одобрительно хмыкнул, продолжил. — И я, почтенный Лорд Сантос, не стану учить вас жизни или призывать к чему-либо, а лишь оповещу вас об одном. Жаба снова прекратила речь и повернулся в мою сторону. Он уставил свои жёлтые глаза ровно в мои и, видит Бог, я никогда не был так напуган: во взгляде Сантоса читалась ненависть, искренняя злоба вперемешку с ядом и блестящим умом, как у политиков, но не как у учёных, нет. Здесь не только интерес, но и желание, настоящее желание завоевать и отобрать, а может, и вовсе подчинить собственной воле. — Люди уже здесь, — указал пальцем прямо на меня, и секундой позже вся гурьба лягушек разразилась криком. Половина из собравшихся сразу побежала в воду, даже не удосужившись скинуть с себя одежды — от них остались лишь круги на воде. Некоторая часть взялась за копья и наставила их на меня, опрометчиво решив, что меня это напугает. Но только один — он, Сантос — стоял и смотрел на меня, будто я тут лягушка, а не он. Должно быть, жаба понимала, что он превосходит меня по уму, по возможностям, по перспективам на выживание, ведь жабы легче адаптируются к среде, жабы менее требовательны, а в нынешней ситуации они, как оказалось, ещё и умнее человека. Я понял, что сейчас — не тогда, на склоне, не когда-либо ещё — я был как никогда близок к смерти. И я, Безымянный Капитан, самопровозглашённый исследователей ксеноморфов, бежал от науки, как от огня, через лесные чащи, мимо озера и рек. Дом встретил меня восторженным вскриком матери, а после я пал без сил. На следующее утро ни города, ни лягушек на болоте не оказалось, а только надпись зияла на площади: "Мы вернёмся".