День 15. Чёрный кот

Клайд никогда не был хорошим котом и, честности ради, считал, что приличного в животных вовсе нет. Разве есть у кошачьих мораль? Кажется, он никогда не чувствовал угрызений совести, смотря на мёртвую птицу с раскуроченным брюхом. Возможно, кошки, оставляющие своих котят на улице, живут неправильно, раз не выполняют материнские обязанности? Но мало хорошего в том, чтобы умирать в канаве, окружённой пятью или шестью голодными ртами. Можно ли назвать кошек эгоистичными? Если только отчасти: Клайд помнит, как один бродяга с длинными усами, умными зелёными глазами и широкими лапами поделился с ним уловом в виде большой, размером с голову пятимесячного котёнка, мышью. А должен ли он был заплатить? Может, следовало запомнить имя спасителя, чтобы каждое утро молиться о его благополучии? На это рассчитывают альтруисты, или ему так просто кажется? Впрочем, всё это не так важно, когда Клайд просыпается от лучей, пробивающихся сквозь щели коробки, и снова видит перед собой пару чёрных лап. Вероятно, природа наградила его тёмной шерстью только ради того, чтобы седые волоски на ней виднелись лучше — Клайд уверен, что та тоже не считала себе хорошей кошкой, иначе бы не приговаривала его к судьбе уродливого комка шерсти, вечно скитающегося по улицам Ниццы в поиске пропитания. Разве не могла она даровать ему золотые доспехи, определить в какой-нибудь кошачий легион или, в конце концов, не обрекать того на вечное порицание по внешнему признаку, как бы сказали это двуногие существа, с каким он вынужден делить планету? В том, чтобы быть чёрным, мало хорошего — это кот понял ещё в первый день жизни, когда едва коснулся лапами каменной кладки. И нет, его нельзя называть расистом за высказывание истины: последующие четыре года он то и дело сталкивался с осуждением, будь то крики, косые взгляды или оскорбительные слова на понятном только людям и кошачьему Богу языке. И как в таких условиях, спрашивается, стать хорошеньким? Если бы Клайд задавался этим и другими выше описанными вопросами, то давно бы слёг в каком-нибудь переулке — может, только место для могилы обозначил крестом, выцарапанным на бетоне — и остался непонятым, непринятым, проще говоря, одиноким, но он не стал. Хотел, конечно, отпировать в последний раз, лечь на проезжей части брюхом к верху, как первая убитая им птица, и умереть, глядя на солнечный шар, но отрёкся от этой идеи. Зачем, спрашивается? Итак, со дня рождения вместе с осуждением его преследовала и мечта (знаете, некое желание, как стимул к жизни, идеальный мир). При мыслях об этом слове Клайд видел перед глазами сразу несколько картинок: вот он гуляет среди частных германских домишек, притаптывая лапами песок и оглядываясь на резво пробегающие мимо машины; или, например, наблюдает за движением людей с высоты трёхэтажного дома с покатой красной крышей в Лондоне; а ещё в одном видении его взяли пастушьим котом на полях Шотландии, и он проводит остатки своей жизни в окружении овец, прохлады и гор. Кто-то, точно тот самый бродяга, однажды поделившийся с ним мышью в далёком детстве, назвал бы Клайда дураком и идеалистом (среди кошачьих принято говорить про таких "плохие"). Он долго думал об этом утром пятнадцатого сентября, пока смотрел вслед ускользающему поезду "Марсель — Ницца". Белый, блестящий на солнце, тот катился по рельсам вдаль, и только когда он совсем пропал за линией горизонта, кот одумался: будто было дело до того, кто и зачем назовёт его плохим — да много ли они вообще знают о том, чтобы быть хорошими?! — и бросился вслед. Подытоживая, в тот день Клайд впервые оказался в роли безбилетника — интересный опыт, для получения которого ему пришлось прятаться в странной комнатушке с белыми тряпками и шкафами, где пахло отвратно — пробежал марафон и наконец выбрался из обыденности. Дёрнув хвостом на скрип открывшейся двери, он от испуга едва не заорал, но мигом стих — это всего лишь "показалось", всего лишь стук колёс, всего лишь три часа между городами. Жаль, что у него не оказалось времени и возможности посмотреть за видами. А, впрочем, он ещё успеет насмотреться. С тех пор Клайд называется котом-путешественником. Очевидно, его не привлекала перспектива скитаться по вокзалам, выпрашивать еду у тех немногих хороших людей, стаптывать лапы о землю, убегая за поездом вместе с другими опоздавшими, но одна мудрая кошка (из богатого рода, однажды встретившаяся ему на корабле "Бари — Патры" за металлическими прутьями дверцы переноски), сказала, что для мечты стоит трудиться. Точной цитаты он не запомнил, зато в памяти надолго застыл цвет её жёлтой шерсти и имя — Виверна, как уведомила она перед прощанием. Европа казалась ему то слишком солнечной, то слишком пасмурной, хотя редко погода радовала его дождями или ветрами, вместо этого предпочитая жарить того солнечными лучами. Позже, находясь в холодных краях склонов и ледяных пик, Клайд молился о скором наступлении лета, но, к несчастью, так его и не дождался, прыгнув на первый причаливший грузовой паром. А среди прочих ему больше всего полюбилась Азия, в частности, из-за разнообразия ярких вывесок и запахов: кто же знал, что в странах этих вечно работающих низкоросликов может быть так увлекательно. Говоря о встречавшихся ему жителях, стоит сказать, что, на удивление, до сих пор в попутчики ему никто не навязывался (это и к лучшему: желания делить с кем-то еду и ночлег у кота не было, а слушать чужие речи казалось слишком утомительным для того, кто с незнакомцами разговаривал лишь пару раз), местные нередко разделяли с ним трапезу, а иногда даже сами заводили разговор: о дороге и видах, мире и том, каков он. Некоторые бывшие мамы-кошки вылизывали чёрную шерсть, пока Клайд услужливо подставлял лоб, а немногие из птиц — от маленьких птенчиков до длинноногих птиц с огромными клювами — описывали лабиринты улиц, подсказывали дорогу, будили утром перед отправкой. Да, часто встречные и не были ему рады (большинством из которых оказывались собаки, как ни странно), проявляя своё пренебрежение через слова, а иногда — через действия, если таковым можно назвать попытку бульдога откусить коту голову — но Клайд не жаловался. Одним только мышам он перегрыз глоток больше, чем у него зубов во рту, а нелепую стычку с заплывшей жиром псиной можно посчитать за испытание судьбы, так? И всё же время за путешествием проходило бы спокойнее, знай Клайд пункт своего назначения, однако сколько бы не смотрел на карты в зоопарках и торговых центрах, он никак не мог найти хоть что-то из знакомых ему мест. На развилках он всегда выбирал право, на перекрёстках — третий по счёту, а из поездов садился только на белые: слишком много чёрного в его жизни, да и люди, как правило, там лучше. В дороге кот провёл ни много ни мало (чуть свыше месяца), а последним своим пристанищем обозначил Россию. Странное место лесов и снега вперемешку с такими же необычными людьми — то, что было нужно: мало сложного и быстрого, как минимум, в некоторых городах, где жизнь шла неспешно, а окружение почти не менялось, оставаясь тем самым серо-синим каменным замком; куча мест для проведения ночи и редкие проверки, отчего и возможность наконец выспаться; не шумно, как может показаться сначала, а в балансе с размеренным движением времени. Здесь оказалось много таких же, как и он: уличные коты не были редкостью и отличались от него немногим, если вовсе имели отличия. Та же шерсть с седыми волосками, те же круглые глаза, по четыре лапы, но, очевидно, с некоторыми условностями, как, например, у одного белого котёнка, у которого заместо хвоста был уродливый пушок. Не будь у мальца этой детали, Клайд даже назвал бы его хорошим. А, впрочем, разве он не заслуживает этого звания, если даже части вины в потере полноценности на нём не висит? Кот не знал и не думал, потому как на следующее утро после приезда в Россию он нашёл Алфёдова мёртвым. Сейчас, вспоминая весь свой путь уже будучи домашним котом с розовым именным ошейником, облитый светом, как настоящими доспехами, Клайд понимает, что каждый кот хороший. Он никогда не был плохим, и чёрная шерсть — лишь накидка на его душу, шерстяное покрывало, какое не помешало ему найти дом у простушки-хозяйки с двумя детьми и мужем-строителем. Он просто кот в простой семье, с простыми кошачьими делами, без моральных дилемм. И даже те, что никогда не делали хороших дел, могут зваться такими, ведь нет плохих, есть живые, мёртвые и мечтатели, а среди них плохих быть не может. Клайд поднимает голову и смотрит вдаль уезжающему поезду, больше не решаясь думать о том, что когда-то он садился только на белые. Люди же и там, и там хорошие, так?