3. Терпи

      Давно Эймонд не чувствовал себя таким униженным — даже когда его бросили в грязь, по лицу больно резанул кинжал Люка, а потом все смотрели на лишенного глаза принца с жалостью. Тогда он все равно был победителем: его все время высмеивали за то, что у него не было дракона, но он не просто стал драконьим всадником — он оседлал саму Вхагар, древнюю драконицу, которая однажды завоевала Вестерос. Это давало ему такое превосходство, что он мог по праву смотреть свысока на тех, кто смеялся над ним или жалел его. Он не потерял глаз, он обменял его на дракона.       Висенья же...       Принц знал, что она обязательно как-то отомстит ему, но рассчитывал на то, что это будет кинжал (детям Рейниры нравились такие игры), или что она попытается другим способом причинить ему боль. Он был готов даже к яду в вине, хотя это не было характерно для Таргариенов, но...       Но чтобы так?       Еще и при всех?       Он говорил с матерью, он говорил с ней о Джейхейре, на него смотрела Хелейна, на него смотрели все — Эймонду казалось, все понимают, что с ним происходит и почему, и это было невозможно унизительно. Особенно потому, что он никак не мог это прекратить — ни встать, ни шикнуть на Висенью, иначе все бы точно поняли, что она делает с ним. Оставалось только терпеть. Это было больно, это заводило, это сводило с ума — Эймонд удивлялся, как сумел сдержать рвущиеся наружу стоны и что на глазу не выступили слезы; но если бы не сдержался, это бы его уничтожило.       Обед закончился не сразу; когда он получил оргазм (подумать только, прямо перед матерью!) они еще говорили о разных вещах, и Висенья, как ни в чем не бывало, ела дичь, запивала вином, а потом защебетала с Рейнирой о чем-то отвлеченном. Вела себя так, будто ничего не произошло ни ночью, ни сейчас. Будто он не изнасиловал ее. Будто она не изнасиловала его — принц чувствовал себя именно так, использованным и опустошенным.       Даже встать и выйти из зала до конца этого проклятого обеда он не мог, но как только все закончили есть, покинул Красный замок, оседлал Вхагар и полетел на Драконий Камень. Не хотелось видеть никого — ни мать, ни брата с сестрой, а особенно Висенью.       Эймонд приказал, чтобы на столе были лаймы, но не потому, что она просила, а потому, что Джейхейре вправду тоже нравились эти фрукты.

***

      Все было так, как хотела Алисента. Холодные своды из темного камня, вырезанные в форме драконьих крыльев, уходили в темноту, в пасти каменных статуй драконов горели огни, на стенах висели новые штандарты с гербами Таргариенов. Менестрели играли веселые песни, длинные столы ломились от блюд, которых хватило бы, чтобы накормить жителей всей столицы.       Висенья снова появилась в красном — в платье, похожем на то, которое Эймонд разорвал на ней в клочья. Им полагалось сидеть рядом и снова изображать если не счастливых, то уважающих друг друга супругов, и снова под чужими взглядами — не только Алисенты и Рейниры, но и великих лордов Семи Королевств.       Только на этот раз их разговор никто бы не слышал. Музыка заглушала голоса, как и чужие беседы, и звон ножей, режущих мясо. Эймонд повернулся к Висенье, склонился над ее ухом.       — Знаешь, что я могу сделать с тобой сегодня ночью? В этом замке есть казематы... холодные, каменные мешки, и цепи на стенах. Я могу подвесить тебя на цепях. Это не оставит следов, но тебе будет больно... стыдно... я предупреждал тебя, что может быть за неповиновение.       Его ладонь легла на ее руку — нежно, потому что так должен был вести себя почтительный муж.       — Ты зря начала игру с огнем, принцесса.       — Может быть, это ты зря начал эту игру? — Висенья усмехнулась краем губ. Эймонд ответил усмешкой, погладив большим пальцем тыльную сторону ее ладони.       — Может быть... но игра началась. Потанцуем?       Утолив первый голод, пары одна за другой выходили в центр зала. Висенья подала Эймонду руку, грациозно поднимаясь и следуя за ним. Он властно прижал ее к себе за талию, и она в ответ впилась пальцами в его плечо. Принц вел, как положено, кружа ее по залу, и Висенья поддавалась — почти: то резко замедлялась, вынуждая его подтянуть ее к себе, то неожиданно двигалась так, чтобы он терял равновесие на долю мгновения, а когда они оказались рядом с балконом — потянула его к двери, и ему не оставалось ничего, кроме как последовать за ней.       Лицо обдал порыв ветра, пахнущего солью; было лето, но на острове даже летом ветры несли холод. Висенья толкнула Эймонда в грудь так, что он уперся бедрами в каменные перила.       — Хочешь столкнуть меня? — он криво усмехнулся.       — Хочу, но не столкнуть.       Висенья опустилась на колени, дернула за шнуровку на его штанах и накрыла член ртом. Эймонд застыл — она не могла, она бы не посмела, их могли заметить, услышать, кто угодно мог зайти сюда и позвать их... и хотя он имел право заниматься любовью со своей женой когда и где угодно, вряд ли это стоило делать на празднике в честь восстановления мира... и что, если за ними зайдет Алисента? Или Джейхейра? Она тоже была здесь и могла захотеть поговорить с ним...       — Что ты делаешь... — прошипел Эймонд. Оттолкнуть ее он тоже не мог — Висенья захватила член так, что если бы он дернулся, то очень больно сжала бы зубами. Если бы намотал ее волосы на кулак и сам задвигал бедрами, жестко трахая ее в рот, чтобы наказать ее же оружием — она тоже непременно укусила бы, принц не сомневался.       Оставалось только принять то, что она делала. Эймонд закрыл глаза, сжал каменные перила так, что костяшки пальцев побелели, попытался думать не о ней — это было очень сложно, потому что ее губы, язык и пальцы творили с ним нечто невообразимое. Висенья была девственницей, в этом он убедился, но, очевидно, успела научиться многому, не теряя невинности.       Острые ногти впились в его бедро. Сжимая налитый кровью член в ладони, принцесса потребовала:       — Смотри на меня. Не закрывай глаза. Закроешь или пошевелишься — укушу.       — Ты не посмеешь, — прошипел Эймонд, но знал — посмеет, и открыл единственный глаз, глядя на нее сверху вниз. Видеть ее на коленях у своих ног должно было быть приятным зрелищем, но на самом деле все обстояло иначе — это он сейчас был целиком в ее власти. Уже второй раз.       Проклятье.       Висенья провела языком по стволу сверху вниз, обвела вокруг головки, сжала губы так, что Эймонд еле сдержал стон. Пальцы пробежались по его яичкам, лаская на грани с болью. За стеной, в зале играла музыка.       Это было еще хуже, чем в прошлый раз. Гораздо хуже.       — Т-ты... — вырвалось у Эймонда, когда она вобрала глубже, слегка касаясь зубами, и выпустила изо рта, когда был почти готов кончить.       — Я сказала тебе, — Висенья провела ногтями по внутренней стороне его бедра, оставляя царапины. Алые, до крови. — Я сказала, что сожгу тебя. Что бы ты ни сделал со мной — я сделаю с тобой то же самое. Тебе больно?       Эймонд не ответил, и она крепче сжала его член, скользнув ногтями по чувствительной коже.       — Я спросила: тебе больно? — четко проговорила Висенья.       До сих пор он не ненавидел ее — злился и то не на нее, а на ее отца и мать. Теперь — ненавидел.       — Чтоб ты...       Висенья сжала ногти и Эймонд поперхнулся проклятием.       — Да! — выплюнул он.       Медленно Висенья поднялась на ноги. Даже стоя, она была ростом ему до плеча.       — Я пойду развлекать гостей, — сказала она, утирая губы платком. — Наверное, меня уже ждут, и я привезла Джейхейре подарок.       Чертова девчонка даже не дала ему кончить — довела почти до грани и намеренно остановилась, не позволив даже получить разрядку, так что теперь внизу живота все болело от предельного напряжения и сводило судорогой, словно тело было охвачено огнем. Словно она вправду его сжигала.       Эймонд хотел схватить ее за руку, развернуть к себе спиной и снова доказать, что не она здесь главная, но имя племянницы прозвучало пощечиной, и он вздрогнул, не пошевелившись. Как она смела произносить его? Как смела приближаться к Джейхейре после того, что Деймон сделал с ее близнецом?       — Приведи себя в порядок, тебя тоже ждут гости, — бросила Висенья, прежде чем удалиться, оставив его на холодном пронизывающем ветру.