5. Кричи

      Все равно она сломала бы его.       Висенья была настроена решительно: с самого начала, соглашаясь на брак с Эймондом (и зная, что у нее нет выбора) она хотела использовать это, как возможность приблизиться к нему и ударить в самую уязвимую точку. Она хотела его, но это не значило, что пощадила бы — как и он ее.       Пока Висенья выигрывала.       После праздника на Драконьем Камне они вернулись обратно в Королевскую Гавань, и Эймонд не посещал покои жены — у него было много дел, и никто не заподозрил бы, что между ними не все в порядке. Король Эйегон не справлялся с правлением, так что фактически власть находилась в руках Отто Хайтауэра и Эймонда. Рейниру не допускали к политике, но она и не стремилась. Она сдалась, проиграла, приняла это и осталась на Драконьем Камне оплакивать мужа и сыновей, но перед тем, как Висенья улетела в столицу, дала ей флакон с настойкой: одна капля в еду или питье, и, как сказала мать, она сможет обуздать даже самого дикого дракона.       Главное — он останется в сознании. Он будет понимать, что делает. Он запомнит, что делал.              Это была бы превосходная пытка. Висенья предвкушала, но медлила: пока Эймонд работал на пользу Семи Королевств, ей вряд ли следовало вмешиваться.

***

      Наконец случай подвернулся: у Бейлы и Алина Велариона родилась дочь, и это событие должны были отпраздновать с размахом — впервые после окончания войны в доме Дракона кто-то родился. Неважно, что это был ребенок Веларионов. Важно было, что это был ребенок Бейлы.       Висенья всегда немного завидовала единокровным сестрам: они были, как ей казалось, более везучими. У них были драконы. Дракон же Висеньи, хоть и вылупился из яйца, умер на следующий день, а другое яйцо так и не проклюнулось… поэтому на Дрифтмарк ей пришлось бы либо добираться на коне и корабле, либо на чужом драконе, и если на Драконий Камень она летела вместе с матерью на Сиракс, то теперь… зачем Рейнире делать крюк, если у Висеньи был муж, а у мужа — дракон?       Она пришла в Драконье логово раньше него. Вхагар возвышалась скалой: могущественная, древняя, сильная. Как у Эймонда получилось приручить ее, когда он был всего лишь ребенком — Висенья не понимала. Никто не понимал. Это всегда восхищало ее в Эймонде.       — Завидуешь? — раздался за спиной его голос. Висенья развернулась. Принц ехидно улыбался.       — Я должна была стать ее всадницей, — сказала Висенья. — Меня зовут так, как ту, кого она носила первой. Как Завоевательницу.       — Мало ли, как тебя зовут, — фыркнул Эймонд. — У тебя даже дракона нет, завоевательница.       Пройдя мимо нее, он взялся за ремни, чтобы начать подниматься, но обернулся, будто что-то вспомнив.       — Ах да. У тебя нет дракона и ты не можешь полететь… обидно, правда? Даже у твоих братьев-бастардов были драконы.       — Не смей говорить о моих братьях! — Висенья сжала кулаки.       — Да, не лучшая тема для разговора, — согласился Эймонд, отступая от веревочной лестницы. Дернул подбородком, указывая наверх, скомандовал:       — Лезь.       Висенья удивленно вскинула бровь. На ее безмолвный вопрос Эймонд пояснил:       — Как будет выглядеть то, что я полечу, а ты поедешь? Это можно объяснить тем, что Вхагар не допускает на свою спину никого, кроме меня, или тем, что ты испугалась такого дракона… но все равно пойдут разговоры. Они нам не нужны. Лезь.       Висенья подошла к веревочной лестнице, и, когда принялась забираться, Эймонд подхватил ее под ягодицы, подсаживая. Следом забрался сам, усевшись у Висеньи за спиной, держа руки с поводьями так, что почти обнимал ее.       — Sōvēs, — скомандовал Эймонд, и Вхагар, взмахнув крыльями, тяжело взлетела.       Какое-то время они молчали. Принц держал поводья, Висенья осматривала расстилающийся внизу пейзаж — и тут чужие губы опалили шею, рука накрыла грудь, пальцы обхватили заострившийся сосок. Значит, в небе? Прямо в небе?       Твердый член прижался к ягодице. Висенья подалась назад, откинувшись спиной на грудь Эймонда, и он неожиданно нежно скользнул рукой под ее кожаные штаны. Тронул пальцами лоно, мгновенно заставляя ее стать мокрой — одного его присутствия рядом хватало, чтобы ее завести. Проник одним пальцем внутрь, подразнил клитор, прижался к ней крепче, двинул бедрами, будто толкался в нее внутрь, только через одежду.       Они были в небе. Висенья подумала, что лучшего секса просто быть не может, и что за это — за полет, за нежность — она даже готова ненадолго простить Эймонда, особенно если он доведет ее до пика. Кончить в полете, что могло быть прекраснее?       Его пальцы задвигались в ее лоне быстрее, стимулируя самую чувствительную точку. Висенья застонала, подалась вперед, желая насадиться глубже; по телу прошлись волны чувственной дрожи, она была близка к завершению, еще совсем немного…       — Кричи громче, — сказал Эймонд ей на ухо. — Кричи, как Люк. Он визжал, как поросенок.       Висенья дернулась всем телом. Охватившее возбуждение схлынуло морской волной — как он мог говорить об этом? Как он мог говорить так… даже не спокойно, а довольно?       — Ну же, принцесса, — Эймонд снова двинул пальцами. — Что не так? Может, рассказать тебе больше? Тогда был сильный шторм… возможно, если бы не шторм, Люк сбежал бы, так как Арракс был быстрее Вхагар… но шторм помешал, и я догнал его над заливом Разбитых Кораблей. Арракс был быстрее, зато Вхагар — в пять раз крупнее своего противника и опытнее… — он снова двинул пальцами; Висенья хотела отстраниться, но не могла. — Очень скоро Арракс рухнул в воду… через три дня к подножию скал под стенами Штормового Предела выбросило его голову и шею… и там же нашли тело Люка…       — Хватит! — взвизгнула Висенья. — Прекрати!       — Почему? — притворно удивился Эймонд. — Разве тебе не нравится?       Он ускорил движения пальцами внутри, другой рукой ласково обхватил ее грудь, поцеловал шею — самое чувствительное место. Висенью затрясло: она не должна была его хотеть, не должна, но она хотела, ей было приятно, она ненавидела его, но он прямо сейчас владел ее телом безраздельно, даже не входя по-настоящему. Сдавшись, она издала короткий стон. Лоно сжалось вокруг его пальцев и Висенья устало откинула голову ему на плечо.       — Выпрямись, — сказал Эймонд. — Мы скоро приземлимся.       Выпрямившись, Висенья промолчала.       Хорошо, что он не видел ее лица, потому что на глазах все-таки выступили слезы.