9. Приди в себя

      В этот раз между ними все могло быть лучше. Висенья надеялась, что могло — Эймонд вряд ли решился бы снова ее провоцировать, а если бы решился, она знала, как можно его остановить. Она ждала, распустив волосы, надев шелковую сорочку, нанеся на кожу ароматные масла — было так удивительно думать, что вправду ждет мужа.       Дверь распахнулась без стука, с резким скрипом. Висенья обернулась, игриво улыбаясь, но улыбка тут же сползла с губ — вместо Эймонда в проеме стояла Алисента.       — Ваше величество? — растерянно спросила принцесса. — Что-то случилось?       — На Эйегона было совершено нападение, — четко проговорила вдовствующая королева. — Он выжил, но Эймонд, который защищал его, был тяжело ранен.       — Что?..       Разум лихорадочно заметался: на Эйегона напали — это значит, напали на короля, если Эймонд защищал его и пострадал, то это была не пьяная драка в кабаке, а сражение с профессиональными убийцами, и если так, то… Эйегона хотели убить. Намеренно. И, конечно, подозревают черных, то есть, Рейниру и Висенью… и только потом в сознании вспыхнуло: Эймонд тяжело ранен.       — Где он? — быстро спросила Висенья.       — Он с мейстером, — Алисента смотрела не на принцессу — мимо. Злилась так, что та ощущала это кожей. До сих пор Висенья думала, что драконья ярость Эймонда унаследована от Визериса, но оказалось, что этот гнев — от матери. Алисента не была от крови дракона, но казалась пылающей.       — Что с ним? — Висенью затрясло.       — Я не знаю, но, возможно, кинжал, которым его ранили, был отравлен, — вдовствующая королева сжала губы.       Отравлен? Нет, это точно не кто-то из черных, но если… что, если… не Рейнира, но кто-то другой…       А если он умрет?       — Надеюсь, он выживет, — сказала Алисента, будто отвечая на ее мысли. — Но если нет… — она опасно сузила глаза. — Если нет, тебе и твоей матери остается только молиться.       — Я могу его увидеть? — Висенья умоляюще взглянула на нее.       — Пока что мейстер попросил уйти даже меня, — Алисента немного смягчилась. — Мы не можем помочь и будем только помехой. Быть может, утром… если Семеро смилуются, оставив его в живых.       Нет…       Висенья сжала кулаки, с ужасом понимая, что боится — что на самом деле боится. Она должна была хотеть его смерти, но от мысли о том, что его не станет, ее накрывало отчаяние. Он был ей нужен, хотя она не смогла бы ответить, почему — просто нужен. Просто никого она так не желала и ни с кем не смогла бы гореть так же, и даже вероятная война пугала ее меньше, чем его гибель.       Если бы она могла ему помочь… но как бы она смогла?

***

      В покоях мейстера пахло травами и кровью. Окна закрывали тяжелые портьеры, и в комнате царил полумрак.       Эймонд все еще был без сознания. На бледном лице алел порез, проходящий от брови до лба. Грудь обтягивала пропитанная кровью повязка. Висенья остановилась на расстоянии от его постели, не решаясь подойти.       — Как он? — спросила она.       Мейстер Орвиль отвлекся от перебирания склянок.       — Его высочество получил глубокую рану, и, вдобавок, яд… — он покачал головой. — Чем бы это ни было, вещество сложное. Кроме этого, сломана левая рука, множество ушибов и более мелких ран, но это вправду мелочи по сравнению с тем, что его кровь отравлена. Я сделал все, что мог, ваша милость, и теперь все зависит от сил принца и от милости Семерых.       — Могу я остаться с ним? — Висенья просяще взглянула на старика. Она думала, что тот откажет, но мейстер Орвиль ответил:       — Да, можете, если таково ваше желание, принцесса. Каждые два часа его высочеству нужно давать одну ложку отвара, но он принимал отвар совсем недавно, так что подождите около часа. Сейчас можете дать ему воду. Самое важное — не тревожить рану, но нужно обтереть его влажным полотенцем, чтобы унять жар. Если принцу станет хуже, если рана начнет кровоточить — тогда немедленно зовите меня.       Висенья кивнула, и мейстер тихо исчез за дверью.       Взяв кувшин, она села рядом с Эймондом и осторожно приподняла его голову, поддерживая под затылок, и поднесла воду к пересохшим губам. Совсем недавно поила его почти так же, но не старалась быть осторожной… а страх испытывала похожий. Да и тогда он пил сам, а сейчас приходилось следить, чтобы он не поперхнулся.       Всегда такой сильный, сейчас он был полностью беспомощным и целиком зависел от нее — уже не в первый раз Висенья понимала, что он в ее власти, но сейчас это было нечто особенное. Раньше он был в сознании, а теперь… Почему-то это вызывало внутри нее странное жгучее возбуждение.       Взяв тряпицу, она смочила ткань в воде и принялась обтирать его лицо. Скрывающую глаз повязку пришлось снять; Висенья провела тряпицей по левому веку и вздрогнула, не ощутив твердого камня под веком. Он был не просто без повязки — даже без сапфира.       Не задумываясь, что делает, Висенья невесомо коснулась губами его губ — не целовала, просто дотронулась. Потом обтерла его шею, и оставила легкий поцелуй на ключице. Левую руку, сломанную, не тронула, но правую омыла, потерлась щекой о загрубевшую от меча ладонь, и, приподняв одеяло, перешла к животу, ведя тряпкой еще аккуратнее, чтобы не задеть рану.       Принц не реагировал, но он был — таким — полностью ее, и это невероятно возбуждало. Висенья обхватила ладонью его член, сжала, чувствуя, что он затвердевает, наклонилась, скользнув кончиками волос по бедрам, обхватила губами головку, но отстранилась — реагировал не он, а его тело. Это было совсем не то.       Отстранившись, она немного поколебалась — это было опасно — но желание победило, и Висенья коснулась края повязки. Ткань скрывала рану; почему-то одна мысль об этом бросала в дрожь. Ткань скрывала рану. Это было неправильно, но…       Если бы она могла увидеть, как эта рана выглядит на его теле…       Увидеть было нельзя, но можно услышать; Висенья скользнула пальцами по ребрам Эймонда, остановила руку у самого края повязки на груди и потянула. В тишине раздался едва различимый шорох сухой льняной ткани. Кровоточить рана не стала, но Висенья все равно не решилась повторить.       — Все равно я тебя ненавижу, — шепотом сказала она, так тихо, чтобы не услышали те, кто мог бы подслушивать, и уже громче добавила, — Скорее приди в себя, пожалуйста.