Часть 11. Уничтожение последствий.

Игнисар опустился на заснеженный плацдарм Винтерфелла с глухим, костедробительным ударом. С зубчатых стен посыпалось крошево льда, а древние камни крепости отозвались на тяжесть зверя натужным стоном. Рассвет на Севере был беспощадным: холодное розовое золото разлилось по небу, подсвечивая иней на чешуе дракона. Риа спрыгнула на землю, и её ноги на мгновение подогнулись — долгое седло и изматывающий полет выпили последние силы. Она прижалась ладонью к горячему боку Игнисара, чувствуя, как под пальцами рокочет мощь его дыхания. — Отдыхай, верный друг, — прошептала она. Дракон утробно заурчал, выпуская из ноздрей струйки пара, и свернулся на камнях огромной дымящейся горой. Внутри Рии бушевал хаос. Тело всё еще горело, помня каждое движение Деймона: властный напор его рук, соленый вкус губ, обжигающий вес его тела в темноте кладовой. Разум лихорадочно цеплялся за обрывки их разговора, а в самой глубине души, в той темной нише, где она хранила лишь сталь и магию, затеплилось нечто новое. Теплое, пугающее и бесконечно чужое. Она стряхнула иней с плеч и направилась к воротам. Стражники расступились молча, но в их глазах Риа прочла немую тревогу. От неё пахло не только драконьей серой, но и чужим, южным теплом. Она не удостоила их взглядом. Знакомые коридоры встретили её запахами дыма, старого мха и хвои. Оказавшись в своих покоях, Риа сбросила плащ и дорожное платье, оставшись в одной рубахе. Морозный воздух из открытого окна мгновенно лизнул кожу. Она упёрлась ладонями в каменный подоконник, глядя на просыпающийся двор. Тяжесть внизу живота и саднящее жжение были осязаемыми напоминаниями о том, что она оставила свою невинность на алтаре из пыльных бочек и ярости Таргариена. Риа нахмурилась: нужно было позвать мейстера. Долгий полет в седле после такой ночи был риском — ей нужно было убедиться, что тело справится с последствиями её безумного порыва. Мысль была трезвой и острой. Риа оторвалась от окна; её взгляд скользнул по пустой кровати. Там, в Королевской Гавани, всё было скрыто в багровом тумане страсти и вызова. Здесь, в беспощадном свете Севера, последствия обрели четкую физическую форму. Тянущая боль и жжение не давали забыть: она ушла в небо девственницей, а вернулась женщиной. Деймон не был нежен. Его ласки походили на штурм крепости — яростный, быстрый, стирающий грань между болью и экстазом. Риа сжала зубы. Она не чувствовала стыда — лишь холодную, как лед, ясность. Она вступила в игру с драконами, и теперь должна была принять все её правила, включая те, что касались её плоти. Она быстро сменила тонкую рубаху на платье из плотной темной шерсти, набросила плащ и вышла. Шаги по каменным плитам звучали уверенно. Она знала, где искать мейстера — в его башне, среди пыли свитков и запаха целебных трав. Старик поднял на неё усталые, мудрые глаза, едва она переступила порог. Тишину в кабинете нарушало лишь уютное потрескивание дров. — Леди Вальерика, — кивнул он, откладывая перо. — Вы вернулись. Рассвет был шумным... Я слышал голос вашего друга в небе. — Мейстер, — её голос не дрогнул. — Мне нужен осмотр. В поездке я получила... травму. Нужно убедиться, что рана чиста и нет заражения. Она не стала вдаваться в подробности, но проницательный взгляд Лювина, видевшего сотни рождений и смертей, наверняка уловил больше, чем она произнесла. Он был человеком Севера — из тех, кто знает цену молчанию. Не задавая лишних вопросов, мейстер жестом указал на ширму, за которой стояла простая койка. — Прилягте, миледи, — спокойно проговорил он, доставая из шкафа инструменты и склянки. — Я осмотрю повреждения и приготовлю отвар из трав, чтобы успокоить боль. Риа подчинилась, до белизны в костяшках стиснув зубы. Холод воздуха обжег кожу, когда она приподняла подол; стыд был ей неведом, но сейчас её накрыло удушающее чувство уязвимости. Это была не неловкость перед стариком-лекарем, а внезапное осознание последствий собственной дерзости. Она, привыкшая быть охотницей, сейчас лежала на койке, и следы её «добычи» жгли плоть. Мейстер Лювин действовал со спокойной сосредоточенностью. Его узловатые, покрытые пигментными пятнами руки оказались неожиданно нежными и точными. Он обмыл её теплым настоем, от которого потянуло горьковатой корой дуба и сухой ромашкой, и внимательно изучил повреждения. — Воспаление налицо, — констатировал он ровным, лишенным осуждения тоном, промокая влагу мягким полотном. — Но краснота умеренная, гноя нет. Глубоких разрывов, требующих иглы, к счастью, тоже. Вы поступили мудро, не став ждать. Он извлек из шкафа тяжелую глиняную банку, густо пахнущую медом и терпкими травами. — Наносите эту мазь дважды в день. И покой, леди Вальерика. Настоятельный покой. Никаких седел, никаких тренировок и уж тем более… — он на мгновение замялся, деликатно подбирая слова, — …напряженных движений тазом. Риа резко приподнялась на локтях. В полумраке за ширмой её глаза вспыхнули лихорадочным, почти звериным блеском. — А что насчет… других следов? — её голос прозвучал как щелчок бича, лишенный стыда, но полный ледяной практичности. — Есть ли способы изгнать плод до того, как он пустит корни? Вопрос ударил в тишину кабинета, как брошенный камень. Мейстер Лювин замер, его лицо на миг превратилось в непроницаемую маску. Он тяжело вздохнул — звук был коротким, полным старческой усталости и понимания того, насколько опасные тени теперь бродят по Винтерфеллу. — Способы есть, — наконец произнес он, и голос его стал сухим, как старый пергамент. Мейстер подошел к полкам, где в тени теснились холщовые мешочки с травами. Он начал методично, с пугающей точностью отмерять порции в каменную ступку.— Пижма, рута, спорынья, — тихий перебор названий звучал как погребальный речитатив под аккомпанемент пестика, растирающего сухие листья в пыль. — Заваривать крутым кипятком, пить натощак три рассвета подряд. Это опасный путь, леди Вальерика. Настой вызовет спазмы, которые вывернут вас наизнанку. Кровотечение может стать неуправляемым, а ошибка в дозе — последней ошибкой в жизни. Это не лекарство для глупых девчонок. Он обернулся, и в его мудрых глазах Риа увидела не мораль, а тяжелую, беспросветную печаль. — Но вы, как я полагаю, к ним не относитесь. Вы понимаете, с кем делили ложе. И понимаете, какая лавина сорвется с гор, если об этой связи узнают не те люди. Риа медленно села, оправляя тяжелую шерсть платья. Горечь уже жгла горло — и не от будущего питья, а от этой беспощадной ясности.— Я понимаю, — отрезала она, и её голос был тверже стали. — Дайте мне порошок. Мейстер Лювин кивнул, пересыпал смесь в маленький кисет и вложил ей в руку. — Одна щепотка на чашу. Ровно одна. Если боль станет невыносимой… если кровь не остановится до заката — позовите меня немедленно. Она сжала мешочек, чувствуя его ничтожный вес — вес её возможного будущего, которое она решила оборвать, не дав ему пустить корни. Спустившись с койки, она вновь ощутила резкую, тянущую боль внизу живота, теперь официально признанную травмой. — Благодарю, мейстер, — голос её не дрогнул. — Берегите себя, дитя, — ответил он, и в этом «дитя» вдруг прорезалась такая отцовская нежность, что у Рии на миг перехватило дыхание. — Мир, в который вы вошли, не знает пощады. Даже к тем, в чьих жилах течет кровь волка, медведя… и дракона. Риа лишь коротко кивнула, сжав кисет в кулаке так крепко, что костяшки пальцев побелели, и вышла в холодный коридор Винтерфелла. Холодный воздух хлестнул по лицу — резкий, очищающий, пахнущий близким снегом. Риа жадно вдохнула его, стараясь вытравить из легких душный запах мейстерских снадобий и еще более тяжелый осадок от слов Лювина. Кисет с горьким порошком жег ладонь сквозь ткань, точно раскаленный уголь. Пижма, рута, полынь. Смерть, спрессованная в горсть пыли, призванная убить саму возможность жизни. Ирония была настолько едкой, что Риа едва не рассмеялась — сухим, надломленным звуком, который тут же поглотил мороз.Она пошла не к себе, а в сторону заброшенного внутреннего двора, где глухие стены старой крепости дробили ледяной ветер. Ей нужно было пространство, где тишина не давит на уши. Нужно было просто почувствовать эту новую, пугающую пустоту внутри. Физическая боль внизу живота теперь перестала быть отголоском наслаждения — она стала меткой, рубцом от осознанного выбора.Риа прислонилась затылком к шероховатому камню и закрыла глаза. Перед веками тут же вспыхнуло лицо Деймона. Сначала — маска ярости, затем — оскал страсти, и, наконец, тот последний взгляд на балконе: растерянный, почти сломленный. «Мой сереброволосый принц». Она сама назвала его так. И теперь это обращение эхом отдавалось в её голове, переплетаясь с запахом горьких трав в сжатом кулаке. Она знала: если она выпьет настой, связь не исчезнет, но она окончательно обрубит мост, который мог бы соединить их миры. Надежда — глупая, иррациональная, чисто женская — на мгновение шевельнулась под слоями льда и стального расчета. Она пыталась убедить себя, что с первого раза, да еще в такой слепой спешке, ничего не случится. Но северная кровь, суровая и не знающая самообмана, требовала действия, а не молитв. Вернувшись в покои, Риа позвала служанок. Девушки, напуганные её мрачным видом и запахом драконьего дыма, исходящим от одежды, быстро принесли кувшин с кипятком и простую глиняную чашу. — Уходите, — отрезала она. Дверь захлопнулась. В комнате воцарилась тяжелая тишина, прерываемая лишь сухим треском поленьев. Риа стояла перед столом, глядя на три вещи: чашу, кувшин и кисет. Её рука не дрогнула, когда она развязала шнурок и высыпала внутрь щепотку серо-зеленого порошка. Запах ударил в нос — едкий, травяной, с отчетливым привкусом тлена. Она медленно залила траву кипятком. Вода зашипела, забурлила, превращаясь в мутную, ядовито-зеленую жижу. Горячий пар лизнул её лицо, обжигая и заставляя зажмуриться.Риа взяла чашу. Глина обжигала ладони, требуя немедленного решения. Она поднесла край к губам и сделала первый глоток. Горечь оказалась почти физически невыносимой. Она мгновенно высушила язык, полоснула по горлу и заставила всё тело содрогнуться от инстинктивного отвращения. Это был вкус её выбора. Вкус свободы, за которую она платила этой горькой, выжигающей изнутри ценой.Стиснув зубы, чтобы подавить рвотный позыв, она залпом допила остаток. Пустая чаша со стуком опустилась на стол. Риа замерла, прислушиваясь к тому, как яд мейстера начинает свой путь по её венам, и ждала первого удара боли. Тяжесть внизу живота сделалась густой и липкой — не резкая вспышка, а тупое, изнуряющее напоминание. Риа не знала, что именно отравляло её сейчас больше: последствия грубой ночи, обжигающий яд отвара или пугающая пустота, поселившаяся в груди. Она рухнула на постель, зарываясь в тяжелые шкуры, и уставилась в потолок, слушая, как за толстыми стенами Винтерфелла завывает ледяной ветер. Но в этом замке у стен были уши, а у слуг — длинные языки. Весть о том, что «Медвежья Волчица» слегла, долетела до лорда Ульфрика Буревестника быстрее, чем солнце коснулось горизонта. Дверь распахнулась с грохотом, ударившись о камень. Ульфрик не вошел — он ворвался, заполнив собой всё пространство. Огромный, суровый, с лицом, словно вырубленным из северного гранита. Его ледяные глаза мгновенно впились в дочь, бледную на фоне темных мехов. — Вальерика! — его голос прогрохотал под сводами, как обвал в горах. — Что это значит? Мои слуги шепчутся о немощи. О «женской слабости». Риа приподнялась, преодолевая тошноту и режущую боль. Лицо её осталось неподвижной маской. — Просто усталость, отец. Ульфрик сделал шаг к кровати, и половицы жалобно скрипнули под его весом. Его тень, тяжелая и давящая, накрыла Рию целиком. — Усталость? — повторил он, и в его голосе прорезалась тихая, предвещающая бурю нота. — Ты не из тех, кого дорога укладывает в постель. Ты вернулась из этого змеиного логова на юге с глазами, полными пепла, и теперь таишься здесь, как раненый зверь. Говори правду, дочь. Или я вытрясу её из каждого мейстера и служанки в этом замке, пока не доберусь до того, что ты скрываешь под этим одеялом. Он навис над ней, и Риа почувствовала, как её собственный секрет — горький и опасный — забился в горле, готовый вырваться наружу. — Просто в полёте напрягла себя больше, чем стоило, — выдохнула она, не выдерживая его взгляда и уставившись на пляшущие искры в камине. Голос её был ровным, но звенящим, как перетянутая струна. — Игниисар капризничал, ветер бил в грудь. Не о чем беспокоиться, отец. Она попыталась выдавить улыбку, но та вышла жалкой и тут же растаяла. Рука Рии сама собой скользнула к животу, пытаясь унять пульсирующую тяжесть — и это мимолетное движение не укрылось от зорких глаз Ульфрика. В комнате повисла тишина, густая и липкая, как сосновая смола. Пламя в очаге трещало, бросая на гранитное лицо лорда Буревестника резкие тени, от которых его черты казались высеченными из самой смерти. — Напрягла себя… — наконец обронил он, и каждое слово упало на каменный пол свинцовым грузом. Ульфрик медленно опустился на край её ложа, и массивное дерево жалобно скрипнуло под его мощью. Он наклонился так близко, что Риа почувствовала запах морозной стали и старой кожи. Его голос стал тихим, почти вкрадчивым, и оттого еще более опасным.— Дочь моя. Я помню тебя ребенком, который со сломанной рукой продолжал сжимать топор. Ты могла бы лететь сквозь ледяной шторм три дня кряду и сойти с седла лишь для того, чтобы потребовать меч и свежее мясо. Это не усталость от дороги. Он впился в её зрачки своим ледяным взглядом, словно пытался взломать её разум. — Я говорю правду... И откуда ты знаешь отец, что я была на юге? — переспросила быстро она Ульфрик медленно наклонился, упираясь кулаками в столбы кровати, так что дерево жалобно затрещало. Его лицо, опаленное вчерашним морозным солнцем на охоте, замерло в нескольких дюймах от лица дочери. — Откуда я знаю? — его голос стал пугающе тихим, вибрирующим от сдерживаемого гнева. — Вчера ты просила «глотнуть воздуха» над Волчьим лесом. Обещала вернуться к закату. Но вместо тебя к закату вернулся лишь твой Игниисар — он кружил над Винтерфеллом один, беспокойный, пахнущий солью моря и дымом, который не растет в наших лесах. — Он резко выпрямился, и его тень накрыла Рию, как грозовая туча. — Я не дурак, Вальерика. Я знаю, как летит дракон, когда ему дают волю. И я знаю, что заставило тебя так спешно сбежать отсюда. Тот трактирщик, с которым ты шепталась в городе… Галмар уже вытряс из него правду. Про бал в Королевской Гавани. Про принцев, которые празднуют свою спесь, — он шагнул вплотную к изголовью, его взгляд впился в её бледное лицо. — Ты думала, что сможешь слетать в это змеиное гнездо, развлечься и вернуться незамеченной? Но ты лежишь здесь, и от тебя за версту несет не «ледяным воздухом», а южной гнилью и чужим огнем, —Ульфрик схватил её за подбородок, не больно, но властно, заставляя смотреть себе в глаза.— Говори мне... Кто там, на юге, посмел коснуться моей дочери так, что она вернулась домой не воином, а раненым зверем? Если этот драконий выродок думает, что он в безопасности за своими стенами, он плохо знает Буревестников. — Никто меня не тронул! — выкрикнула она, и голос её сорвался, хлестнув по каменным стенам, как сорванная струна. Риа резко подалась вперёд, и в её глазах вспыхнул тот самый первобытный, драконий огонь. — Думаешь, я бы позволила? Да я сама возьму то, что захочу, и кого захочу! Тяжёлое меховое одеяло сползло, обнажив тонкую ткань рубашки и острые, напряжённые ключицы. Она дышала часто, загнанно, но это была не немощь — это была ярость зверя, прижатого к стене. Ульфрик не шелохнулся. Его лицо оставалось гранитной маской, но в глубине ледяных глаз блеснула острая, режущая догадка. Он видел перед собой не жертву, а воина, который проиграл битву самому себе. В её крике он услышал не страх, а жгучий, ядовитый стыд, который заставляет защищаться до последнего вздоха. — «Сама»... — повторил он медленно, словно пробуя на вкус это признание. Его взгляд, тяжелый и проницательный, скользнул по её лицу, по судорожно сжатым кулакам и тому, как она инстинктивно пыталась закрыться, спрятать ту самую боль, что выдавала её с головой. Пазл в его сознании сложился в беспощадную картину. Тишина в покоях стала осязаемой, нарушаемой лишь сухим треском поленьев, похожим на хруст костей. — Так, — наконец произнёс Ульфрик. Громовая ярость в его голосе сменилась мертвенным холодом, который был в сто крат страшнее. — Значит, тебя не ломали. Ты... выбрала это, —он медленно поднялся во весь свой огромный рост, и его тень накрыла Рию, точно саван.— Ты отдала себя кому-то в этом змеином гнезде, — это был не вопрос, а приговор. — И теперь ты глотаешь яд мейстера, пытаясь выжечь последствия своего безумия. Говори мне... кто этот смертник, Вальерика? Кто заставил кровь Буревестников забыть о чести ради одной ночи в столице? Риа почувствовала, как горечь отвара в горле смешивается со стальным привкусом решимости. Галмар и отец могли знать о её маршруте, но имя Деймона всё еще оставалось её единственной, самой опасной тайной. — Я не скажу! И не смей меня пытать! — рыкнула она, и этот звук, низкий и гортанный, больше походил на предупреждающий рык зверя. Риа одним рывком отбросила тяжелые меха и поднялась. Её качнуло, в глазах на миг потемнело от слабости и действия ядовитых трав, но она выстояла. Спина прямая, кулаки сжаты до белизны, взгляд — чистое, неукротимое пламя. — Это моя тайна. Моя жизнь! Не твоя, отец! Она стояла перед ним — бледная, дрожащая, в одной тонкой рубашке, которая подчеркивала её внезапную хрупкость. Но в этой хрупкости было столько упрямства Буревестников и ярости северных волков, что даже Ульфрик на мгновение замер. Она защищала свою территорию. Она защищала его. Ульфрик не шелохнулся. Гнев в его глазах, еще секунду назад готовый испепелить всё вокруг, медленно остывал, превращаясь в тяжелую, свинцовую печаль. Он видел свою дочь насквозь и понимал: сейчас перед ним не капризная девчонка, а женщина, принявшая решение, которое может стоить ей жизни. — Хорошо, — произнес он неожиданно тихо. Его массивная грудь тяжело вздымалась. — Не говори. Я не стану вырывать слова из твоего горла, Риа. Ты выросла, и твои грехи теперь — только твоя ноша, — он сделал шаг назад, разрывая ту душную близость, что давила на неё. Но взгляд его остался таким же острым, как зазубренная сталь. — Но запомни: то, что ты прячешь в себе, уже проросло, — его голос стал ледяным, отточенным, как лезвие меча. — Оно в твоей внезапной слабости. В том, как ты дрожишь, оберегая его имя. Если этот человек из Королевской Гавани... если в нем течет кровь Таргариенов... — Ульфрик замолчал, и эта тишина была страшнее любого крика. Она была пропитана запахом будущей войны и гари.— Если это так, — закончил он, — то ты принесла в наш дом не просто позор. Ты принесла в Винтерфелл огонь, который сожрет нас всех. Прошло несколько дней, и Риа наконец почувствовала, как жизнь возвращается в её жилы. Тягучая, липкая тяжесть внизу живота отступила, оставив после себя лишь призрачное, почти неуловимое покалывание — эхо, которое уже не мешало дышать. Тело снова наполнялось знакомой упругостью, а в глазах, еще недавно затуманенных болью и ядом, снова вспыхнул острый, хищный огонь. Она выбрала одежду, в которой чувствовала себя собой: плотные кожаные штаны, высокие сапоги, тунику из грубой шерсти и плащ, отороченный густым мехом. Холодный воздух во дворе Винтерфелла показался ей лучшим лекарством — он ворвался в легкие, выжигая последние следы немощи и запахи мейстерских покоев. В башне мейстера время словно застыло. Тот же запах сушеной полыни, пыли и старого пергамента, та же гнетущая тишина, в которой каждый шаг по камню звучал слишком громко. Лювин поднял голову от своих записей. — Леди Вальерика, — произнес он, и в его голосе послышалось облегчение. — Вы выглядите... иначе. Кровь вернулась к вашим щекам. Как вы себя чувствуете? — Сильнее, — коротко отрезала она, подходя к его столу. Голос больше не дрожал, в нем снова звенела сталь. — Тяжесть исчезла. Тело чисто. Я здесь, чтобы убедиться, что всё закончилось. Что всё... под контролем. Она смотрела на него в упор, ожидая окончательного приговора. Ей нужно было знать наверняка: вытравила ли она горькими травами ту связь, что зародилась в пламени и ярости, или Дракон оказался сильнее мейстерского яда? — Проверим, — сухо отозвался мейстер. В его голосе не было сочувствия, лишь профессиональная беспристрастность. — Пульс, дыхание, температура. И мне понадобятся ваши ответы. Предельно честные, Вальерика. Малейшая ложь сейчас сделает мои выводы бесполезными, — он обхватил её запястье. Сухие, холодные пальцы Лювина легли на пульс, словно зажимы. Риа закрыла глаза, уходя в себя. Она слушала ритм собственной крови — теперь он был ровным, гулким и мощным, без той лихорадочной чечетки, что била в виски после приема отвара. — Пульс в норме, — пробормотал он, отпуская руку. — Сильный, наполненный. Дышите глубже, дитя. Не задерживайте воздух. Она сделала медленный вдох. Морозная свежесть, пробравшаяся в башню сквозь узкие окна, наполнила легкие до самого края. Выдох. Ни боли, ни спазмов, ни того удушливого чувства, будто внутренности скручивает раскаленной проволокой. Только кристальная, ледяная легкость. Мейстер Лювин отошел к столу и плеснул в чашу немного воды, глядя, как Риа поправляет рукава туники. Его взгляд стал тяжелым, изучающим. — Травы, что я дал вам, — яд. Они должны были вызвать бурю, очищающую лоно. Скажите... — он на мгновение замялся, подбирая слова. — Были ли схватки? Выходила ли кровь сгустками, или это было лишь обычное женское недомогание? Чувствуете ли вы тошноту по утрам сейчас, когда действие полыни закончилось? Риа молчала мгновение, прислушиваясь к странному покою внутри. Она знала, что отвар должен был принести мучения, но её тело будто... поглотило его. Словно её драконья суть просто переварила яд, не заметив сопротивления. — Живот тянуло, — ответила она наконец, глядя мейстеру прямо в глаза. — Была кровь. Но не было той режущей боли, о которой вы предупреждали. Тошноты нет. Только голод. Сильный, почти звериный голод. Лювин нахмурился, его брови сошлись у переносицы. Он медленно кивнул, но в его жесте не было уверенности. — Ваша кровь... она иная, — тихо произнес он, почти про себя. — То, что убило бы обычную девушку, вы перенесли как легкую простуду. Мы подождем еще седмицу. Если природа возьмет свое — мы узнаем. Но помните: если плод защищен магией вашей крови, обычные травы могут оказаться бессильны. Седмица прошла в томительном ожидании, но каждый новый рассвет приносил Рие всё большее облегчение. Организм, измученный горьким отваром и внутренним раздором, наконец вернулся в свой привычный ритм. Те признаки, которых она так опасалась, не проявились. Тело осталось её собственным — свободным от чужого присутствия. Когда она снова вошла в кабинет мейстера Лювина, старик даже не стал задавать вопросов. Он увидел всё по её походке — легкой, уверенной, лишенной той оберегающей осторожности, что невольно появляется у женщин, носящих плод. — Природа взяла своё, леди Вальерика, — тихо произнес мейстер, откладывая в сторону пустой свиток. — Травы сделали своё дело, или же боги решили, что этой связи не суждено пустить корни. Вы чисты. Риа остановилась у окна, глядя на заснеженные дворы Винтерфелла. Внутри неё не было ни радости, ни торжества — только странная, звенящая пустота. Та нить, что связывала её с Деймоном Таргариеном, теперь была обрезана физически, оставшись лишь призрачным ожогом в памяти. — Значит, всё закончилось, — проговорила она, и её голос прозвучал как хруст первого льда. — Закончилось здесь, — Лювин внимательно посмотрел на неё поверх своих очков. — Но шрамы на душе не лечатся полынью. Будьте осторожны, дитя. Драконы не любят проигрывать, даже если их победили в их собственном логове. Риа обернулась. На её лице снова заиграла та самая дерзкая, хищная улыбка, которая когда-то так взбесила сереброволосого принца. — Пусть попробует забрать долг, мейстер. Теперь я знаю его на вкус, а он знает мой. И на этот раз я встречу его не в кладовой, а в небе. Она вышла из башни, чувствуя, как морозный ветер окончательно смывает с неё остатки южной пыли. Она снова была Медвежьей Волчицей. Свободной. Непокоренной. И абсолютно одинокой в своем триумфе.