Chapter 8: «So it’s possible»

      О’Брайен выглядывал в окно в своём кабинете, поочерёдно общаясь то с шефом, то с его заместителем, когда начальник был занят.       — Реформируйтесь!.. Выходите на чистую воду!.. Снимайте маску!.. — сторонники Уильяма Эммерсона не теряли времени впустую, постоянно скандируя тезисы посланий, отправленных убийцей в участок.       Снаружи Южного отделения полиции уже происходили первые стычки между протестующими и тактической группой, но спецназ был связан по рукам и ногам. Шеф строго-настрого запретил силовой разгон и использование слезоточивого газа, позволив лишь обеспечить «коридор» и выстроить линию из щитов.       Затесавшиеся среди толпы вандалы и грабители не упустили шанс воспользоваться беспомощностью «свиней» и уязвимостью ближайших к участку магазинов, вышибая окна и вытаскивая всё, что могли утащить.       Обеспокоенные, жаждущие справедливости граждане приносили фотографии Джимми Линкольна и Чарли Эммерсона, а также других, пострадавших от неправомерных действий полиции.       Камни то и дело глухо отскакивали от щитов тактической группы, а осколки стекла от бутылок звонко падали им под ноги.       Шум с улицы доносился внутрь участка, где полтора часа назад, благодаря резервному генератору, пусть и с перебоями, но удалось восстановить освещение.       Сотрудники долго не решались выходить на улицы, отсиживаясь внутри, рассчитывая, что в участке им будет безопаснее.       Когда с оглушительным треском камень вышиб первое окно в участке, стало очевидно, насколько же обстановка накалилась.       О’Брайен даже головы не повернул, лишь сухо доложил о происшествии начальнику.       Решения спускались медленно, по длинной цепочке, пока наконец мэр не сказал комиссару своё слово, о котором шеф сообщил О’Брайену:       — Участок перестанет быть мишенью, если опустеет, — приказ звучал как чуждый бред, в который шеф и сам совершенно не верил. Очевидный политический манёвр мэра — надежда, что если он прогнётся, то сможет сохранить должность.       Тим попытался спорить и объяснить свою позицию, однако на каждый аргумент получал одни и те же слова:       — Это приказ, — хладнокровно ответил шеф. — Если вы не способны безопасно эвакуировать участок — я найду того, кто способен.       Чёрт, шеф, комиссар и мэр ведь даже не здесь. Они не видели того, что творится снаружи. Должно быть, они посчитали, что О’Брайен драматизирует… Можно ли их вообще винить за подобные мысли?       Выхода не оставалось. Пришлось в спешном порядке готовиться к эвакуации.       — Слушайте все, — О’Брайен обратился к подчинённым, пытаясь удерживать ровный голос. — В первую очередь выносим оружие, боеприпасы и амуницию. Потом документы, наркотики и улики по открытым делам, особенно дело Эммерсона…       Мало кто вообще вслушивался в слова О’Брайена, предпочитая шум и голоса, долетавшие снаружи.       — Оружие! Улики! Документы! Ноги в руки и за дело! — прикрикнул капитан, обращая на себя внимание. — Приказ понятен?!       — Есть, сэр, — по язвительной интонации нетрудно было понять, что далеко не все коллеги поддерживали Тима, однако приказ есть приказ, а О’Брайен всё ещё оставался капитаном.       Вскоре копы носились по участку, в спешке забрасывая в сумки и портфели всё, что могли унести.       Закончив перебирать бумаги на своём столе, Тим посмотрел на бодро улыбающихся свиней на чашке, прежде чем оставил её позади, захлопнув за собой дверь.       Офицеры и детективы из отдела расследования убийств тащили защитную амуницию, дубинки и помповое оружие, сваливая всё по столам в кучи.       — У нас не хватает экипировки, — заметила Краус, стоявшая у одного из столов и крепившая нательную камеру к своему бронежилету, который выглядел особенно нелепо поверх офисного костюма.       — Пусть в первую очередь надевают те, за кем бронежилеты закреплены, — распорядился О’Брайен, подошедший к ней.       Он достаточно быстро заметил на столе личные бронежилет и каску, затем взял один из дробовиков и извлёк патрон двенадцатого калибра с зелёной гильзой.       — Это неправильно, — внезапно нахмурившись, заявила Дебора. — Копы не должны вестись на провокацию.       — Я формально приму твою позицию к сведению, — сухо ответил Тим, вернув резиновый патрон в подствольный магазин.       — Исполняющий обязанности капитана, — послышался отталкивающе знакомый голос позади.       «Ну конечно же…»       Обернувшись, О’Брайен увидел перед собой Стефани, не сводившую с него взгляд. По её нескрываемому вальяжно любопытному виду она скорее походила на акулу, нарвавшуюся на косяк рыб, чем на жертву полицейского произвола.       Формально, под давлением юристов, работавших на «Герольд», с неё быстро сняли обвинения, но из-за скопившейся у участка толпы даже спокойно выпустить её было опасно.       Она подошла к столу и ладонью опёрлась о край, постукивая по деревянной поверхности пальцами с ухоженными накрашенными ногтями — своеобразная интерпретация френча: бирюзовый шеллак в несколько слоёв покрывал ногти, а на кончиках — белый, нанесённый тонкой линией. В текущей ситуации даже её маникюр воспринимался как чёртова насмешка.       — Готовитесь к эвакуации? — поинтересовалась она, поковыряв ногтем край бронежилета на столе. — И какой же у вас план?       — Детектив Краус отвечает за вашу безопасность, — с приметным, наигранным равнодушием ответил Тим. — Большего вам знать не обязательно.       — Мне ведь тоже выходить с вами… Или вы всё ещё считаете меня виновной? — не унималась Стефани. — Не забывайте: сейчас ваша жизнь зависит от того, что я расскажу своему адвокату… — по деловой интонации трудно было определиться, была ли это угроза или констатация факта.       — Не знаю, сообщница вы или нет, но вы с Эммерсоном чертовски хорошо спелись.       — Не думаю, что кто-то смог бы подложить вам свинью покрупнее, чем вы сами, — метко возразила журналистка, пожав плечами.       Лампочки в помещении пару раз моргнули. О’Брайен сжал зубы, сдержанно выдохнув. Годы работы Стефани в журналистике напоминали о себе. Её слова звучали, словно формулировка в ещё ненаписанном выпуске «Герольда».       — Вы незаконно арестовали меня, так дайте хотя бы комментарий, — она всё не оставляла попытки извлечь для себя выгоду даже в кризисной ситуации.       — В двух кварталах точка эвакуации. Там нас будут ждать автобусы. Здание окружено, стоянка тоже, поэтому придётся выходить через эвакуационный выход и надеяться, что удастся пройти. Тактическая группа обеспечит коридор и… надеюсь, всё пройдёт спокойно, — объяснил О’Брайен, подняв со стола свой бронежилет — тот самый, который ковыряла Стефани, — и протянув ей его. — Потом эвакуируется тактическая группа.       — Не так уж сложно говорить правду, так ведь? — журналистка кивнула и взяла в руки бронепластины, покрытые чёрным композитным волокном с липучками. — А оружие зачем?       — Самозащита.       — Как с Линкольном?       — Просто заткнитесь… Ладно? И так голова болит, — отрубил О’Брайен, переводя взгляд на Дебору. — Краус, она твоя подопечная. Помоги ей с экипировкой.       Когда приготовления были завершены, полицейские колонной выстроились у эвакуационного выхода. Тим находился впереди колонны без должной защитной экипировки. Он постоянно прокручивал у себя в голове мысль, что Краус была права и бросать участок — идиотская затея.       Чуть позади, по правую руку О’Брайена, стояла детектив Краус, не сводившая взгляд со Стефани рядом с ней. Обе в касках и бронежилетах, как и большая часть сотрудников.       Отдельные офицеры в длинной колонне тащили ящики, сумки, пакеты и рюкзаки; другие сопровождали закованных в наручники задержанных; третьи же были вооружены дробовиками с резиновыми пулями или полицейскими дубинками.       Через считаные минуты раздался вызов по рации от лейтенанта тактической группы с вопросом о готовности покинуть участок. Тим снял устройство с пояса и произнёс:       — Подтверждаю.       Секунда шипения — и лейтенант дал добро на начало эвакуации.       Тим прикоснулся к прохладной металлической ручке правой рукой, чувствуя, как мурашки от холода пробежали по коже. Он надавил вниз и первым вышел в шум. Крики и проклятия, треск и грохот, требования реформации звучали со всех сторон.       Примерно в трёх ярдах друг напротив друга, между зданиями, располагались двойные линии щитов тактической группы, образовывая живой коридор. Занятые в суматохе переулки позволили установить прямой коридор почти в три сотни ярдов длиной с ограниченным количеством бойцов.       Несмотря на ночное время, из-за скопившейся массы людей создавалось ощущение духоты. Пот выступал на лбу О’Брайена, когда он вёл колонну за собой.       Колонна не успела пройти и полквартала, как что-то стеклянное перелетело через линию спецназа. Раздались звон и глухой удар, сопровождаемые чьим-то криком.       — Офицер ранен! — доносилось позади.       К несчастью, это было лишь начало. Вскоре прозвучал сигнал о прорыве периметра, за которым последовал первый оглушительный выстрел. Кто стрелял?.. Чем?.. Тим не видел этого, как и не понял, в какой конкретно момент приказ шефа окончательно стал значить не более чем надпись на заборе.       — Какой придурок открыл огонь?.. Не стреляйте!.. Газ по команде! — крики и приказы, разделённые временем, слились в один неразборчивый поток.       Это совершенно не походило на эвакуацию. Скорее уж на неразбериху!       Сердце рвалось из груди, а лёгкие сжимались от тяжёлого, но почти неслышного в общем хаосе дыхания.       Всё происходило быстро. Настолько быстро, что мозг не успевал улавливать происходящее, пока, пару минут спустя, О’Брайен наконец не увидел впереди свет от приближавшихся фар.       — Тим! Тим, помощь нужна! — голос детектива Краус вдруг прорвался сквозь рацию. — Я не утащу её одна!       Слова Краус стали для него ударом. Он остановился, едва не подвернув ногу.        О’Брайен вытер заслезившиеся, вероятно от долетавшего газа, глаза и обернулся.       Копы стадом неслись к свету, оббегая коллег. Некоторые были ранены; другие тащили на себе третьих. На полу валялись кучки разбитого стекла, а на целостность улик, похоже, всем уже плевать — даже одна из бирюзовых коробок по делу Эммерсона, растоптанная, валялась прямо на земле. Но погибших, к его удивлению, видно не было.       Умудрившаяся где-то потерять нательную камеру, Краус тащилась в толпе, придерживая Стефани, помогая ей удержаться на ногах. Особенно жалкое зрелище, учитывая, что Дебора была ниже на несколько приличных дюймов.       — Я ногу подвернула, — с истерическим смешком, не иначе как оправдываясь, заявила Стефани подошедшему О’Брайену.       — Пойдём, — бросил Тим, перехватив её под руку и продолжив движение в сторону остановки.       Вскоре тронулся первый автобус, за которым последовали и другие.       Не прошло и трёх минут с момента отбытия, как О’Брайен, глядя на забитые ряды сидений, задал вопрос:       — Какой тупоголовый кусок дерьма начал палить?       Голос дрожал от злости и отскакивал от металлической обшивки внутри салона, разносясь эхом, даже несмотря на количество людей в автобусе. Он уже хотел было продолжить, как зазвонил его телефон.       Тим услышал именно то, чего и ожидал, что не принесло ему ни облегчения, ни раздражения — лишь вогнало в едва ли не совершенное безразличие, уловимое в его ответах:       — Да… Вас понял, сэр.       О’Брайен сбросил вызов. Он опустошённо выдохнул, подойдя к детективу Краус. Тим снял со своего пояса значок и рацию, которые тут же вложил ей в руки.       — Шеф?       — Зам.       — Мне жаль, Тим.       — Не начинай… — покачал он головой, достав пистолет и также отдав ей. — Я облажался по полной, и мы оба это знаем.       — Капитан, — услышал он голос Стефани, сидевшей напротив Краус.       Её ладонь была пробита куском стекла, потому рядом с ней сидел медик и вытягивал остаточные осколки пинцетом. Впрочем, к удивлению, журналистка весьма стойко, практически не подавая вида, переносила боль.       — Без комментариев, — коротко ответил О’Брайен.       — Если от этого вам легче, я ещё раз повторю, что мой источник не Уильям Эммерсон! — раздражённо выпалила журналистка.       — Тогда кто? Это коп?       — Если я скажу — нарушу право источника на анонимность… — Стефани чуть дёрнулась, когда медик обработал её руку, прежде чем добавила: — А у меня есть принципы.

***

[MPD Bodycam. Assigned to: Kraus, Deborah (Homicide Detective)] [2019-07-17 | T07:53:42Z] [AXON BODY 2 | X81320601] [Жёлтый логотип AXON] 03:53:42 - 03:53:55: (Камера подёргивается. Микрофон улавливает шум толпы. О’БРАЙЕН выходит через эвакуационный выход. Камера следует за ним. Объектив немного запотевает в правом углу. Видны линии спецназа по бокам. Справа заметна левая рука и фрагмент спины СТЕФАНИ ВОЛОШИН в бронежилете. Она слегка обогнала камеру.) КРАУС (тихо): «Держись ближе». (Рука КРАУС хватает ВОЛОШИН за лямку бронежилета и подтягивает ближе.) ВОЛОШИН (резко): «Не прикасайся». (ВОЛОШИН одёргивается, но сбавляет шаг.) 03:53:56 - 03:55:12: (О’БРАЙЕН всё ещё впереди. Камера продолжает движение десятки ярдов. Слышно звук разбитого стекла. Крик.) ГОЛОС (сквозь шум): «Офицер ранен!» КРАУС (тихо): «Голову вниз». О’БРАЙЕН (доносится): «Продолжаем [неразборчиво]! Тащите, если нужно!» 03:55:13 - 03:56:02: (Колонна продолжает движение. Стук. Возгласы.) ГОЛОС (сквозь шум): «Коридор [неразборчиво]! Прорвали [неразборчиво]!» (Раздался звук выстрела. Камера уходит вниз и снимает асфальт. Тишина.) О’БРАЙЕН (доносится): «Какой придурок открыл огонь?!» ВОЛОШИН (громко): «Что за чёрт?!» КРАУС (тихо): «Твою ж мать…» 03:56:03 - 03:56:39: (Звон. Куски разбитого стекла на асфальте. Неразборчивый гул. Звуки выстрелов. Камера приподнялась. Спина О’БРАЙЕНА в кадре.) О’БРАЙЕН (сквозь шум): «Не стреляйте!» ЛЕЙТЕНАНТ СПЕЦНАЗА (по рации): «Газ по команде! Пускайте [неразборчиво]!» СТЕФАНИ (громко): «Кто стреляет?!» КРАУС (громко): «Без понятия! Бежим!» 03:56:40 - 03:57:47: (Камера безостановочно трясётся почти минуту. Картинка неразборчива. Слышны стрельба, треск и звуки ударов. Камера останавливается. ВОЛОШИН в кадре: упала на пол в горсть стекла. Опирается ладонью в защитной перчатке о пол. Под рукой лужица крови. Короткий визг от боли.) СТЕФАНИ (сквозь шум): «[Неразборчиво]! Я ногу подвернула! Помоги, чтоб тебя!» КРАУС (громко): «Гражданская ранена!» (КРАУС хватает ВОЛОШИН под мышку и помогает подняться. Переворачивает окровавленную ладонь. Крупный кусок зелёного стекла пробил перчатку и торчит из кожи. КРАУС вытаскивает осколок. Кровотечение усилилось.) ВОЛОШИН (криком): «Вот дерьмо!» (Слышен стук. Камера дёргается, однако сохраняет равновесие.) КРАУС (громко): «Не стой, бежим! Обопрись о меня!» ВОЛОШИН (громко): «Хорошо!» (Камера вновь задёргалась.) КРАУС (громко): «Вот этого ты хотела?!» ВОЛОШИН (сквозь шум): «Я хотела узнать правду, мать твою! Фитч мальчишку застрелил, по-твоему, это нормально?! Он [неразборчиво]!» КРАУС (резко): «Я не стану сейчас говорить о Фитче!» ВОЛОШИН (громко): «Он ведь был твоим напарником!?» КРАУС (громко): «Пошла ты к чёрту!» 03:57:48 - 03:58:31: Камера замедляется и окончательно запотевает. Впереди виднеются силуэты в свете фар подъехавшего автобуса за ограждением. Слышно прерывистое дыхание и шипение рации сквозь шум. Капля крови скатывается на объектив.) КРАУС (криком, в рацию): «Тим! Тим, помощь нужна! Я не утащу её одна!» (Камера дёргается и срывается с жилета на землю. Трещина на объективе. Ботинок в кадре.) [Чёрный экран. Звук отсутствует]

***

      Первые солнечные лучи пробились сквозь ночную синеву, когда О’Брайен захлопнул за собой деревянную входную дверь и, не глядя, бросил разодранный пиджак на вешалку. Ноги сами понесли его по скрипучему дощатому полу к гостиной — широкой, просторной комнате с вентилятором, двумя обтянутыми тканью диванами и каменным камином, над которым возвышалась трофейная кабанья голова с длинными клыками-бивнями и пустыми стеклянными глазами. Тим щёлкнул выключателем у входа, наполнив комнату тусклым янтарным светом догорающей лампочки, после чего завалился на диван, прикрыв глаза.       Наконец-то покой… Даже несмотря на то, что О’Брайен уже ждал нашествия прессы у своей двери, эти мгновения спокойствия погружали его в дремоту.       Мысли уже начинали спутываться, когда он почувствовал вибрацию в правом кармане. Звук рингтона прервал общую тишину.       Бессильно вздохнув, Тим достал телефон и, не глядя на экран, принял вызов, поднеся трубку к уху:       — О’Брайен.       Грубый знакомый голос на проводе не внушал никакого оптимизма. Это был шеф… Похоже, уже бывший шеф. Он не истерил, однако по его презрительному тону складывалось впечатление, что он готов был хоть сейчас отправить О’Брайена прямиком в тюрьму.       — Есть погибшие, Тим. Да, ты правильно услышал. Три человека. Один из них коп. Скончался в реанимации от кровоизлияния в лёгком. Я уже молчу о получивших травмы: в прессе утверждают о почти сотне гражданских. Надеюсь, что преувеличивают. Я говорил с Хартом. Он сказал, что умывает руки, и знаешь что? Я делаю то же самое… Как и мой зам, кстати. Через шесть часов, у мэрии, я хочу, чтобы ты выступил с заявлением. Скажешь, что тебе глубоко жаль за случившееся, и публично извинишься перед всеми пострадавшими во время стрельбы и их семьями. И о Стефани Волошин не забудь. Начинай писать свою речь и, ради твоего же блага, позвони адвокату… И ещё, Тим: убедительно, но без нервов. Понял меня?       — Вас понял, сэр.       — Славно. До связи.       Шеф сбросил трубку, не дав Тиму возможности ответить.       — Мать твою! — О’Брайен поднялся с дивана, сразу принявшись расхаживать по комнате, удерживая мобильный в руке.       Тим прокручивал в голове воспоминания о том, как совсем недавно, четвёртого июля, в ту злополучную ночь убийства Марва Бозвика, он приехал на вызов в церковь.       Тогда ещё детектив-лейтенант О’Брайен бегло осмотрел освещённый искусственным жёлтым светом, пропахший запахом воска от свечей неф. Несколько колонн симметрично располагались в помещении, поддерживая расписанные узорами столбы, державшие на себе сводчатые потолки. На каменном полу по обе стороны от синей ковровой дорожки тянулись ряды пустых деревянных скамей. Чуть далее стояли раскладные металлические стулья, полукругом окружавшие область перед алтарём, где на синем ковре было выделено место для скамьи. В центре полукруга, на ковре, лежал мужчина — глаза закрыты, а из носа сочилась кровь.       Посетители спешно покинули помещение, ожидая своей очереди давать показания снаружи, и лишь Питер Данливи — поседевший мужчина средних лет в очках и белом поло с зелёными узорами — ссутулившись, сидел на деревянной скамье напротив бессознательного тела.       О’Брайен присел перед пострадавшим мужчиной и приложил пальцы к его сонной артерии, почувствовав подушечками пальцев чётко уловимый пульс.       — Хотя бы жив, — он почесал затылок, умостившись на одном из металлических стульев.       Пит всё ещё был на испытательном сроке, а уже влез в драку… Хотя, по его словам, вина лежала на пострадавшем: пьяница полез на спонсора, и ему пришлось вмешаться. С его слов одного удара хватило, чтобы разбить нос и отправить пропойцу в нокаут. Свидетели и сам спонсор подтвердили версию Данливи.       О’Брайен не был намерен ломать жизнь бывшего копа из-за попытки удержать порядок на встрече анонимных алкоголиков.       Выйдя из тюрьмы, жизнь Питера Данливи устремилась вниз по спирали алкогольной зависимости, в которой он топил свою грусть, одиночество и, возможно, даже чувство вины. Лишь восемнадцать месяцев назад он нашёл Бога… Впрочем, не столько Бог, сколько ночлежка в церковном подвале помогла ему отыскать трезвость.       Он и так настрадался достаточно. В конце концов, что, если не лояльность, — фундамент всего Южного отделения?       Похоже, Тима ждала похожая судьба: потеря репутации; алкоголизм; отсутствие постоянного жилья; драки с отбросами общества… А в худшем случае и вовсе тюрьма.       «Сегодня я прикрыл Пита, а завтра некому прикрыть меня».       Он остановился возле камина, взглянув на секача на стене. Пустые глаза, словно живые, уставились на него сверху вниз. Тим и сам не заметил, как ненароком выпустил телефон на пол.       Оторвавшись от животной морды, он пробранился вслух и, наклонившись, поднял мобильный. В углу тёмного экрана виднелась потёртость. К счастью, это была лишь дешёвая защитная плёнка, покрывавшая дисплей.       В отражении прямо позади Тима маячил всё тот же треклятый трофейный кабан. Или… Нет! Это была свинья! Свиное рыло в капюшоне!       Не успел О’Брайен дёрнуться, как руки в кожаных перчатках тут же накрыли всё его лицо белой тканью, источающей приторно-сладкий запах хлороформа.       Тим потянулся к кобуре, сразу сжав шуршащую кожу, в поисках отсутствующего пистолета. Тело словно переставало слушаться. Колени подкашивались, а пальцы разжались. Даже собственные лёгкие будто работали против него, предательски учащая дыхание.       Он почувствовал горький привкус во рту, который в совокупности с шумом в ушах заставлял кислотный ком подступить к горлу, а голове закружиться — погружая его во тьму.

***

(Написано от руки. Неровный дрожащий почерк. Присутствуют пятна крови на помятой бумаге) … И.о. капитана О’Брайен: «Без комментариев» Офицер Джонс (контужен?): «Я… я вообще первый пострадал! Мне банкой по голове прилетело… по шлему! Я упал с ящиком. Если бы не Барретт, то не дошёл бы… Не уверен… Спросите кого-то ещё» Офицер Барретт (нервы сдают?): «Конечно, Джонсу нужно было помочь… Вы очень милая, кстати… Я рассказывал, как однажды Эммерсон меня ножом в руку пырнул? А ведь я ни разу взятки не брал… А виновен?.. Ну так Эммерсон, очевидно же… и О’Брайен» Офицер Льюис: «Сильва первый выстрелил. Я шла рядом с ним и видела. Капитан тут ни при чём. Он приказал «не стрелять», я лично слышала. Меня назовут крысой, но я не хочу, чтобы у О’Брайена были проблемы ещё и из-за этого» Сержант Сильва: «А что мне оставалось делать, когда какой-то идиот заехал мне битой по голове? Я стрелял В ВОЗДУХ! В ВОЗДУХ! О’Брайен во всём виноват! Из него капитан, как из меня бойскаут» Офицер Ливингстон: «Конечно же, О’Брайен. Если бы не он — нам бы не пришлось выходить в первую очередь, но и спецназ хороши. Коридор держали, как кучка клоунов. Цирк, а не отдел» Детектив Питерсон: «Отстаньте, мне плевать. Я завтра пишу заявление и увольняюсь» Детектив Краус: «Не сейчас. И хватит всё записывать! Кто тебе вообще ручку и бумажку дал?» … (Фрагмент из заметок Стефани Волошин. Из опроса в эвакуационном автобусе)

***

      Взошедшая час тому заря отметила окончание ночи. Очередной бессонной ночи, напоминавшей о себе безостановочной пульсацией в ушах.       Уютные, покрытые чёрной кожей, сиденья и ночная свежесть, заполнявшая салон отцовского ретро-автомобиля через открытые окна, не давали Зику сойти с ума.       Ему пришлось вернуть свой рабочий «Шевроле», но уже через неделю ему передали отцовское авто, обнаруженное у Мыловаренной фабрики на 11-й улице. Шенк не тронул машину, а полиция не обнаружила внутри никаких вещественных доказательств, чтобы больше хранить её как улику.       Красный «Додж Челленджер 2009» шефа Бэнкса у частного дома О’Брайена привлекал бы слишком много внимания — включая, вероятно, и самого Тима, — потому Зик предпочёл припарковаться в шести минутах езды.       Более двух часов он таращился в сенсорную панель автомобиля, к которой он подключил свой ноутбук.        Диагональ сенсорной магнитолы, установленной Маркусом, составляла десять дюймов. На дисплее отображались трансляции с камер у дома номер 119 по улице Коулз — дома О’Брайена: крупная запись на весь экран и несколько мелких прямоугольников по бокам.       Он установил три скрытых камеры со встроенными SIM-картами, потратив на них чуть менее полутора тысяч долларов: первую он  спрятал в кустах через дорогу, напротив фасада; ещё одну — в самом доме, у лестницы, ведущей на второй этаж, где в объектив также попадала входная дверь изнутри; последнюю — в гараже.       Потребовалось некоторое время и упорство, дабы пробраться в дом, но, к счастью, Зику было уже не впервой вскрывать замки. Умение, которым он не слишком-то гордился, но которое однажды спасло ему руку, а теперь вновь пригодилось.       Бэнкс неразборчиво бубнил себе под нос, отпивая энергетический напиток из полупустой жестяной банки, в которую он также добавил несколько, как ему показалось, «капель» дешёвого виски.       Зик встряхнул головой, проведя пальцем по сенсорному экрану. Он делал это каждые несколько минут, увеличивая размер записи каждой камеры поочерёдно… Ничего нового: вот входная дверь; вот покачивающиеся шторы у окон, по обеим сторонам у двери; вот пустая напольная деревянная вешалка; вот светло-коричневый коврик у входа и наконец уголок прохода в гостиную. Тим так и не вернулся домой, а Эммерсон всё ещё не объявился…       — Чёрт, чего он тянет… — продолжал бормотать Бэнкс, сделав очередной глоток.       Судя по отсутствию привычного покачивания штор — видео опять зависло на несколько секунд. И так периодически, на всех камерах уже последние минут с сорок.       Зик раздражённо постучал пальцами по дисплею. Картинка чуть потемнела, прежде чем трансляция продолжилась. На дисплее отражались очертания лица: уставшего, припухшего, неухоженного, обросшего, мало походившего на привычное лицо детектива Бэнкса.       «Наконец-то заработало» — он поправил револьвер за поясом: револьвер Маркуса Бэнкса… Чёрт, отец никогда не уделял ему достаточно внимания, но сейчас… Не будь Маркуса, Зик не имел бы автомобиля; оружия; квартиры… уже обеих квартир; да даже деньги за неделю безработицы закончились бы. Было ли у него сейчас вообще хоть что-то своё?       Лицо Зика скривилось в гримасе, выражающей презрение к самому себе, когда он задумался об этом, и в очередной раз на автомате переключил увеличенную трансляцию: выложенная бетоном дорожка, ведущая от тротуара к нескольким ступенькам на открытом крыльце перед деревянной входной дверью.       Последним глотком он опустошил жестяную банку «Рокстара» и забросил её в дверной карман автомобиля.       Глаза мимолётно слиплись. Лишь на минутку… За минуту ничего не случится…       «Нет… нельзя» — мысленно обратился к себе Зик, влепив одну звонкую отрезвительную пощёчину по собственной физиономии, прежде чем снова открыл глаза.       Особенное внимание стоило уделить машинам, припаркованным у тротуара, однако и там ничего необычного: всё тот же грузовик, приехавший почти два часа назад, и… Минуту…       «Мне кажется или..» — задумался Бэнкс, вглядываясь в экран.       У тротуара стояла ещё одна машина. Чёрный SUV припарковался у дорожки возле грузовика. Дверь со стороны водительского сиденья открылась — и из салона показалась фигура. Фигура в ветровке и… маске свиньи с длинными волосами.       «Он уходит…» — услышал он в голове столь знакомый голос отца. — «Не дай ему уйти».       Дыхание будто остановилось, сердце выпрыгивало из груди, а дремота исчезла. Зик надавил на газ и крепко сжал руль.

***

[Полицейская частота] Диспетчер: «…Повторяю, в настоящее время участок подвергается актам вандализма… Трансляция информации по всему городу: Южный городской полицейский участок скомпрометирован». (Звук радиопомех)

***

      Покрытая полопавшимися волдырями рука резко отшатнулась от источника жара, как только зафиксированный в сидячем положении Тим О’Брайен приоткрыл глаза. Взгляд цеплялся за знакомый ему интерьер гостиной, если не учитывать, что диваны отодвинуты в угол, а прямо на бивнях кабана-трофея на стене повис старый телевизор. Провод тянулся от телевизора и подсоединялся к чёрному переходнику у камина.       Комната едва освещалась светом из окна, пробивавшимся сквозь тёмно-серые плотные шторы. Голова кружилась и раскалывалась, словно после передозировки, а уши не покидал стойкий гул.       — Боже, прости меня! — выкрикнул О’Брайен, оббежав комнату глазами.       Капитана нельзя было назвать особо верующим человеком, но сейчас он был готов обратиться к любым высшим силам за помощью.

~~~

      Зик остановил «Челленджер» возле дома номер 119 по улице Коулз прямо посреди дороги и выбежал из машины, захлопнув за собой дверь.       Он помчался ко входу, предварительно обратив внимание на стоявшие у тротуара машины. Вот они: те самые грузовик и чёрный SUV. Всё сходится.       «Я поступлю правильно. Я не подведу тебя. Я не дам ему уйти, папа», — мысленно повторял себе Бэнкс.       Зик достал две сделанные из шпильки отмычки. Он ввёл натяжитель в замочную скважину, однако быстро убедился, что дверь уже была открыта.       — Боже, прости меня! — крик доносился из одной из комнат, к которой поспешил Бэнкс.       Забежав в гостиную, он увидел… О’Брайена!?       Невозможно. Что за чертовщина? Неужто алкоголь настолько помутил его сознание? Не мог ведь Шенк провернуть это за считанные минуты? Да и О’Брайен… его ведь не было на камерах…       «Мать твою, неужели, я умудрился вырубиться на час?»       — О’Брайен? — прищурив от удивления глаза, спросил Зик. — Какого хера? Тебя не должно быть здесь.       — Зик, придурок, что ты несёшь?! Заткнись и помоги мне! — едва ли не прокричал Тим, облегчённо выдохнув. — Боже… Иисусе, спасибо тебе.       — Да… Да, секунду, — дёрнул головой Бэнкс, прогоняя навязчивые, неуместные сейчас мысли.       Он бегло осмотрелся вокруг, сразу обратив внимание на один из диванов, где лежала свиная маска, лоскут белой ткани, а также стеклянный флакон, судя по этикетке, с хлороформом. Но где же владелец этой дряни?       Зик перевёл взгляд на устройство: короткие, средней толщины четыре металлических балки держались на стальных опорах, наспех прибитых гвоздями к деревянным половицам. Поверх при помощи шурупов закреплена металлическая решетчатая пластина с приваренной к ней решёткой, стремившейся ввысь, образуя невысокую, до шеи, спинку с вертикальными, подобно клетке, прутьями.       С боков к спинке крепились прямые подлокотники из закалённого металла: ровные стальные полосы, удерживаемые грубыми болтами.       Тело было зафиксировано холодными автоматическими зажимами на ногах и левой руке — по одному зажиму на каждую конечность. Правую руку удерживал браслет из полицейских наручников, соединённый короткой цепью с подлокотником.       Тонкий стальной трос, состоявший из многочисленных проволок, болтался на груди О’Брайена и пересекался за его шеей. Оба конца троса фиксировались на барабанах двух самодельных, работающих от электричества натяжных конструкциях, закреплённых болтами по бокам спинки, прямо напротив шеи капитана, и выполнявших роль лебёдок.       К правому подлокотнику был приварен механизм: объёмная прямоугольная панель удерживала реплику полицейской дубинки из металла, выполнявшую роль рычага.       Под рычагом, внутри прямоугольного блока, была встроена толстая, источавшая жар омеднённая спираль, обвивавшая стержень дубинки, покрывшийся тонкой бледно-желтой плёнкой под воздействием температуры.       Из панели под сиденье тянулись провода, которые через инвертор соединялись с располагавшимся под конструкцией автомобильным аккумулятором. К преобразователю также были подключены провода, исходившие от лебёдок.       Похоже, сам аккумулятор выступал источником энергии для всего механизма.       Система крупных шестерёнок, вероятно, отвечавших за зажимы на конечностях, приводилась в движение рычагом-дубинкой.       Одним лишь своим внешним видом конструкция давала понять, что была собрана по частям, которые наспех соединили между собой.       Зик направил пистолет на одну из лебёдок, внезапно услышав знакомый, размеренный, практически приветливый голос позади:       — Опять пытаешься спасти гнилого копа, напарник? — слова Уильяма Шенка повисли в воздухе. — Не лучший способ, кстати. «Смит-энд-Вессон девятнадцать» твоего отца не пробьёт закалённую сталь.       Бэнкс резко обернулся, направив оружие на столь презренного убийцу.       Одной рукой в чёрной перчатке Шенк держал «глок», направляя его на бывшего напарника, однако, по всей видимости, он не слишком спешил нажимать на спусковой крючок. Должно быть, он всё ещё заблуждался, что они способны стать напарниками.       Поверх серой кофты Уильям накинул незавязанную чёрную плащ-робу.       Пускай голова и была лишена привычной свиной маски, ниспадавшая тень накинутого капюшона скрывала выражение лица.       — Мы с тобой не напарники, больная сволочь.       — Ужасно выглядишь, — невозмутимо заметил Шенк. — Как ты узнал, что я уже здесь?       — Не льсти себе, ты становишься предсказуемым.       — Зик… Ты винишь меня в смерти шефа… — выдохнул Уильям, свободной рукой, также облачённой в перчатку, скинув капюшон со своей головы. Заживавшие, но всё ещё покрытые струпьями раны на лице наглядно напоминали об их с Зиком последней встрече. — Но ты ведь мог спасти его, если бы просто следовал правилам. Ты погнался за мной, хотя мог помочь ему…       — Ни слова больше! — Бэнкс крепче сжал рукоять, целясь в область сердца.       — Ты провалил испытание. Ты убил собственного отца.       Зик громко закричал, надавив на спусковой крючок. Выстрел!       Эммерсон панически заслонил лицо предплечьями, выронив пистолет и завалившись на пол, когда пуля попала ему в грудь. Уильям мучительно закашлялся, прижав руки к груди.       Ни капли крови. Что-то — вероятно, слои кевлара под одеждой — защитило его от попадания. Не успел он подняться, как подбежавший Бэнкс принялся бить его рукоятью револьвера по голове и лицу. Каждый удар приносил внутреннее удовлетворение, а пуля, как Зик надеялся, может и не убила, но, должно быть, сломала пару рёбер или хотя бы жёстко ушибла. Сукин сын заслужил мучений. Пусть почувствует хоть часть той боли, что причинил остальным. Пусть поймёт, какого это, когда оказываешься на их месте.       Несколько ударов — ссадины и разрывы закровоточили.       Как только раздался шум включившегося телевизора, Зик дёрнулся, на мгновение обернувшись и оторвавшись от избиения Уильяма.

~~~

      Искажённый, вырывавшийся сквозь помехи искусственный голос заполнил комнату:       «Здравствуйте, исполняющий обязанности капитана О’Брайен. Я хочу сыграть в игру. Вы отдали приказ разогнать журналистов и незаконно задержали невиновную. Вы предпочли судить их дубинкой, но сегодня дубинка будет судить вас. Через тридцать секунд лебёдки натянут трос достаточно, чтобы вы более не могли его снять. Через сорок — трос перетянет ваше горло. Единственный способ спасти ваш мозг от кислородного голодания — это опустить разогретую дубинку по правую руку от вас до упора и удерживать её, обжигая свою ладонь, пока зажимы не разомкнутся…»       Не успев дослушать правила, Тим ухватился за «дубинку» и с пронзительным криком вдавил её до ограничения.       Боль обрушилась мгновенно — кожа словно вскипела. Новые волдыри возникали и с характерным треском разрывались, обнажая обжаривавшееся мясо.       Речь на проигрывавшейся записи стала едва слышной из-за крика:       «…Вы отняли свободу слова, поэтому вам придётся кричать или замолкнуть навсегда. Жизнь или смерть. Выбор за вами».       Как только начался белый шум, прежде чем телевизор выключился, раздался звук вращающихся барабанов, и трос медленно, но верно начал приближаться к его шее.       Мучение стало настолько невыносимым, что глаза поплыли, а комната погрузилась в тень, однако О’Брайен продолжал цепко сжимать раскалённую сталь — последнюю опору, удерживавшую его от смерти.       Металл въедался глубже в плоть, проникая до сухожилий.       Сердце колотилось так, словно вот-вот разорвётся. Визг рвался из горла сам собой, а мышцы переставали слушаться. Тошнота выворачивала Тима наизнанку. От воплей он едва не задохнулся в подступившей рвоте.       По ощущениям прошла вечность, когда боль сменилась полным онемением. Нервные окончания сгорели, и ткань более не чувствовала ничего, пусть рука и продолжала подрагивать под воздействием температуры.       Зажимы со скрипом раскрылись, выпустив ноги и уцелевшую руку, которой О’Брайен, не теряя ни секунды, освободил себя от ещё не успевшего туго намотаться троса.       Он сделал это! Он выжил! Ни один офицер ещё не переживал извращённой игры «Донора Органов».       Правая рука всё ещё была прикована наручником к подлокотнику. Изрядно проблевавшись на деревянный пол, он осторожно проверил карманы: сперва левый брюк, а после — нагрудный рубашки, в котором и обнаружил ключ.       «Значит, это возможно…»

~~~

      В момент промедления резкая острая боль пронзила правый бок Зика: за длинным рукавом плаща Уильям прятал короткий выдвижной клинок, которым он не пренебрёг воспользоваться, вонзив в тело Бэнкса.       Его крик заглушался начавшимися, практически животными воплями О’Брайена.       Кровь хлынула под рукав Эммерсона, когда обессиленный Зик вновь поднял руку, попытавшись снова ударить, однако внезапный поворот лезвия вынудил его отшатнуться и завалиться на бок, выронив револьвер.       Приложив существенное усилие, Зик попытался подняться на ноги, но свежая боль в боку усиливалась при каждом движении. Не в состоянии подняться, он ухватился руками за рану, жадно хватая ртом воздух, чувствуя как тёплая жидкость протекала сквозь пальцы.       Мимолётная заминка — недопустимая роскошь. Пока он тут пытался перевести дыхание, Шенк, должно быть, уже полз за своим «глоком».       «Нельзя терять времени…», — мысленно повторял себе Зик, прошипев и потянувшись к револьверу, скользнувшему на ярд в сторону.       Кончики пальцев едва касались оружия.       «Почти… Всего-то ничего… Есть!» — пальцем он зацепил спусковую скобу и подтянул к себе револьвер, взявшись за рукоять.       Позади раздался глухой стук, словно от удара.       Зик резко обернулся, выставив пистолет перед собой, но к своему удивлению увидел дрожавшего, бледного, но живого и стоявшего на ногах О’Брайена. В левой руке он держал пистолет, владелец которого валялся в беспамятстве у Тима под ногами. Судя по всему, он успел поднять «глок» раньше Шенка и ударить его по голове достаточно сильно, дабы Уильям потерял сознание.       — Звони копам, — О’Брайен спрятал пистолет в кобуру. Его губы едва шевелились, когда он обессиленно опустил здоровую руку. Вторая, подобно обгоревшему куску мяса, беспомощно свисала.       Зик издал слабый смешок. Ещё миг он позволил себе перевести дыхание. Глубокий вдох… выдох. Ещё один вдох — и Бэнкс понемногу поднимался: сперва упираясь руками об пол, а после — уже собственными силами. Рубашка пропиталась кровью, а боль в боку сопровождалась ноющим зудом.       — Отойди, О’Брайен. Я вышибу ему мозги, — Зик трясущейся рукой выставил револьвер, шагнув вперёд.       — Не вздумай, — прохрипел Тим, двинувшись вперёд и становясь между Бэнксом и Эммерсоном.       — Сейчас? Серьёзно?! — рявкнул Зик. — Этот кусок дерьма убил Энджи!       — Думаешь, я забыл!? — Тим практически прокричал, болезненно ухватившись за мерзко зудящую правую руку, прежде чем вполголоса добавил: — И он заплатит, но сегодня ты не застрелишь ублюдка.       — Вижу, «реформа» сработала. Самое время, — Зик приставил пистолет со взведённым курком ко лбу О’Брайена. — Отойди в сторону.       Бэнкс крепко сжал рукоятку. Его лицо скривилось в звериной гримасе.       — Сделаешь это — и отправишься в тюрьму… — на выдохе полушёпотом пригрозил О’Брайен, запнувшись.       С десяток секунд Зик вглядывался в Тима широко открытыми, неморгавшими глазами, прежде чем громко выкрикнул:       — Сука! Сука! Сука! — он отступил, заправив револьвер за пояс.       — Полицию… — О’Брайен выдохнул, присев на пол рядом с Эммерсоном. — И… скорую.       Тим сделал ещё несколько глубоких, во все лёгкие, вдохов, сопровождавшихся хриплыми выдохами, прежде чем сполз на пол. Он совершенно не шевелился, но всё ещё дышал: сипло и глубоко. Должно быть, адреналин пошёл на спад.       Он более не мог остановить Зика. Он мог бы убить Эммерсона прямо здесь, прямо сейчас.       «Мать твою, О’Брайен, будь по-твоему…»       Он достал из кармана телефон и набрал «9-1-1». После нескольких гудков наконец прозвучал голос диспетчера:       — «Девять-один-один». Слушаю вас.       Зик коротко объяснил ситуацию, вызвал полицию и скорую помощь, всё это время не сводя глаз с Шенка.       — Да, Уильям Эммерсон… Нет, я не шучу… Да я спокоен, мать вашу!.. Да, жду, — он сбросил вызов, спрятав телефон обратно в карман.       — Вот ведь… — прошептал Зик, когда внезапно почувствовал, как кто-то сзади вонзил иглу ему в шею, вводя какую-то мерзость.       Мышцы свело от внезапной, но всего секундной боли, а картина перед глазами начинала расплываться. Бэнкс выхватил револьвер, резко обернувшись, однако «ватная» ладонь не слушалась, и орудие тут же упало на пол.       Он увидел раздвоившуюся перед глазами фигуру в длинноволосой маске свиньи и… Ветровке!       — Что за… — Зик отшатнулся и растянулся по полу гостиной.       Под собственным весом голова повернулась набок, лицом к лишившимся чувств Шенку и О’Брайену.       Во рту пересохло, а взгляд помутился, полностью расфокусировавшись.       Тёмная размытая фигура медленно приблизилась к такому же нечёткому О’Брайену и неторопливо наклонилась. Багровое блестящее пятно, возникшее под Тимом, расползлось по полу.       Взгляд Зика сузился до одной яркой точки света. В ушах стояли учащённое, прерывистое дыхание и бешеный стук сердца. Боли практически не было, а та, что оставалась, с каждой секундой становилась всё менее значимой. Даже лёгкий дискомфорт вскоре стал ощущаться абсолютно чужим.       Он практически не понимал, что происходит, но одно знал наверняка:       «Мы облажались», — с этой мыслью тревога сдалась абсолютной апатии, а неконтролируемые глаза Иезекииля Бэнкса слиплись.