Зеркальные противоположности

Школьное утро всегда пахнет меловой пылью, выветрившимся парфюмом учительницы литературы и кофе из термоса завуча. Для кого-то школа — место встреч, смеха, живой суеты. Для меня это поле боя. Я сижу на первой парте, как всегда. Тетрадь разлинована идеально: каждая буква выведена, как будто от этого зависит моя жизнь. В какой-то мере так и есть — пятёрки для меня не просто оценки. Это мой пропуск к свободе. Учительница объясняет новую тему. Я ловлю каждое слово, конспектирую так быстро, что пальцы сводит, а голова гудит. В мыслях мелькают мелькают планы о будущем: университет, новые люди, новая жизнь. Новый я? Почти слышу в ушах, как в кампусе шумит весна. Почти верю. — Ну что, Ли Феликс опять лучший? — тянет чей-то ленивый голос с задней парты. Я вздрагиваю. Я узнаю этот голос из тысячи. Хван Хёнджин сидит, развалившись, будто весь класс — его личная территория. Учебники у него валяются на полу, а в руках он крутит ручку так, словно это нож. Его глаза — насмешливые, блестящие. И направлены прямо на меня. — У нас тут золотой мальчик, — продолжает он, и класс хихикает. — Учителя им, наверное, любуются, пока он пишет свои умные каракули. Я стискиваю зубы и стараюсь не поднимать взгляд. Но внутри всё пылает. Мне хочется повернуться, сказать что-то — хоть что-то. Но горло тут же сжимается, слова вязнут, язык становится чужим. Я знаю, что будет если я открою рот… — Я… я… — ком в горле душит меня, воздух рвётся короткими рывками. — Н-не… н-не… Класс взрывается смехом. Кто-то шепчет: «Опять заикается». Кто-то прикрывает рот ладонью, но я слышу, слышу всё… А Хёнджин улыбается. Но не доброй улыбкой —а той, которая режет хуже ножа. — Слабак, — бросает он, как плевок. Я опускаю голову так низко, что волосы закрывают лицо. Я чувствую, как уши горят. Веснушки на коже будто становятся ярче, крупнее — все смотрят только на них, смеются над ними, над моим голосом, над моей хрупкостью. Я делаю вид, что пишу. Хотя рука дрожит, образуя нечто похожее на буквы. В этот момент я ненавижу его. И люблю. С каждой клеточкой себя. Когда звонок наконец разрывает воздух, я чувствую облегчение, будто мне позволили выдохнуть. Я складываю тетради и почти бегу в коридор. Но шаги позади слишком знакомы. — Эй, — тянет он, догоняя меня. Я останавливаюсь, сжимаю ремень рюкзака так, что пальцы белеют. — Что, опять язык проглотил? — Хёнджин склоняется ближе, и запах табака ударяет мне в нос. Его глаза блестят. — Может, тебе врач нужен? Я молчу. Я не могу иначе. Если заговорю — снова услышу его недобрый смех. Он ждёт ответа, но потом толкает меня плечом и уходит, насвистывая что-то весёлое. Я смотрю ему вслед. И моё сердце бьётся так, будто внутри у меня целый рой птиц. Больно, унизительно, но… так живо. *** Иногда я думаю: если бы можно было стереть веснушки с моего лица — может, я стал бы другим человеком. Может, быть, я бы перестал быть мишенью для насмешек? Но я знаю: они никогда не исчезнут. Они навсегда со мной. На перемене я иду по коридору, держа книги у груди, словно щит. Я знаю, что должен пройти мимо класса, где обычно собирается Хёнджин с друзьями. Сердце уже колотится — я чувствую его присутствие. — Эй, ты, иди сюда! — голос режет слух. Я пытаюсь пройти мимо, но чужая рука вцепляется в ремень моего рюкзака, дёргает назад. Я чуть не теряю равновесие. Смех. Несколько пар глаз, ждущих зрелища. — Смотрите, какие пятна, — Хёнджин наклоняется, его пальцы касаются моего лица, как будто он стирает что-то с кожи. Он проводит по щеке, медленно, почти нежно, и это ещё страшнее. — Может, это грязь? Кто трогал? Толпа смеётся. Я замираю, в груди всё сжимается. Хочется исчезнуть, раствориться, стереть себя самого. — Оставь, — я выдыхаю, но голос звучит хрипло. Я хочу сказать громче, твёрже, но слова снова цепляются друг за друга. — По… по… по…ж-жа…луй-ста. Смех усиливается. И только он смотрит на меня с хищным блеском в глазах. Как будто ему мало. — Вот же слабак, — бросает он и толкает меня плечом. Книги падают на пол. Страницы раскрываются, тетради разбегаются в разные стороны. Я наклоняюсь их собирать. Никто не помогает. Они смотрят сверху вниз, как на цирковое представление. Толпа уходит вместе с ним. А я всё равно смотрю ему вслед. Сердце не слушается, не понимает, что только что было больно. Оно стучит так, будто я видел что-то прекрасное. Как будто это была ласка, а не издёвка. *** Дома тишина. Родители ещё не вернулись, и это лучшее время суток. Я сажусь за стол, раскрываю учебники. Я люблю этот момент — когда числа и формулы складываются в чёткий порядок, когда хотя бы что-то в мире подчиняется правилам. Но дверь хлопает слишком рано. Что-то снова щелкает в груди. Запах алкоголя накрывает квартиру, тяжёлый и липкий. Противный. Сначала крики — друг на друга. Потом доходит и до меня. — Ты хоть что-то делаешь для семьи? — отец, покачиваясь, хватает мою тетрадь. На обложке отпечатываются его пальцы. — Всё учишься, учишься… Толку-то? Всё равно ничего не выйдет. Мама смеётся нервно, словно поддерживает его. Её глаза мутные. Я молчу. Мне страшно. Если заговорю, снова начну заикаться, и они рассмеются. Снова. Как и они все. Всегда смеются. Я беру тетрадь обратно. В горле снова этот ком, тяжёлый и острый. Иногда мне кажется, что я не сын им. Я просто… лишний. Хотя раньше все было иначе! Я иду в свою комнату, закрываю дверь. Прислоняюсь лбом к окну. На стекле отражается моё лицо — бледное, с белыми волосами и россыпью веснушек. Они кажутся ярче, чем обычно. Как будто горят. Я закрываю глаза и представляю его. Хёнджина. Даже после всего, что было днём, я думаю о том, как он наклонялся ко мне, как его пальцы касались моей кожи. Это было унижение, я знаю. Но для меня это было первым прикосновением, которое я запомнил до дрожи. Я ненавижу себя за это. И люблю его ещё сильнее.