Хулиган с карандашом

Я ложусь на кровать и тянусь к подушке. Только тут я позволяю себе улыбнуться. «Хочешь ты этого или нет, Хёнджин… я всё равно буду любить тебя». И с этой мыслью засыпаю — тихо, прижимая к груди учебник, как будто он может защитить меня от одиночества. *** Будильник звенит слишком рано. В комнате холодно, на кухне слышатся звуки — родители всё ещё спят. Я стараюсь одеться тихо, чтобы не разбудить их, беру потрепанную временем сумку и выхожу. На улице прохладно. Воздух свежий, в нём нет запаха алкоголя и криков. Я иду в школу и всё время думаю: «а что, если сегодня он снова обратит внимание на меня?» Эта мысль пугает и греет одновременно. Я знаю: если он заметит, скорее всего, это будет очередное оскорбление. Но я всё равно хочу этого. Потому что даже его злость — это знак, что я для него существую. Я представляю, как он сидит на задней парте, закинув ногу на ногу, как его пальцы играют с карандашом или сигаретой. И сердце делает странный скачок — будто падает вниз, а потом поднимается вверх. Сегодня я снова увижу его. Сегодня он снова будет рядом. И даже если этот день снова будет полон боли и насмешек, я всё равно иду в школу с маленькой надеждой: может, хоть одним взглядом он покажет мне то, что скрывает за своей маской. *** Уроки прошли, как всегда, в одном и том же ритме. Я сидел на первой парте, отвечал, писал конспекты — и каждый раз чувствовал, как взгляд сам ищет его. Хёнджин был на своём месте, откинувшись на спинку стула. Он выглядел так, будто ему всё равно — на учителей, на уроки, на весь этот мир. Иногда он что-то чертил в своей тетради, и мне хотелось увидеть, что именно. Но стоило только задержаться взглядом чуть дольше, как он поднимал глаза и криво ухмылялся, словно говоря: «Ну что, нравится?» Я тут же отворачивался, краснея, и делал вид, что пишу формулы. Внутри меня переплетались два чувства: страх и восторг. Он мог одним словом унизить меня перед всем классом, но в то же время… я ждал этого слова. Любого, лишь бы оно было обращено ко мне. После звонка толпа выбежала в коридор. Шум, крики, смех — всё это всегда давило на меня. Я задержался, как обычно. Мне легче уйти, когда школа стихает, когда никому нет до меня дела. Сумка тянула плечо, шаги отдавались гулом по пустому коридору. Я направился к библиотеке, думая, что посижу там ещё часок за учебниками. И вдруг услышал звук. Скрип карандаша по бумаге. Настойчивый, рваный — как дыхание. Я замер. В школе после уроков редко оставались звуки, кроме шагов уборщиц или хлопков дверей. А тут… кто-то что-то рисовал? Медленно я подошёл ближе и заметил приоткрытую дверь кабинета рисования. Заглянул. И увидел его... Хёнджин сидел за последней партой, склонившись над альбомом. Его локти широко раскинуты, чёлка падает на глаза. Губы прикусаны — так, что тонкая полоска розового выделялась на красивом лице. Я впервые видел его таким. Без маски наглого хулигана. Карандаш двигался по бумаге быстро и уверенно. В каждом штрихе чувствовалась сила. Он будто рвал что-то изнутри и переводил в линии. Я не знал, что он рисует, но чувствовал: это не ерунда. Это его правда. Сердце моё билось всё быстрее. Я сделал шаг — пол скрипнул. — Кто здесь? — хриплый голос хлестнул, как удар. Я дёрнулся, хотел сбежать, но поздно. Его глаза встретились с моими. В эту секунду я замечаю рисунок. Всего на мгновение, но мне этого достаточно. На бумаге — лицо. Мягкие черты, светлые волосы, а главное… россыпь точек на щеках и переносице. Веснушки? У меня внутри всё замирает. Это… я? Хёнджин, уловив мой взгляд, захлопывает альбом. Так резко, что листы чуть не вырываются из пружины. Его лицо каменеет, будто он пойман на чём-то преступном. — Ты, — он прищуривается. — Подглядываешь? — Я… я не… — слова застревают, горло спирает, воздух рвётся рывками. — Я п-просто… Он поднимается. Медленно, с той ленивой хищностью, что всегда делает меня ничтожно маленьким. — Значит, золотой мальчик теперь шпионит за мной? Я пятюсь к двери. Но сердце бьётся так сильно, что кажется — оно выдаст меня громче любых слов. Я хочу что-то сказать, но боюсь: если начну заикаться, он снова рассмеётся. Он останавливается в шаге от меня. Его руки всё ещё испачканы графитом, чёрные следы на кончиках пальцев. Он держал ими карандаш, которым нарисовал веснушки. — Не говори никому, понял? — его голос низкий, почти рычащий. — Если хоть слово… Я киваю слишком спешно. Он смотрит на меня дольше, чем нужно. Слишком долго. В его глазах нет смеха. Но и тепла нет. Там что-то другое. Какой-то беспокойный огонь. Я выхожу в коридор, дыхание сбивчивое, ладони мокрые. Я должен бояться. Но в груди горит странное чувство. Он рисовал меня? Меня? С веснушками? И это знание кажется опасным секретом, который принадлежит только мне.   *** На следующий день всё будто возвращается на круги своя. Класс, шёпот, перешёптывания за спиной. Я снова сижу за первой партой, будто крепость из книг способна защитить меня. Но я не могу выкинуть из головы вчерашний день. «Хёнджин рисовал меня. Меня — с веснушками». Я не знаю, почему. Может, это была случайность. Может, он просто тренировался. Но каждая клеточка моей кожи горит от этого воспоминания. Из моих мыслей меня вырывает женский голос. Учитель математики вызывает Хенджина к доске. И это, как всегда, зрелище. Он выходит медленно, будто на прогулке. Кусок мела в его руках — словно оружие, которым он пользоваться не умеет. Хенджин стоит перед задачей, а на лице у него выражение скуки, холодного безразличия, почти насмешки. — Ну? — учитель поджимает губы. — Попробуй хотя бы начать. Хёнджин лениво чертит какую-то линию. И замолкает. Я вижу, как его плечи чуть напрягаются. Он не понимает. И не хочет показывать слабость. Класс начинает шептаться. Кто-то хихикает. И впервые я чувствую… его страх. Он стоит там, перед всеми, и я понимаю — он тоже ненавидит этот момент. Почти так же, как я ненавижу свои заикания и веснушки. Я не знаю, что на меня нашло. Рука сама тянется вверх. — Я… м-можно я п-помогу? — голос дрожит, но я всё же произношу. Учитель кивает, даже с облегчением. Я выхожу к доске, беру мел из руки Хёнджина. Наши пальцы едва касаются друг друга — и у меня по спине пробегают мурашки. Он смотрит на меня, как будто я только что сделал что-то невозможное. Я быстро пишу решение. Всё просто. Всё правильно. Учитель довольно кивает. — Вот видишь, Хёнджин? Иногда стоит слушать. В классе снова смех — но уже не надо мной. Хёнджин стоит рядом, молчит. Его губы сжаты в тонкую линию. Когда мы возвращаемся к партам, он вдруг шепчет мне на ухо, почти не открывая рта: — Думаешь, спаситель? Я вздрагиваю. — Я… я просто… — Заткнись, — он смотрит в окно, но голос его странно глухой. — Больше так не делай. Я опускаюсь на своё место. В груди пульсирует тревога и что-то ещё — тёплое, хрупкое. Он не рассмеялся. Не оскорбил. Не толкнул. Просто сказал «не делай». И для меня это звучит почти как признание. *** После уроков, в коридоре, он всё-таки останавливает меня. — Эй. Я оборачиваюсь. Его взгляд цепкий, но без привычного блеска насмешки. — Никому не говори про… — он чуть запинается, будто слово застревает, — рисунки. Понял? Я киваю. — Н-не скажу. Он смотрит ещё мгновение, будто пытается понять, можно ли мне верить. Потом отмахивается рукой и уходит. Я остаюсь один, с дрожью в руках. И впервые за долгое время чувствую, что между нами есть невидимая нить. Хрупкая, как паутинка. Но она тянется от меня к нему.