Боль

Дома тихо только снаружи. За тонкими стенами кухня гремит посудой, слышны голоса родителей — хриплые, пьяные, срывающиеся на смех и крики. Запах дешёвого алкоголя тянется в коридор, пропитывает воздух. Я закрываю дверь своей комнаты, но стены слишком тонкие, чтобы спрятаться. Я стою перед зеркалом. Тусклый свет лампочки сверху делает лицо ещё бледнее, чем оно есть. Белые волосы свисают на лоб. И — веснушки. Эти пятнышки на коже, которые раньше мне нравились. Теперь — ненавижу. Я провожу пальцами по щекам, будто могу их стереть. Снова. Сильнее. Ногти оставляют красные полоски, кожа горит, но пятна остаются. Веснушки смеются надо мной, как и они. Как он. В голове — голоса: «Пятна». «Грязь». «Урод». Я смотрю на своё отражение, и оно кажется чужим. Глаза, как у оленёнка, — но разве это кому-то нужно? Разве это может кого-то остановить от насмешек? Разве это может сделать меня любимым? Я шепчу себе: — Я н-н… не д-достоин… Голос ломается, слова срываются. — Я не достоин любви. Горло сжимает так, будто туда ввинтили гвоздь. Воздух не идёт. Я хватаю ртом пустоту, сажусь прямо на пол. — Хёнджин никогда не перестанет издеваться надо мной… — шепчу в колени. Слёзы падают на пол. Я не успеваю их вытирать. — Все меня ненавидят… все… — повторяю, пока слова не становятся звуками. Я обхватываю себя руками, раскачиваюсь. Внутри будто что-то трескается. С каждым вдохом — пустота. С каждым выдохом — боль. Мне хочется исчезнуть. Раствориться. Уйти туда, где никто не смеётся, где нет ни веснушек, ни голосов, ни него. Я ложусь прямо на холодный пол, щекой к линолеуму. Он пахнет пылью. Слёзы больше не идут. Я слишком устал. Смотрю на потолок, который расплывается от слёз. Закрываю глаза. И засыпаю. Весь разбитый, пустой. Один. *** Утро наступило слишком быстро. Сначала я не понимаю, где нахожусь. Глаза открываются, а перед ними — серый линолеум. Холодный. Память медленно возвращается. Я помню зеркало. Слёзы. Слова, которые я повторял, как заклинание. «Я не достоин…» Я сажусь, упираясь руками в пол. Голова гудит, веки тяжёлые. В груди будто пустая дыра. Я не спал, а провалился в небытие. Комната всё та же: тетради на столе, учебники, маленький мирок, в котором я учусь жить, чтобы не сойти с ума. Я подхожу к зеркалу, не включая свет. Лицо бледное, глаза опухшие, веснушки стали ярче. Я дотрагиваюсь до щёк — пальцы дрожат. Никогда не смогу их стереть. Никогда не смогу стать другим. Я глубоко вздыхаю, но воздух всё равно рвётся кусками. Горло всё ещё сжато, как будто я всю ночь кричал, хотя не издал ни звука. Я умываюсь холодной водой, стараясь смыть следы слёз. Смотрю в зеркало снова. «Урод» Руки сами собой берут расчёску. Я приглаживаю волосы, как делаю перед школой каждый день. Сумка — на плечо. Учебники — ровно сложены. Я выгляжу как идеальный ученик, «золотой мальчик». Тот, кого любят учителя и кто никогда не спорит. Только внутри меня — трещины. Одна сплошная боль. Я выхожу из комнаты. В квартире тихо, родители спят. Запах алкоголя густой, тяжёлый. Я стараюсь не дышать, пока закрываю дверь. На улице холодно, но этот холод — единственное, что сейчас приятно. Он будто отрезвляет, выгоняет из меня остатки ночи. Я иду к школе, глядя в асфальт, чтобы никто не смотрел на меня, не пересекался взглядом. Каждый шаг звучит в голове как мысль: «Сегодня я снова увижу его. Сегодня он снова будет рядом». И сердце всё равно делает скачок. Даже после всего, что он сделал. Даже после ночи, в которой я говорил себе, что он никогда меня не полюбит. Я поправляю ремень рюкзака, поднимаю голову. Передо мной — здание школы. В окнах уже мелькают лица. Слышен смех. Его смех. Я глубоко вздыхаю и делаю шаг. Внутри всё сжимается, но на лице — маска. Я — идеальный ученик. Я — тихоня. Я — тот, кого можно не замечать. Я открываю дверь школы, делаю глубокий вдох и вхожу. И снова — новый день. Новый удар. И новая надежда. *** Коридор шумел. Утреннее солнце пробивалось сквозь жалюзи, полосами падало на стены. Всё вокруг выглядело будто слишком ярким, слишком громким — и от этого хотелось спрятаться ещё сильнее. Я шёл, прижимая к груди книги. Хотел быть тенью. Никто не смотрит на тени. — Эй, звёздочка, иди сюда! — голос Хёнджина прорезал шум, как нож. Ленивый, тянущий, но в нём был приказ. Тот, от которого не убежать. Я замер. Пальцы вцепились в ремень рюкзака так сильно, что побелели костяшки. Его друзья тоже обернулись. Улыбки, подначки в глазах. Я знал: если сделаю вид, что не слышал, — они всё равно догонят. Ноги сами сделали шаг. Ещё один. Каждый шаг отдавался стуком в голове: не хочу, не хочу, не хочу. Мне страшно. Я подошёл ближе. Хёнджин сидел на подоконнике, вытянув длинные ноги, лениво перебирал зажигалку в пальцах. Его губы изогнулись в знакомой ухмылке. — Ну-ка, посмотрите, — один из парней шагнул ко мне и ткнул пальцем прямо в щёку. — Гляньте, какие пятна. Смех. — Может, он их маркером рисует? — другой наклонился ближе, будто разглядывал. — Чтобы казаться милым и невинным. Смех усилился. Горячий, давящий. Я чувствовал, как в горле всё сжимается. Нужно сказать. Нужно выдавить хоть слово. — От… о-о… о-от… — заикание сорвалось, как ножом по коже. Смех взорвался громче. И тогда Хёнджин сделал шаг. Он резко толкнул меня ладонью в грудь. Я не удержался. Книги вылетели из рук, тетради рассыпались по полу. Листы посыпались, как снег, в разные стороны. Мои формулы, аккуратные записи, страницы, на которые я тратил часы — всё растоптано их ботинками. — Смотри под ноги, урод, — голос Хёнджина холодный, резкий. Не тот, что я слышал у доски, когда он шептал почти заботливо. А тот, который знает вся школа. Голос хулигана. Я наклонился собирать тетради. Руки дрожали так сильно, что листы выскальзывали. Горло сжало, дыхание рвалось рывками. В глазах жгло, но я не позволил слезам упасть. Если я заплачу — они будут смеяться ещё сильнее. Смех друзей уже начал стихать. — Ну всё, хватит, — один из них толкнул Хёнджина в плечо. — Пошли, нас сигареты ждут. Они ушли. Шум их шагов растворился в коридоре. Только я остался на коленях, собирая смятые листы. В груди пустота и гул. Я думал, что вчера между нами что-то изменилось. Что он увидел меня хотя бы на миг. Но нет. Всё вернулось на место. Я — посмешище. Он — тот, кого любят, тот, кто топчет таких как я. И всё равно… сердце продолжало биться быстрее при взгляде на него. Даже когда боль прожигала грудь. Даже когда я хотел исчезнуть. Хёнджин. Моя боль. Моё солнце. Моё наказание. *** Остальные уроки прошли, как в тумане. Я постоянно ловил косые взгляды на себе. Руки дрожали. Хотелось домой. Но не туда, где пьющие родители и куча проблем. А туда, где я буду нужен, там где любовь… *** Дома было привычно тихо и грязно. В коридоре валялись пустые бутылки, а с кухни тянулся запах алкоголя и несвежей еды. Родители сидели за столом, не замечая меня — а я больше не пытался напомнить о себе. В своей комнате я сразу закрыл дверь. Снял сумку и тяжело опустился на кровать. Но сидеть спокойно не получалось. Внутри все разрывалось от боли, обиды, безысходности. В голове снова и снова звучал его смех, смех одноклассников, фразы про мои веснушки. Слова будто впечатывались в кожу. Я встал и подошёл к зеркалу. Лицо отражалось чётко: растрепанные волосы, грустные усталые глаза — и россыпь пятнышек на щеках и носу. — Убрать… — крикнул я. Руки потянулись к полке. Я нашёл мамин тональный крем. Запах косметики ударил в нос. Я намазал его на пальцы и стал размазывать по щекам. Слой за слоем. Но веснушки всё равно проступали. Злость и отчаяние смешались. Я стал тереть сильнее, размазывая крем ладонями, пока кожа не покраснела и не загорелась от боли. Щёки горели, губы дрожали. В горле всё сжималось. — Исчезните… исчезните… — отчаянно шептал я, вдавливая пальцы в кожу. Глаза наполнились слезами. В отражении — лицо красное, заплаканное, замазанное кривыми пятнами крема. Веснушки никуда не делись. Они были здесь. Они всегда будут здесь. Я всхлипнул и резко отстранился от зеркала. Сил больше не было. Я бросился к столу, вытащил учебники, разложил их. Страницы с формулами, аккуратные записи — они были моим спасением. Я стал писать, решать задачи, выводить символы, будто от того, насколько ровной будет каждая цифра, зависела моя судьба. И постепенно… сердце стало биться тише. Слёзы высохли. Учебники снова стали стеной между мной и жестоким миром. Я спрятался за ними, как всегда. И только там смог дышать, доказать себе, что я чего-то стою. *** Будильник звенит слишком рано. Я открываю глаза и чувствую: кожа на щеках горит. Подхожу к зеркалу. Красные пятна, раздражённые полоски, следы ночного крема, который я так яростно втирал. Веснушки всё равно проступают сквозь толстый слой. Их невозможно спрятать. Я умываюсь ледяной водой, снова пытаюсь аккуратно нанести слой косметики. Получается плохо. Кожа воспалена, выглядит болезненно. Но у меня нет выбора — я должен выйти из дома. На кухне родители всё ещё спят. Я тихо беру сумку, закрываю дверь за собой и иду в школу. Утро прохладное. Я стараюсь дышать глубже, чтобы хоть немного очистить голову. Но внутри всё равно гул. Я сжимаю ремень сумки и повторяю себе: «никто ничего не заметит, никто не спросит». *** В школе шумно, как всегда. Снова толпа одноклассников, смех, крики. Я прохожу мимо, стараясь раствориться. И вдруг чувствую на себе взгляд. Я поднимаю глаза — и встречаю его. Хёнджин сидит на подоконнике, как и вчера, с закинутой ногой, сигарета спрятана в руке. Его глаза лениво скользят по толпе, пока не останавливаются на мне. И я замечаю: он не ухмыляется. Не бросает остроту. Он смотрит прямо в лицо. Я знаю, что вижу в его взгляде — он заметил. Красноту. Следы. Может быть, даже понял, что это не случайно. Секунда. Его губы чуть дернулись, будто он хотел что-то сказать. Но он не сказал. Он откинулся на спинку, перевёл взгляд на друга и засмеялся так, как будто ничего не произошло. Но я уже не мог дышать спокойно. В груди смешались страх и странное чувство… будто он всё-таки увидел меня. Настоящего.